Восстание рыбаков в Санкт-Барбаре. Транзит. Через океан

Движение между островом и Санкт-Барбарой значительно сократилось, на пароходах боялись новых беспорядков. Однако, в общем и целом, жизнь продолжалась. В порту для парусников рыбачьи лодки стояли на своих местах точно в таком же порядке, в каком рыбаки оставили их после троицына дня. Правда, они больше не сверкали чистотой, какая-то вялость и апатия, подобно болезни или горю, снедали их мощные тела изнутри.

Но вот на стенах пароходной конторы появилось объявление, гласившее, что Компания объединенных пароходств «Бредель и сыновья» заключила с рыбаками Вика, Бле, Эльнора и др. контракт, согласно которому прежние тарифы остаются в силе, но повышаются рыночные цены на рыбу. Рыбаков Санкт-Барбары призывали принять этот тариф. Объявление было наклеено на ту самую дверь, которую рыбаки взломали. Ее укрепили железными планками, словно сейф, а в конторы компания посадила дюжих молодцов. Рыбаки объявление сорвали. Они ни дома, ни промеж себя ни словом не поминали ни о предложении компании, ни о вероломстве окрестных рыбаков. С вечера стало известно, что окрестные явятся наутро и что выход отложен на два дня. На следующее утро рыбаки Санкт-Барбары в полном составе явились на Рыночную площадь. Рыбаки из других деревень прибыли все вместе к назначенному сроку. Они, возможно, предполагали, что санкт-барбарцы присоединились к новому соглашению, и только по дороге узнали, как обстоит дело. Их лица не отличались от лиц местных рыбаков, предстоящий выход в море не рассеял их угрюмости. Они кивали местным и заговаривали с ними: то, что те не присоединились и продолжают стоять на своем, это, мол, их дело. Но когда отбывающие рыбаки устремились к судам, местные расступились и оставили им такой узкий проход к пирсу, что тем пришлось пробираться как сквозь строй. Они оглядывались по сторонам, в их взглядах появилось что-то неподвижное, хмурое. Между тем местные все больше оттесняли их от пирса в сторону тропы, ведущей вверх, к домам. Приходилось кулаками прокладывать себе дорогу. Но кулаки имелись и у местных, и пришлые разглядели, что в кулаках у тех зажаты не большие пальцы, а ножи. Тут пришлые насторожились, они начали оглядываться на своих и сбиваться в кучу. Но тогда и местные начали стягиваться вокруг них в железное кольцо, нашпигованное изнутри кулаками и ножами. Пришлые напирали, но кольцо сжималось все туже. Все это происходило в абсолютной тишине, не слышно было ни сопения, ни сердитых возгласов. Наконец местные отступили. Сомкнув ряды, они, не оглядываясь, зашагали вверх. И только тогда посреди площади раздались крики о помощи и проклятья.

На следующий день отплытие не состоялось: большинство пришлых рыбаков — избитые и раненые — остались в Санкт-Барбаре. Остальные вернулись домой.

Между тем внизу по-прежнему шла выгрузка и погрузка. Дело в том, что рыбачьи домишки стояли на отлете, среди рифов, далеко от домов остальных жителей, которые, как всегда, продолжали работать в порту и не желали ничего другого, как делать обычную работу и, как обычно, спать, голодать и хотеть есть.

На третий день после несостоявшегося выхода на площади был вывешен новый указ с полицейским штемпелем порта Себастьян: согласно указу, жители Санкт-Барбары призывались выдать властям осужденного в Себастьяне Иоганна Гулля, который, по имеющимся сведениям, скрывается в Санкт-Барбаре. Гулль сидел у Дезака, когда пришедшие рыбаки сообщили ему эту новость; последнее время Гулль ждал и боялся этого известия, но теперь вздохнул с облегчением: стало быть, дошло и до этого. В тот же день четверо рыбаков были задержаны и сданы в полицию. Эльнорцы опознали тех, кто, приставив нож к горлу, угрожал их товарищам, собиравшимся выйти в море. Говорили, что отплытие окончательно назначено на понедельник и будет проведено во что бы то ни стало.

Женщины напоследок еще получили в кредит понемногу жира, сахару и бобов, но вот уже три дня, как Дезак закрыл лавку. Считанные пфенниги, которые приносил ночной улов, уходили на те же лодки и рыболовные снасти. На рынке рыбу отдавали, можно сказать, задаром; над столами и даже над крышами носился приторный гнилостный запах ухи, сваренной без жиру и почти без соли. Женщины недоумевали, глядя на сыпь, появившуюся у детей без боли и температуры, но с сыпью обстояло так же, как с арестом Нера. Мать первого ребенка испугалась, но, когда то же самое постигло и других детей, с этим уже мирились, как с неизбежностью.

Дни тянулись долго, непривычно долго, светлые дни на суше. Мужчины все так же торопились встать из-за стола или вскочить с постели, точно им было недосуг, точно они считали излишним тратить время попусту. Они уже сообщили в контору свое решение: не выходить в море иначе как на новых условиях.

Тем временем полк Кеделя был с острова Маргариты переброшен в Санкт-Барбару. В первую ночь для солдат освободили склады, а потом поставили их строить бараки в утесах. Прибытие полка вызвало в порту необычное оживление. После окончания рабочего дня площадь кишела народом, было светло и шумно.

Гулль сидел с женой Кеденнека за столом, он обычно работал с мужчинами, но сегодня вернулся раньше. Остальные еще задержались, дети спали. Мари Кеденнек молча следила за тем, как он ест. Он поднял глаза и увидел, что она смотрит на него с ненавистью. То ли она ненавидела его потому, что считала виновником восстания, но от такой костлявой, изъеденной нуждою женщины вряд ли можно было этого ожидать; то ли ей нужно было кого-то ненавидеть — младший ее угасал, а обоим старшим докучала сыпь; а может, и просто так, без всякой причины, в другое время и при других обстоятельствах она точно так же бы его ненавидела. Во всяком случае, ненависть можно было обнаружить только в ее глазах, в крошечных, чуть заметных точечках; никогда не стала бы она выказывать свою неприязнь ни перед самим Гуллем, ни перед Кеденнеком, ни перед Андреасом да и ни перед кем другим.

Когда Гулль поел, она встала и сбросила чепец; обычно она позволяла себе это лишь в укрытии, за перегородкой; видно, что-то в ней надломилось, и она сделала это машинально, стоя посреди комнаты. Гулль считал Мари Кеденнек уже не первой молодости, а у нее оказались вовсе не седые волосы, а густая каштановая копна. Он опешил и даже устыдился, словно увидел что-то недозволенное. Но тут спохватилась и женщина, накинула платок и легла спать. Гулль ушел из дому.

По дороге ему повстречалась Дезакова Мари. А он-то считал, что она давно уехала, как прошлым летом.

— Вот еще! С какой это стати мне уезжать! Да стоит мне только спуститься в дюны! Ведь все и дело-то в солдатах, а они нынче здесь, в Санкт-Барбаре.

— Так вот, значит, ты какая! А ведь зимой что-то из себя строила. Тогда, в том случае с Бределем, ты его как следует отругала.

— Ясно, тогда отругала, а нынче предпочитаю язык за зубами держать, — возразила Мари. — Мне-то ведь терять нечего, а от тебя не шибко разживешься.

Ранним утром вся деревня, мужчины, женщины и дети, высыпала в порт, чтобы помешать отходу «Мари Фарер». Поскольку пароходство обратилось к префекту и заручилось его обещанием при любых обстоятельствах содействовать выходу судна, полку Кеделя был отдан приказ на всякий случай нести в порту охрану. Солдаты выстроились вдоль пирса. Жители Санкт-Барбары сгрудились на Рыночной площади. Только что взошло солнце, дул сильный ветер, прибой нарастал, и, сколько ни собралось народу, слышно было, как шумит море. Чем больше ярился ветер, тем веселее прыгали огоньки, которыми он кропил порт и крыши, и тем угрюмее становилась тишина. Внезапно чей-то голос в порту выкрикнул угрозу по адресу «Мари Фарер». Несколько горластых мальчишек подхватили этот выкрик, обрадовавшись случаю тоже подать голос.

Толпа постепенно подвигалась к порту, пока оттуда кто-то зычно не гаркнул: «Стой!» Движение остановилось. Но тут группа рыбаков, сомкнувшись, стала медленно продвигаться вперед. Было решено при любых обстоятельствах помешать выходу судна. У них, собственно, намечался другой план — задержать шхуну у мола рыбацкими лодками; то, что они делали сейчас, было бессмысленно. Трап на «Мари Фарер» был еще не убран, что-то еще грузили на судно. Как раз перед трапом стояли навытяжку двое солдат, одинакового роста, одинаковой осанки, ни дать ни взять родные братья. Справа и слева вдоль шхуны стояло друг за другом еще несколько рядов солдат. Многие из них были знакомы рыбакам по острову Маргариты и по трактирам. Но сейчас лица их окаменели и глядели отчужденно. Быть может, все это весьма сомнительно и недостоверно, быть может, никогда рыбаки с этими солдатами не выпивали — несомненно и достоверно лишь то, что они здесь стояли. И снова: «Стой!» На этот раз рыбаки остановились. Был среди них и Кеденнек. Он глаз не сводил с солдата перед трапом, который как раз вскидывал винтовку. Этого он определенно знал. Он, Кеденнек, в точности знал, где он видел это юношеское загорелое лицо. Кеденнек продолжал идти вперед, как было условлено, не слишком медленно, непривычно мелким, пружинистым шагом. Он ощущал в спине странное чувство обнаженности и понимал, что другие остановились и он идет один, понимал, что этот солдат в него выстрелит. Упал он посредине меж солдатами и рыбаками, примерно метрах в восьми от своих. Всю свою жизнь Кеденнек думал лишь о парусах да о моторах, о промысле да о тарифах, но на протяжении этих восьми метров у него наконец достало времени подумать обо всем. В голову ему пришли все те мысли, какие создана вместить голова человеческая. Он подумал и о боге, но не так, как обычно думают, что его нет, а как о ком-то, кто его покинул.

Рыбаки на «Мари Фарер» заволновались. Они потребовали, чтоб их спустили на берег. Их хотели задержать силой. Но они изменили свое решение и настаивали с упорством, которое при данных обстоятельствах было бесцельным и бесполезным. Капитан, незнакомый в этих местах человек из соседнего округа, еще более неразговорчивый, нежели местные жители — он скупился даже на звуки в отдельных словах и цедил сквозь зубы одни лишь гласные, — капитан молчал — из опасения, как бы с ним не расправились. Да и среди солдат стало заметно некоторое смятение. Однако солдаты с «Мари Фарер», бесстрашно протиснувшись через передние ряды, выбрались на площадь. Местные рыбаки глядели на них не шевелясь. Как вдруг один из пришлых резко повернулся: Франц Кердек из Эльнора, тот самый, в чьей хижине Гулль и Андреас побывали прошлой зимой. Все взоры невольно приковались к нему, следя за каждым его движением. Он делал нечто непонятное: стал обшаривать свою куртку и штаны сверху донизу, словно искал что-то. Даже солдаты, которые в эти минуты общей растерянности и оцепенения охраняли пустое судно, следили за его движениями. Но наконец, словно уразумев, что ищет Кердек, пришлые рыбаки круто повернулись и так резко и неожиданно кинулись на охрану, что несколько солдат были сбиты с ног и сброшены с пирса в воду, прежде чем успели сообразить, что случилось.

Прошло еще несколько минут, и только тогда прозвучали два выстрела, а за ними еще с полдюжины кряду. И больше ничего. Тем временем ветер разыгрался не на шутку. Он был так порывист и неудержим, что даже рыбаки, зажатые в толпе, должны были ощущать его на затылке, и даже раненые, валявшиеся под ногами у напирающих сзади, должны были его почувствовать.

Мальчуганы, примостившиеся на верхних ступеньках домов, чтобы все увидеть, внезапно вскочили на ноги, запрыгали и принялись пронзительно свистеть. И так свежа и радостна была сила ветра, отрывавшего от тяжелого солнца клочки света и гнавшего их перед собой, что, казалось, он отрывал звонкие выстрелы от чего-то тяжелого, мрачного и с легкостью уносил их прочь.

Андреас провел половину ночи и весь день в лодке. Он, как обычно, пристал не в гавани, а ввел лодку в небольшую бухточку среди рифов и оттуда полез наверх. Дома никого не было, ребенок лежал в своей корзине, немой, иссохший, но все еще живой. Андреас вынул его из корзины и стал с любопытством разглядывать. Он был, в сущности, рад, что никого не застал и что может внимательно рассмотреть это дитя, точно принимал в нем особое участие, о котором никто не должен подозревать. Но вскоре он спохватился, что даже дети еще не вернулись домой. Он хотел уложить ребенка в корзину, но что-то словно помешало ему и он с младенцем на руках подошел к двери.

Его поразила безлюдность дороги и окружающих домов; что-то необъяснимо тяжелое в воздухе, какой-то смутный шум или что-то иное, невнятное, подсказало Андреасу, что внизу, под небом его деревни, творится нечто необычайное. Ноздри его расширились, и он почувствовал укол в сердце — опять что-то прозевал! Он вошел в комнату, чтобы уложить ребенка, но тут раздались торопливые детские шаги. Сынишки Кеденнека вбежали в дом и, еле переводя дух от усталости, крикнули:

— Папу несут!

Андреас покачал головой, но тут подошли еще люди, двое рыбаков внесли Кеденнека, за ними следовала его жена. Мари Кеденнек отдернула полог, закрывавший боковушку, и помогла уложить мужа. Мужчины отошли в сторону, но остановились у двери, должно быть, считая неудобным сразу же уходить. Вошло несколько женщин, они без церемоний сели за стол. Мари Кеденнек вытерла стол и подсела к ним. Андреас все еще стоял, держа на руках ребенка. Ему ужасно захотелось чего-то радостного, светлого. Мари Кеденнек внезапно встала, гневно выхватила у него ребенка и уложила в корзину. И, словно это было сигналом для прощания, все встали и ушли.

Мари Кеденнек поставила на стол тарелки и еду. Андреас ей помогал. Он был в отчаянии, но, как свойственно молодости, сердился на тяжесть, камнем сдавившую сердце, и жаждал уйти и снова почувствовать легкость и беззаботность. Покончив с домашней работой, Мари Кеденнек забралась в боковушку и легла рядом с мужем, так же как вчерашней да и любой прошедшей ночью.

— Счастье твое, что направился в Санкт-Барбару, а не в Санкт-Бле, — там тебя бы давно выдали, но уже теперь ищут вовсю, везде висят объявления.

Гулль рассмеялся.

— Тут уж не до смеха! Тебе надо выбираться отсюда. В Санкт-Барбаре будут и без тебя продолжать начатое. Да ведь дело-то, можно сказать, дышит на ладан. Я знаю ребят, которые ночью свезут тебя в Роак. А там постарайся смыться куда подальше. Ты говоришь, кабы в Эльноре и Бле не подкачали, все было бы в порядке. Но то-то и есть, что там подкачали: одно дело Санкт-Барбара, другое — Бле. Этой же ночью отправляйся в Роак.

Все неотрывно глядели Гуллю в рот. А он молчал и только через стол потянулся к окну. Эта крестовина скрепляла печатью все, что было дорого ему на свете. Там, снаружи, солнце окуналось в море, роились облака, вдали скользил пароход, он, быть может, держит курс на Алжир. Гулль повернулся и ногтем вдавил в стол царапину. Рыбаки не спускали с него глаз. Там, снаружи, убегало по морю второе лето, сердце у него защемило, но он не мог оторваться от этой точечки суши.

Он сказал:

— Я остаюсь!

Слушатели облегченно вздохнули. Хорошо, что он остается, значит, все в порядке.

Когда Гулль поднимался наверх, он наткнулся на Мари.

— Хочешь или не хочешь?

— Нет!

— Почему же нет?

— Потому!

Голос ее звучал глухо, она скользнула мимо. Он мог бы в одну или две хватки опрокинуть ее на стол, ее шея, ее голос, ее бедра ждали этого. Но Гулль прошел мимо, сегодня ему было не по себе, им владела растерянность, руки его расслабленно свисали вниз.

Он рано улегся, снова в своем старом логове. Он не спал, а прислушивался к тому, что происходит рядом. Мари вернулась, стучали сапоги, шуршало одеяло, хлопала дверь. Гулль с отчаянием в душе прислушивался к шорохам любви. Порой он думал о смерти, и она ужасала его, порой оставляла равнодушным, порой казалась желанным приключением, которое невозможно пережить достаточно юным и с достаточным запасом сил. Сейчас же смерть представлялась ему как невозможность еще раз переспать с женщиной. Гулль метался в постели. Он был бы уже в Роаке, если б решился уехать. Он прислушался, рядом все стихло. Наводненный тишиною домик на дюне покачивался на ветру, который в эти дни дул даже при отливе. Внезапно он задумался над тем, кто из местных рыбаков согласился бы теперь наняться на «Мари Фарер». За этими мыслями и застиг его сон.

Поздно вечером, когда никто из рыбаков уже не слонялся по берегу, в гостиницу явился Франц Бруйк и пожелал увидеть представителя пароходства. Он сообщил, что сам он, сын его и деверь готовы отправиться на промысел. Он может привести и кое-кого из деревенских, получится целый экипаж. Надо же наконец пробить стену, здешние сумасброды до того запутались, что даже при желании неспособны разделаться с этой историей. Представитель смерил Бруйка удивленным взглядом и сказал, что передаст его предложение в порт Себастьян. Бруйк, весьма довольный, пошел домой. Семейство Бруйков, которому, естественно, последние недели дались не легче, чем другим, все еще выглядело как шарики различных размеров, только тут и там в шариках появились вмятины.

Кеденнека два дня спустя предали земле. На кладбище, где хоронили всех без разбору, был огорожен особый участок для тех, кто погиб в море, здесь были настоящие могилы и надгробия. Однако Кеденнеку тут места не нашлось — ведь он погиб не в море. Вечером в доме Кеденнека снова собрался народ, пришли и женщины и сели за стол. Пришел в знакомую комнату и Гулль. Он старался не попасть на глаза хозяйке. Но когда она все же его увидела, глаза ее остались все так же пусты и сухи. Мари даже удивило, что Гулль ходит как убитый, словно потерял отца. Гулль никогда не мог понять, что общего у Кеденнека с этой комнатой, с женой и детьми. Кеденнек был старик по сравнению с ним, Гуллем. Но он мало что повидал на свете и ничто не казалось ему таким убедительным, как слова Гулля; вот он очертя голову и ухватился за первую подходящую возможность бежать из своей лачуги, от жены и детей. Гости досиделись до того, что в комнате совсем стемнело, очертания расплылись, и только чепцы женщин казались опустившейся в воздухе птичьей станицей.

Внизу, на дверях конторы, было вывешено объявление: желающие могут являться для зачисления на «Мари Фарер». Кто-то сорвал его, повесили другое, и его постигла та же участь. Солдаты все еще ставили в дюнах бараки. Поговаривали, что весь полк будет с острова перемещен в Санкт-Барбару. Погода изменилась, низко нависло небо, и дождь поливал море.

Ребятишки Кеденнека высохли в щепку, их головы на тоненьких шейках заваливались сами собой. Когда мать ставила перед ними тарелки, они поворачивали ложки и вгрызались в черенки. Мать не жалела уговоров и плюх, но мальчики, клоня свои жалобные шейки, продолжали грызть ложки. Когда вечерами им ставили на стол тарелки, они начинали плакать, и то же самое утром и к обеду. Мари убирала полные тарелки, но, когда пыталась убрать и ложки, дети хватали их и вгрызались в них зубами. Мари Кеденнек с нетерпением ждала Андреаса — может, он что придумает, однако Андреас целые дни проводил в море, а воротясь домой, удирал наверх, в трактир. Там было полно. Пусть дети хнычут, пусть жены выскребывают тарелки, здесь они далеки от всего этого, здесь они, точно в какой каюте, в своей тесной компании; некоторые от них, правда, отстали — человек не то восемь, не то десять — и больше не появлялись. Здесь говорили о восстании, сколько еще оно может продержаться, и в будущем ли году или в последующие годы присоединятся к ним остальные. Ибо того, что восстание провалилось, они уже не скрывали — здесь, в этих четырех стенах. Они советовали Гуллю скрыться, просто чудо, что его еще не забрали. Но Гулль только смеялся в ответ, ему нравилось, когда это говорили, он был рад лишний раз посмеяться.

Позднее, когда большинство расходилось и только немногие, не решаясь спуститься вниз, располагались тут же, на столиках, Гулль обнимал Андреаса за плечи. Они забивались в угол, рядышком, как тогда зимой, в распадке. Гулль что-то тихонько рассказывал юноше. Он говорил не о выходе на промысел и не о Санкт-Барбаре; он живописал ему другие места и страны, вместе они въезжали в порт, по сравнению с которым Себастьян был жалкой дырой. Гулль рассказывал горячо и торопливо — так повторяешь что-то про себя, чтобы не забывалось. Он видел, что Андреас слишком устал, чтобы слушать, но продолжал говорить.

Андреас с молодым Бруйком плыли в одной лодке. Бруйк был разбитной малый, Андреас издавна к нему благоволил. Он был неистощим на песенки и анекдоты, Андреас же охотно смеялся.

— Послушай, — сказал он вдруг Андреасу в спину. — На следующей неделе мы выходим в море — я, отец и еще такие-то. Давай присоединяйся, нам одного не хватает.

Андреас не сразу его понял и некоторое время размышлял. Он бешено заработал веслами, но так ничего и не ответил. И не обернулся: таким образом, ни молодой Бруйк, да и вообще никто на свете не видел, какое Андреас при этом предложении сделал лицо.

Мари Кеденнек как раз уносила суп, когда вернулся Андреас.

Мальчики жевали ложки.

— Ты что-нибудь принес? — спросила она Андреаса.

— А что я должен был принести? — удивился тот.

Мальчики отложили ложки и уставились на него. Андреас прошел мимо них к корзине и пальцем пощекотал младенца. Когда он обернулся, все трое уставились на него черными, как дырки, глазами. У Андреаса пропала всякая охота оставаться в этой комнате. Он побежал наверх. Но и там не было ничего утешительного. Тогда он устремился на Рыночную площадь и на углу, у дома Неров, где дорога ведет к дюнам, увидел несколько женщин. Они сидели рядком и болтали. С ними была Мари Кеденнек. Андреас удивился. Он хотел прошмыгнуть мимо. Но Мари Кеденнек схватила его за руку. Андреас насупился и отстранил ее, как не раз делал Кеденнек. Мари Кеденнек опустила голову. Андреас зашагал дальше, и тогда она его окликнула:

— Андреас!

Андреас остановился.

— Послушай, Андреас, в среду наши выходят в море, — сказала она, и голос ее прозвучал непривычно вкрадчиво, точно у юной девушки. Андреасу сделалось противно: вот так она, должно быть, улещала Кеденнека, лежа с ним под одеялом. — Там одного не хватает, можешь отправиться с ними.

Андреас локтем двинул ее в грудь.

— Вы с ума сошли, Мари Кеденнек! Ступайте к черту и хнычьте ему в подол, если вам плакать хочется.

— А как же дети? — протянула Мари Кеденнек своим глупеньким, вкрадчивым девичьим голоском.

— А мне какое дело! Они-то по крайности прожили дольше, чем наш малыш, дома.

И пошел. Тут Мари Кеденнек и вовсе разревелась.

— Слыхали? — твердила она сквозь слезы. — Он не поедет, я сразу вам сказала, что он ни в какую не поедет.

Андреас снова оглянулся. Но на Мари он ноль внимания, а обратился к остальным женщинам:

— Так, значит, в среду?

— Да.

— «Мари Фарер»?

— Да.

И Андреас пошел.

Вечером он рано вернулся домой. Достал рабочую одежду Кеденнека и принялся ее латать. Мари подсела и стала помогать ему. Они не обменялись ни словом. Затем Андреас отправился в контору — за авансом. Он отнес его домой и к ужину как следует поел настоящего сала.

При отходе судна опять несли караул солдаты, но им не пришлось ничего охранять. Никто не пришел, даже родичи отбывающих, — из страха перед односельчанами. Жители Санкт-Барбары отнеслись к уходу судна так, точно это не имело к ним никакого отношения; они слышать об этом не хотели и не обсуждали меж собой. Когда в тот день им встречались дети ушедших на промысел, они так же не замечали их, как если б наткнулись на котят.

«Мари Фарер» еще не миновала Роак, как произошло крушение, от которого едва не затонула шхуна со всем экипажем. Все же, хоть и в аварийном состоянии, ее удалось доставить в порт, а также спасти трех-четырех членов экипажа. В течение нескольких часов оставалась неясной причина катастрофы — то ли мотор отказал, то ли шхуна наскочила на Роак, то ли еще что. Знатоки утверждали, что на этом месте подобной катастрофы с «Мари Фарер» не должно было случиться, что тут не обошлось без злого умысла. К вечеру о крушении говорила уже вся деревня, жены пострадавших были вне себя от горя. Они, правда, и всегда-то провожали мужей с недобрыми предчувствиями, но наступившее лето не допускало таких мыслей. На сей раз уверенность пришла уже вечером. Женщины жадно впитывали сообщения. Для того, кто отчаивается, лучше иметь дело с чем-то более осязаемым, чем господь бог. К тому же и в отношении деревни предпочтительнее было пострадать от удара, которым судьба сразила их во имя самой деревни.

Одним из трех спасенных был Андреас. Когда жена Кеденнека узнала о несчастье, она была уверена, что парень погиб. Это несчастье было, по сути, ужаснейшим позором. Она потеряла юношу, которого любила больше, чем своих детей. Да еще на таком ошельмованном судне. Она думала о женщинах, чьи сыновья и мужья уплыли на нем. Никого она не ненавидела так люто, как этих женщин. Она прогнала детей, уложила младенца и заперлась. А сама села за стол и, ухватив обеими руками завязки чепца, уставилась перед собой невидящим взором.

Вечером принесли Андреаса. Он еще дышал, хоть на нем живого места не осталось, его бил озноб. Мари Кеденнек уложила его в боковушке и растерла водкой. А потом снова села за пустой стол. Андреас ни словом не обмолвился о случившемся. Он только иногда ударял ногой о стену. Мари Кеденнек снова ухватила завязки чепца. Теперь, когда беда миновала, позор жег еще сильней.

Как вдруг среди ночи раздался голос Андреаса:

— Встань, натри мою одежду маслом, собери все, что у тебя осталось, сало и водку, и кеденнекову одежду тоже — мне надо уходить!

Жена Кеденнека слушала его в испуге. Андреас не проронил ни слова больше, он поднялся и зашлепал по полу босиком. В первые минуты она подумала, что он бредит, но потом все поняла. Андреас между тем начал рассказывать:

— Мне сразу же пришла эта мысль. Это оказалось проще простого. Все представлялось куда сложнее, а понадобилась лишь отвертка да пила. Проще простого. Хорошо, что все слышали, как ты меня упрашивала, когда ты вдруг пала духом. Ты при всех заплакала, и можно было подумать, что я сдался на твои просьбы, — это получилось удачно. Правильно это было или неправильно, теперь уже толковать нечего — мы дали наверху у Гулля слово не выпускать в море ни одно судно. Это я и сделал. По дурацкой случайности сам я остался жив, я на это не рассчитывал, но раз уж так вышло, спущусь-ка я вниз, в рифы, как тогда Кердгиз, меня, конечно, вскорости найдут и повесят, но недельки три авось продержусь, лишь бы не было сильных приливов. А ты ступай наверх к Мари, на нее никто не обратит внимания, скажи ей, пусть через несколько дней сунет в круглое отверстие над овечьим лазом — она знает — какую-нибудь жратву, и пусть делает это регулярно. Она девка ловкая, может, когда и переспим, и пусть стащит для меня у своего старика водки — а теперь дай сюда узелок.

Ночь была темная, ни зги не видно, они ощупью двигались по комнате, собирая вещи, им не хотелось зажигать свет. Андреасу было ясно: Мари Кеденнек поняла все, что он ей наказывал, она не была ни разиней, ни тупицей; возможно, на его месте она поступила бы так же. Но с ее любовью к нему кончено. Таких, как он, не любят. Таких, как он, сторонятся все четыре стены этой халупы, сторонятся тарелки на столе. Ее ребятишки с их мягкими животиками, ссохшийся сосунок — все это от него отошло. Ужасно, что именно с ним должно было такое случиться. Он был весельчак, каких мало, и, возможно, остался таким и сейчас. Он охотно насвистывал и смеялся, он и сам замечал, что, когда смеется, лица окружающих смягчаются; он и сам с удовольствием слышал свой смех и даже смеялся врастяжку. Может, потому, что он рано лишился матери, ему хотелось, чтоб его любили. Мари Кеденнек частенько драла его за уши — взрослых мальчиков не годится ласкать. Ему нравилось, что она дерет его за ухо, нравилось и теперь. А сейчас он уже никому не мил, и это было горько.

Он снова натер тело водкой и оделся. Мари Кеденнек связала узелок и положила на стол. Андреас взял его и осторожно отодвинул дверной засов.

— Желаю тебе и ребятам всего самого хорошего, — сказал он печально. — Если б даже родители мои остались живы, они не могли бы относиться ко мне лучше, чем оба вы за последние годы. Когда тебя спросят, скажи, что спала и не слышала, как я уходил.

С минуту в комнату задувал ветер, весь дверной проем полнился сладостно-соленой весенней ночью. Андреас осторожно прикрыл снаружи дверь.

Мари Кеденнек снова села за пустой стол. Она снова схватилась за завязки чепца. В боковушке захныкал младенец. Мари выпустила из рук завязки и кулаками закрыла уши.

Если б Андреас не бросился в первое попавшееся убежище, ему, быть может, удалось бы спастись; его не так скоро стали разыскивать, как он предположил со страху. Прошло больше недели, прежде чем в серый густой деревенский воздух просочилась правда. Деревня затаила ее, как семья скрывает от сторонних глаз свой позор и свою беду. Было назначено следствие, префект самолично явился в Санкт-Барбару. Он передал Кеделю все полномочия. Кедель вывесил приказ: «Строго воспрещается без особой надобности вечером появляться на Рыночной площади». Таким образом, треугольник в рифах был отрезан от нижней Санкт-Барбары.

Под вечер трое рыбаков отправились на Рыночную площадь. У самого выхода на площадь их задержали солдаты. Рыбаки сопротивлялись; одного так избили, что сделали калекой на всю жизнь. Двое других стали громко звать товарищей. Те повскакали с кроватей. Их жены и дети прислушивались, затаившись в своих темных домах. Вскоре мужчины вернулись избитые, валясь с ног от усталости. Днем, когда их не было дома, наверх поднялся десяток солдат. Солдаты обыскали их дома. Хотя обыскать такое насиженное, выскобленное добела гнездо, можно было скорее, чем обшарить карманы, они со злобным упорством перерыли все, что ни попало под руку. А потом долго стояли на дороге, болтая и смеясь.

Море так взмыло, будто засвистало наверх свои самые нетронутые, отборные волны с глубочайшего дна. Солнце, игравшее на камнях, излучало свой особый солнечный запах, его можно почувствовать только в это время года. Овцы, не щадя сил, старались дотянуться до пучков травы, пробивавшихся по углам оконных рам и из-под низеньких крыш.

Андреас, знавший наперечет каждый утес, без труда нашел ущелье, недосягаемое для самых высоких прибоев, во время же отливов оно находилось на уровне выше человеческого роста. Он быстро привык к новому положению. Уже на следующее утро нашел он в условном тайнике приготовленную для него еду. Настроение у него стало улучшаться. На третий день он встретился с Мари. Она подтвердила то, на что Андреас и сам уже начинал надеяться. Никто его не разыскивает, нужно только как можно дольше переждать. Он спросил, что сказал по поводу происшедшего Гулль. Мари не знала. Они даже поспали вместе. А потом Мари окольной дорогой пошла домой, чтобы избежать вопросов насчет своего изодранного мокрого платья.

После смерти Кеденнека Гулль только изредка ночевал внизу, а все больше у Дезака и у соседей или под открытым небом. Было уже время обеда, когда к нему постучала Мари.