1917 Февраль ↔ Октябрь. Две революции — два проекта

— А главное, что автор упрекает советскую власть за то, что красный бандитизм стал «характерной и повсеместной чертой революционного и пореволюционного быта». Прекрасная идея — просто обезличить простонародье «медленным зверством, властью бичей и желез», и живи-поживай! Не получается. Когда элита нарушает общественный договор, то сначала вдруг множатся шайки разбойников, потом появляется Стенька Разин или Пугачев, потом появляются народовольцы с бомбами, потом организуется репетиция революции — организованные массовые волнения, потом цунами революций. Недовольство и упреки Февральской и Октябрьской революции этого автора ничтожны.

Вот воспоминания дочери Столыпина в октябре 1905 г.: «Народные бунты в деревнях усиливаются, крестьяне жгут имения помещиков, уничтожают все, что попадается им под руку: библиотеки, картины, фарфор, старинную мебель, и даже скот и урожай. Почти никогда крестьяне ничего не крадут, но ярким пламенем горят помещичьи дома, скотные дворы, сараи, амбары. Рубят в щепки, топчут ногами, ломают и рвут все, что владельцы, в надежде спасти хоть крохи своего имущества, выносят из горящих домов. Проезжая по железной дороге через Саратовскую губернию, можно было видеть из окон вагона ровную степь, освещенную, как горящими факелами, подожженными усадьбами».214

Осенью 1905 г. в Европейской России было разрушено около 3 тыс. поместий, 15% общего числа. А это еще была не революция, а «волнения». Объективный историк удивился бы тому, что Советская власть с ее ВЧК, РКП(б) и «малограмотными карьеристами» сумела после режима Колчака за два года успокоить и обуздать красный бандитизм. И главное — успокоить и обуздать не расстрелами, а процессом жизнеустройства.

Продолжим описание. Советская власть вела борьбу с отрядами красных бандитов иногда в судебном порядке, а иногда и с использованием вооруженной силы. В некоторых местностях эта опасность для Советской власти даже считалась главной. Под суд шли, бывало, целые городские парторганизации, нарушившие общую политическую линию. Несколько месяцев шла чистка милиции, местных ЧК и РКП(б). Из партии были исключены более 8 000 коммунистов, почти не было таких ЧК, из которых не изгонялись бы по несколько членов за различные преступления и злоупотребления.

Это была очень трудная операция, поскольку, как дал определение В.И. Шишкин, красный бандитизм «возник как реакция участников революционного подполья и партизанского движения на репрессии колчаковцев и выражение недовольства мягкой карательной политикой советской власти по отношению к бывшим контрреволюционерам».

Вот фрагменты из его книги:

«Жестокость колчаковского режима привела к тому, что у многих боровшихся с ним подпольщиков, партизан и повстанцев стремление к политическому реваншу стало сочетаться с жаждой мести, непосредственной расправы со своими политическими противниками. После разгрома Колчака и восстановления Советской власти особенно сильно такие настроения и адекватное им поведение выявились на Алтае, где партизанско-повстанческое движение носило массовый характер. Под давлением разбушевавшейся стихии и в целях ее нейтрализации партийное, советское и военно-политическое руководство Алтайской губернии 27 января 1920 г. разрешило коллегии местной губчека применять высшую меру наказания по отношению к злостным врагам Советской, власти. Вскоре на основании распоряжения председателя ВЧК Ф.Э. Дзержинского право непосредственной расправы было предоставлено всем губернским чека и ревтрибуналам Сибири, поскольку ее территория находилась на положении прифронтовой полосы…

Комиссия, которая по поручению Сиббюро ЦК РКП(б) в конце сентября — начале октября 1921 г., подготовила для пленума ЦК РКП(б) специальный доклад “О красном бандитизме”. Характеризуя обстановку, породившую в Сибири красный бандитизм, ее члены писали:

“В основной и первоначальной своей форме красный бандитизм является продолжением гражданской войны. Посредством его одна из групп населения сводит свои старые, со времен Колчака ведущиеся счеты с другой группой населения: рабочие со спецами, более или менее активно проявившими себя в колчаковский период, партизанские элементы деревни — с кулаками и прочими активно контрреволюционными ее элементами: „гадами“ на выразительном языке красных бандитов. Те меры борьбы, которые усвоила себе по отношению к контрреволюционным элементам Советская власть в Сибири, их не удовлетворяют, кажутся им слишком мягкими. Их собственные желания сводятся в сущности к поголовному истреблению их политических врагов, в лучшем случае к их поголовному изъятию и водворению в тюрьмы и концентрационные лагеря. Когда к концу первого года существования Советской власти в Сибири вполне обнаружилось, что органы ее не идут и не пойдут по этому пути, партизанские элементы решили взять на себя задачу расправы со своими врагами. „Бей гадов“ — основной лозунг красных бандитов во всей Сибири”…

Созданные в Сибири после ее освобождения от Колчака коммунистические ячейки и советские органы состояли преимущественно из крестьян, на практике доказавших свою преданность Советской власти, но имевших низкий уровень общей, политической и правовой культуры. Среди рядовых советских сотрудников и коммунистов было много малограмотных и элементарно неграмотных. Редко кто из этих людей знал советские законы, разбирался в них и тем более их чтил. В своей практической работе среди населения они не могли целесообразно и эффективно применять методы убеждения и принуждения, поэтому вскоре сделали упор на вторые в ущерб первым. В результате в течение 1920 г. в Сибири произошла стремительная эскалация государственного насилия, санкционированного советским законодательством…

Постепенный пересмотр взглядов руководящих партийно-советских инстанций Сибири на природу красного бандитизма, а затем и на методы борьбы с ним наметился в начале 1921 г. Наиболее отчетливо эта эволюция прослеживается в позиции руководства Алтайской губернии. Если в 1920 г. возникновение красного бандитизма объяснялось им преимущественно неэффективностью советской карательной политики и недовольством ею со стороны пострадавшего от контрреволюции населения, то уже в начале 1921 г. акценты стали существенно смещаться: приходит понимание того, что главными виновниками красного бандитизма являются коммунисты и советские работники».215

Вот фрагмент из этого отчета комиссии Сиббюро, посвященный красному бандитизму: «Отличительные черты красного бандитизма: 1) что он питается соками старой партизанщины, 2) что партийные массы в целом ряде мест разочаровываются в решительной борьбе Советское власти с различного рода контрреволюционными элементами и решают эту борьбу принять на себя. На этой почве отдельные члены организации собираются в особые группы, которые арестовывают и убивают тех лиц, которых они считают контрреволюционерами: кулаков и отдельных лиц, которые когда-либо в прошлом служили у Колчака, чинивших те или иные неприятности отдельным членам нашей партии… В некоторых местностях группы товарищей, занимающихся красным террором, отливаются в особые нелегальные организации внутри партийной организации, устанавливают особую связь между собой, устраивают нелегальные собрания…

В отдельных редких, правда, случаях красный бандитизм вырождается в свою собственную противоположность и пополняет ряды действующих белых банд, причем комячейки становятся активными руководителями этих банд. Но эти явления имеют место в тех случаях, когда [в] крестьянских комячейках преобладает кулацкий элемент».

В.И. Шишкин отмечает, что Сиббюро уделила много внимания анализу социально-политических черт красного бандитизма. Комиссия Сиббюро пишет в докладе ЦК РКП(б): «В красный бандитизм вовлекаются по преимуществу элементы, во времена Колчака активно боровшиеся в рядах партизан; социально это, следовательно, отчасти рабочие (не городские, а рабочие копей, рудников и прочий поселковый элемент) и преимущественно крестьяне из бедноты или выбитые из хозяйственной жизни колчаковским режимом и партизанщиной; иногда это элементы (большей частью партизанские вожди разного калибра), которых партизанщина пробудила и сделала политически активным».

Историк высказал важное суждение: «Трудно далось осознание того, что социальным источником и носителем красного бандитизма являлись не контрреволюционные или чуждые Советской власти элементы, а те слои населения, на которые опиралась диктатура пролетариата: разбуженная революцией и политически активная часть деревенской и городской бедноты, в том числе люмпенской».

Еще важный фактор: в разных регионах по-разному происходила социализация общностей — в зависимости от продолжительности жизни в атмосфере уже советского общества и государства. В.И. Шишкин пишет: «Весной 1921 г. дислоцировавшуюся на Алтае 26-ю Златоустовскую стрелковую дивизию сменила 21-я Пермская стрелковая дивизия, до того находившаяся в Европейской России. Порядки, царившие в Алтайской губернии, особенно произвол со стороны местных комячеек и отрядов особого назначения, поразили командиров и политработников Пермской дивизии. Они прямо заявили Алтайскому губкому РКП(б), что не привыкли к такому отношению к крестьянству, а часть дивизионных партийных организаций и беспартийных красноармейцев открыто выразила свое возмущение поведением местных комячеек и отрядов особого назначения…

Командующий группой войск, занятой подавлением Сорокинского мятежа, 7 марта 1921 г. отдал приказ всем местным волостным и сельским комячейкам, категорически воспрещавший им какие-либо самостоятельные действия. Их задачи ограничивались информированием воинских частей об обстановке на местах и оказанием содействия в проведении совместных операций. В приказе подчеркивалось, что любое самочинное выступление комячеек будет расцениваться как проявление бандитизма».

Это принципиально важный прецедент: командующий группой войск на кризисной территории категорически запретил первичным организациям РКП(б) какие-либо самостоятельные действия, он будет их расценивать как проявление бандитизма. Этот конфликт императивно определяет статусы и функции государства и политической партии. Это — огромный шаг в строительстве Советского государства и уточняет смысл таких символических понятий, как диктатура пролетариата.

С началом НЭПа в 1921 г. ситуация резко осложнилась: вошли в воздействие противостоявшие прежде мятежи.216 В «Исторической энциклопедии Сибири» объясняется состояние красного бандитизма в этот момент: «[Он] подпитывался антикоммунистическими заговорами, мятежами и партизанским движением, сопротивлением крестьян сбору разверстки и продналога. Пик Красного бандитизма пришелся на лето — осень 1921: Красный бандитизм охватил почти все уезды Сибири. Особенно сильно поразил районы антикоммунистических восстаний и бывшего антиколчаковского партизанского движения…

Летом 1921 на Алтае [Красный бандитизм] принял массовый характер из-за отмены продовольственной разверстки и внутриволостного перераспределения продовольственных излишков. Выражался в грабежах зажиточного населения и во внесудебных расправах как с реальными противниками коммунистического режима (заговорщики, повстанцы, партизаны), так и с политическими пассивными слоями населения (крестьяне, сельская интеллигенция, специалисты), и даже отдельными представителями советской власти (сотрудники судебных органов). В 1921 стал одной из главных причин и факторов возникновения белого бандитизма».217

Из описаний ситуаций, увязанных в непредвиденную проблему (красный бандитизм), можно выделить два разных периода — грубо, 1921 г. и 1922 г. В этих периодах доминировали (и сочетались) разные ценности активных групп, которые обозначались как «красные бандиты». После завершения военной кампании против сил Колчака (начало 1920 г.) бойцы «красных» партизанских отрядов считали своим долгом разгромить и задавить носителей зла («гадов»), а также отомстить им за погибших и замученных. Они знали своих врагов и свои местности, поэтому были уверены, что враги притаились и готовятся нанести удар.

Что задумала Советская власть в Москве, чтобы усмирить «гадов», они не знали, да и в Москве только начали разрабатывать доктрину и решения этой операции. Каковы же были мотивы партизан, у которых не было ни командиров, ни комиссаров из Москвы — они сами были и командирами, и разведчиками и мстителями. Их цель и главная ценность были — добить «гадов». Партизаны — не регулярная армия, они сами ставят цель и избирают тактику! Авторы, которые утверждают, что целью «красных бандитов» было ограбить зажиточное население, думаю, притворяются наивными.

Почти наверняка, что в то время в докладах ВЧК, Сиббюро и даже в дискуссии на Пленуме ЦК РКП(б) не фигурировал фактор состояния психики этой массы людей, получивших культурную травму. Их ценности были гипертрофированы, а их цели — мессианские. Но этого в ВЧК и ЦК РКП(б) не знали, хотя и чувствовали. Но наша нынешняя беда в том, что ценное знание этой проблемы наши гуманитарии игнорируют — не знают и не чувствуют.

Обсуждая явления жестокости, мы приходим к предположению, что это явление возникает в любой революции, независимо от ее цели, класса и идеологии. Различия в этом аспекте революций определяются масштабом жестокости и способами ее обуздания. Изучение этого явления актуально для всех культур и обществ, потому что все культуры и общества время от времени переживают глубокие кризисы. Тогда и происходит всплеск жестокости, которая превращается в один из общественных институтов и организуется как элемент системы. По своей структуре схожи и антибольшевистские мятежи эсеров, и карательные операции Колчака или Петлюры, и красный бандитизм, и погромы Махно. Поэтому полезно для сравнения вернуться к эпизоду, который относится к проекту Февральской революции. Здесь были сконструированы прототипы этих механизмов.

Вот исторический факт, о котором теперь много пишут (даже болезненно много): 12 июня 1918 г. рабочие в Невьянске на артиллерийском заводе (7000 рабочих) подняли восстание, а чуть позже начали восстание рабочие Ижевского и Воткинского заводов. Пишут много, но объяснения нет — почему? Их тяготы и беды военного и революционного времени были типичными (судя по описаниям, гораздо более легкими, чем в центральной России). Они тесно общались с эсерами и соглашались, что будет лучше «Власть Советам без большевиков». Но и это не может быть причиной для такого шага! Почему идея сократить в Советах число большевиков и добавить эсеров толкнула рабочих залить кровью Прикамье, и уйти к Колчаку под красным флагом (!) — убивать и гибнуть? Ведь их собственная гибель была очень вероятна. Для такого шага у них не было никакого религиозного озарения, ни классовой ненависти, ни нестерпимой несправедливости.

Вот актуальная проблема!

Множество авторов восхищаются героизмом повстанцев, смутно намекая, что они убивали и гибли за идею — остановить большевизм, как террористы Азефа и Савинкова хотели уничтожить зло монархии. Эти невнятные объяснения подтянуты за уши. Такие параноидальные мессианские идеи, которые были предметом интенсивных исследований на материале германского фашизма — это особый сдвиг психики, результат культурной травмы, нанесенной социальной катастрофой. Теперь некоторые авторы робко пишут: «Антибольшевизм прикамских повстанцев имел скорее морально-психологический, нежели политико-идеологический характер».218

Что это значит? Какая у них были необычные мораль и психология? Как можно даже через сто лет не изучить явление нашего общества и нашей культуры! Ведь эти явления периодически потрясают нашу жизнь, а теперь уже бродят вокруг нас неподалеку. И это не Призраки коммунизма или капитализма!

Вот вехи трагедии рабочих Ижевска и Прикамья. В современном описании городов Удмуртии упомянуто Ижевское восстание 1918 г.: «Контрреволюционеры замучили и расстреляли (по официальным советским данным) около 9 тыс. чел., было уведено свыше 21 тыс. лошадей, 29 тыс. коров, сожжено более 3 тыс. жилых домов… Часть повстанцев вернулась в Советскую Россию, другая уехала в Калифорнию (США), некоторая часть осталась в Китае».219 Но разве они были контрреволюционерами! Совершенно наоборот, рабочие этих заводов в какой-то момент стали экзальтированными революционерами.

Историк Сибири в своей статье под названием «Белые под красным знаменем» прославляет успехи эсеров — генералов Колчака. Логика описания этих успехов и славы поражает, это крах рациональности. Но здесь нам важны факты. Автор пишет: «Ирония истории! Социалисты сражались в армии Колчака против большевизма, а в это время в тылу карательные отряды казаков-атаманов Красильникова и Анненкова вырезали целые деревни…

Они попали в трагическую ситуацию: сражаясь против красных, уже не хотели служить белым. Несмотря на страх перед возмездием, они начали сотнями уходить в леса к партизанам, лишь бы не оставаться у Колчака. Зимой 1920 г. более трех тысяч ижевцев вернулись в свой город на родной завод. Тогда их не стали расстреливать. Население Ижевска после ухода рабочих дивизий уменьшилось втрое, и на заводе некому стало работать. Красным нужны были руки квалифицированных рабочих.

В Сибири ижевцы и воткинцы тоже устраивались на местные заводы, но к ним относились как к предателям, калечили и убивали прямо в цехах. Сибиряки еще не видели красных, но зато вволю нагляделись на колчаковцев и люто их ненавидели. Ижевцы оказались между молотом и наковальней. В итоге рабочие-колчаковцы с семьями отступали все дальше, дойдя до Тихого океана…

По-разному сложились судьбы белых ижевцев. Многие рабочие по окончании Гражданской войны, после объявления большевиками амнистии решили вернуться на родину».220

Вот какие метания разрушали сознание «рабочих-колчаковцов». Ижевская бригада отказалась выступить на фронт, хотя ей ставилась важная задача захвата района г. Бузулука. Никакие уговоры и увещевания начальства не помогли, и об отказе бригады выполнить боевой приказ доложили Колчаку. 29 апреля 1919 г. ижевцы «начали самовольный уход». Все ушли домой. Но красные подходили к Ижевску, и ушедшие от Колчака «забрав имущество, жен и детей, уехали из завода, а оставшимся тоже нужно было спасать свои семейства». Они снова стали возвращаться к Колчаку — «судьба заставила их вторично бросить завод».

Из ижевцев сформировали дивизию. «22 августа Колчак лично прибыл в расположение дивизии, привезя с собой на нескольких грузовых автомобилях подарки — папиросы, консервы, варенье, какао и пр… Во время Сибирского ледяного похода Ижевская дивизия постоянно действовала в арьергарде отступающей армии, обеспечив выход ее остатков в Забайкалье в феврале — марте 1920 г. Ижевцы и воткинцы оставались непримиримыми борцами с большевизмом вплоть до завершения гражданской войны на Дальнем Востоке в конце 1922 г.».221

Как можно это прославлять? Ведь перед нами трагедия 30 тыс. рабочих, которые ринулись воевать со злом, а попали в хаос идей и действий, а также вовлекли в бедствие свои семьи. Они были близки к эсерам и пошли за эсеровской дружиной из Союза фронтовиков, а в ноябре ушли к Колчаку. 18 ноября Колчак произвел переворот, эсеров стали репрессировать, а многих расстреляли. Как пишет историк, «сражаясь против красных, уже не хотели служить белым». Где логика? В июне 1919 г. Партия эсеров после переговоров объявила о прекращении вооруженной борьбы против Советской власти. Зачем же было рабочим воевать за Колчака? Много историков искали документы, письма, воспоминания повстанцев и их родственников — почему их не заинтересовали ход мысли этих людей, продолжавших убивать и гибнуть до конца 1922 года? В 1924 г. им объявили амнистию, и многие вернулись домой. «В конце 1928 г. на одних только Ижевских заводах из 19 тыс. рабочих насчитывалось 4243 человека, служивших в белой армии (у красных служило около 4 тыс. рабочих). Возвращающиеся ижевцы и воткинцы сохраняли негативное отношение к советской власти… Блокируясь с местными антисоветски настроенными специалистами и служащими, бывшие повстанцы представляли угрозу для властей. Вдобавок они не прерывали связи со своими белоэмигрантскими объединениями».222 Так, объяснения решениям воевать без эсеров и даже без Колчака, из истории выпадают. Пишут: «Победившее восстание быстро эволюционировало от “демократического пути русской революции” в сторону авторитаризма гражданской войны». Это факт, но объяснений нет.

Можно предположить, что воинская общность близких людей обладает сильным коллективным чувством — им легче погибнуть, чем разбежаться. Автор из Ижевска пишет: «В связи с занятием Красной Армией г. Ижевска и ликвидации там меньшевистского гнезда в 1919 г. во Владивосток прибыло около 350 рабочих, вывезенных из Ижевска меньшевиками, которые хотели таким образом сохранить свою “опору”. Прибывших рабочих направили на работу в вагоносборочные мастерские и поселили в рабочих общежитиях. Все они поддерживали меньшевиков. Каждый день на работе у станков и дома в общежитиях шли неустанные дискуссии. Небывалый разгул белогвардейщины, облавы и аресты революционных рабочих, зверские расправы белогвардейцев и интервентов — всё это сбросило пелену с глаз рабочих-ижевцев. В течение трёх-четырёх месяцев рабочих-ижевцев невозможно было узнать. От бывшей меньшевистской опоры не осталось и следа. В 1921 г. все рабочие-ижевцы организованно выехали из Владивостока к себе в Ижевск лояльными советскими гражданами».223

Другая проблема историков — бурный поток воспоминаний и апологий антисоветских движений и Белой армии, который, не давая обществу рационального знания, создает массовый когнитивный диссонанс. Особенно опасно нагнетание невежества и разрушение логики в школе. К чему такой выброс патетики и суррогата истории! Как будто снова начинается информационно-психологическая война. От этого все пострадают — и правые, и левые, и даже либералы. Жестокость Ижемского восстания, изуверство карателей Колчака и красный бандитизм — это тяжелая болезнь революции, которая может вспыхнуть и дать метастазы во всех общностях нашего нынешнего кризисного общества. В советское время эту болезнь лечили, а больных реабилитировали — и амнистиями, и условными приговорами, и забвением.

Некоторые авторы считают, что приговоры судов над партизанами, милиционерами и партийными и советскими работниками — участниками «красного бандитизма» — были слишком либеральными и даже приговоренным к расстрелу наказание смягчали до «расстрела условно на срок 1 года». Сегодня, на мой взгляд, трудно взвесить меру этих приговоров. Время было важным фактором. А.Г. Тепляков пишет: «Бывали, правда, случаи подчёркнуто жёсткого отношения к бандитствующим коммунистам, но они относились к более позднему времени. Например, рассмотрев 27 марта 1924 г. дело Жирова и Нежданова, организовавших в 1921 г. “подпольную ЧК” и обвинявшихся в расстрелах и грабежах, Сиббюро указало суду “не останавливаться перед вынесением высшей меры наказания”, а по итогам процесса постановило “настаивать перед ЦК РКП о приведении приговора в исполнение”»224.

Реально, с самого начала НЭПа одной из главных была программа перехода от «революционного правосознания» к нормальной правовой системе со стабильными юридическими гарантиями. В острых дискуссиях резко возросла роль прокурора как стража революционной законности (эпитет «революционная» был вскоре тихо забыт). 6 февраля 1922 г. были упразднены ВЧК и ее местные органы. Все дела о преступлениях подлежали рассмотрению судами, административные органы лишались судебных полномочий. 25 мая ВЦИК принял «Положение о прокурорском надзоре». На него возлагалось, в частности, непосредственное наблюдение за деятельностью следственных органов, а также за деятельностью ГПУ. 31 октября было принято «Положение о судоустройстве РСФСР», упразднившее общие ревтрибуналы.

После окончания войны и спада волны бандитизма численность заключенных стало быстро сокращаться, хотя еще не остыли страсти после семи лет войны. На 1 января 1925 г. общее число лиц во всех местах заключения в СССР составило 144 тыс. человек, на 1 января 1926 г. 149 тыс. человек. Для сравнения: в 1905 г. в местах заключения России находилось 719 тыс. заключенных, а в 1906 г. 980 тыс. До срока в середине 20-х годов условно освобождались около 70% заключенных. Пополнение мест заключения было 30-40 тыс. человек в год (сравним: в 1996 г. к лишению свободы было приговорено 560 тыс. человек).

По опубликованным за рубежом данным, предоставленными антисоветской эмиграцией, в 1924 г. в СССР было около 1500 политических правонарушителей, из которых 500 находились в заключении, а остальные были лишены права проживать в Москве и Ленинграде. По многим признакам можно было понять, что стресс населения уже в 1922-23 гг. стал ослабевать.

А сейчас нынешний поток публикаций о мятежах и бандитизме пугает даже не бессмысленным реваншизмом, а распадом логики. На сайте «Белая гвардия» выложена большая статья, прославляющая Ижевское восстание. Есть общность приверженцев к Белому движению, их право. Но смыслы разных абзацев статьи между собой не стыкуются — это и вызывает тревогу. Вот пара фрагментов:

«Отступившие за Каму войска повстанцев в дальнейшем воевали с большевиками в составе Ижевской и Воткинской дивизий Белой армии адмирала Колчака. После поражения белых большая часть сражавшихся в их войсках ижевцев осела в Маньчжурии и США. Большинство же оставшиеся в Ижевске рабочих, разочарованных и возмущённых режимом террора, установленным властью правых социалистов, приветствовало вступающие в город части Красной армии. В Ижевске была восстановлена Советская власть.

12 августа 2009 года в Ижевске состоялось торжественное открытие мемориальной доски в память об участниках Ижевского восстания 1918 года. Она установлена на фасаде здания бывшего Генеральского дома, где располагался штаб восстания. В церемонии открытия участвовали представители Администрации Ижевска и Удмуртской епархии РПЦ».225

Трудно понять, кого торжественно чествует Администрация Ижевска? Тех, кто установили режим террора и ушли к Колчаку, а потом осели в США, — или большинство оставшихся в Ижевске рабочих, которые приветствовали вступающие в город части Красной армии? Или теперь мы должны одинаково почитать и тех, и других?

Такой же диссонанс присутствует и в лирических публикациях. Например, журналисты собирают биографии участников восстания и приписывают давно умершим людям их оценки своих действий во время Гражданской войны. Вот, фрагмент рассказа «Уцелевшие», о нескольких жителях Ижевска:

«…Это строки из стихотворения, посвященного памяти Александра Александровича Попова, — одного из тех ижевцев, кто в 1918 году участвовал в антибольшевистском восстании… За спиной детство и юность в Ижевске, работа, защита родного города от большевиков… В колчаковской газете “Русская армия” за 3 августа 1919 года опубликован приказ о награждении подпоручика Барнаульского стрелкового полка Александра Попова…

Александру Попову повезло, ибо он вернулся в Ижевск… На глазах этих людей менялась жизнь, исчезал привычный ее уклад, уходили в прошлое полусельские-полугородские черты Ижевска. И возводились новые дома на уже переименованных улицах, и рождались дети, а затем и внуки — игравшие в Чапая, вступавшие в ряды юных пионеров-ленинцев, в ленинский опять же комсомол…

Вернувшихся из Сибири, с Дальнего Востока или из Маньчжурии бывших колчаковцев и беженцев от большевиков новая власть, как могла, высмеивала в газетных заметках, любительских спектаклях-агитках…

Меж тем на каждого вернувшегося чекисты завели свое дело, бывших бойцов Ижевской и Воткинской дивизий армии Колчака и военных чиновников поставили на учет… В 1924-м объявили амнистию тем, кто сражался на Дальнем Востоке, опять же на почте, возобновившей регулярную работу, руки не доходили до перлюстрации всех писем из Харбина, соскучившиеся по родине ижевцы и воткинцы порой слали родным и друзьям не только письма, но и листовки…

Александру Александровичу Попову повезло: он не был арестован, прожил долгую жизнь и упокоился в родной земле в 1970 году… А сегодня в Ижевске живут уже праправнуки Александра Александровича Попова — это их родной город защищал он когда-то».226

Человек упокоился в 1970 г., он, похоже, не оставил мемуаров — зачем говорить за этого человека? И откуда видно, что праправнук этого человека рад, что его прадед «защищал родной город» от большевиков, а не от Колчака? И не годится — тыкать внукам и правнукам, что они «играли в Чапая, вступали в ряды юных пионеров-ленинцев и в комсомол». Может, их еще начнут попрекать, что они на фронте воевали в рядах Красной армии, а не в армии Власова? Чего хотят эти авторы — растравить давно зажившие раны?

Для нашей темы важна такая картина: после Октябрьской революции были надежды на формирование политической системы на основе коалиции с близкими социалистическими партиями и посредством компромиссами удержать правые партии в рамках «холодной войны», без крупных вооруженных столкновений. Не получилось — интервенция (Антанты и Германии, Польши и Японии и др.) вовлекла все силы Февральской революции в Гражданскую войну. Эта война принесла огромную разруху, бедствие для всего населения и массовую гибель — от военных действий, «молекулярного» насилия и, главное, от эпидемий. Главным источником бедствия было резкое ослабление государства. Через год стало очевидно, что материальные, людские и духовные ресурсы Белых армий иссякают, а Красная армия и ее потенциал растет.

Сложное положение дольше сохранялось на обширных территориях в Сибири, на Украине и на Юге — там, где шла партизанская война или действовали сложившиеся после Февраля армии националистов. Завершение войны сочеталось со сложными изменениями: демобилизацией армии (5,5 млн. человек), выхода из «военного коммунизма», введения НЭПа, реабилитации массы людей, прошедших через жестокую войну с соотечественниками — непосредственно или косвенно. Если представить объем и сложность работы проектирования и реализации всех этих задач, надо признать, что Советское государство, партия большевиков с их «попутчиками» и само советское общество проделали огромный и новаторский труд.

Принципиально важный результат пяти лет с 1917 г. состоит в том, что сформировался культурно-исторический тип, получивший имя «советский человек». Общности, которые были конкурентами или антагонистами советского человека, были после Гражданской войны «нейтрализованы», подавлены или оттеснены в тень — последовательно одна за другой. Этот культурно-исторический тип сохранил историческую Россию и совершил такой военный и мирный труд, что с его плодами мы успеем вылезти из нынешней трясины.

Глава 9. Проект Октябрьской революции: сборка исторической России в форме СССР

Едва ли не самой сложной программой Октябрьской революции была «сборка» территорий рассыпанной после Февраля Российской империи и живших в ней народов. Разработка модели новой страны и принципов национального общежития велась в острой дискуссии. Программа должна была решить проблемы, поставленные распадом империи и взрывом этнического национализма, порожденного буржуазией нерусских народов и либерально-демократической революцией. Февральская революция резко изменила установки и цели разных социальных групп, возникли новые противоречия.

Почему великая Российская империя в феврале 1917 г., по выражению В.В. Розанова, «слиняла в два дня»? После 1907 г., когда государственность не смогла вобрать в себя энергию революции, а просто подавила ее, начался быстрый демонтаж старого имперского народа — и через десять лет в Феврале полк личной охраны государя, набранный исключительно из георгиевских кавалеров, нацепил красные банты.

Форсированная трансформация монархической сословной России сочеталась с новой «сборкой» — и государства, общества и народа (нации). Надо было разрушать старые институты и сразу возрождать их в новых формах.

После в государстве установилась Советская власть, вне РСФСР простиралось разорванное пространство, на частях которого националисты старались создать подобия государств. Возникла «независимая Грузия» с премьер-министром меньшевиком Жордания, которая «стремилась в Европу» и искала покровительства у Англии. Возникла «независимая Украина» с председателем Центральной Рады националистом Грушевским, близким к эсерам, и социалистом Петлюрой. «Народная Громада» провозгласила полный суверенитет Белоруссии, возникла автономная Алаш Орда в Казахстане — везде уже существовала европеизированная этническая элита в поисках иностранных покровителей. Прибалтийские республики, были на время отторгнуты от России с помощью Германии, а затем Антанты.

Что касается представлений большевиков о России, то с самого начала они видели ее как легитимную исторически сложившуюся целостность и в своей государственной идеологии оперировали общероссийскими масштабами (в этом смысле их идеология была “имперской”). В 1920 г. нарком по делам национальностей И.В. Сталин сделал категорическое заявление, что отделение окраин России совершенно неприемлемо. Военные действия на территории Украины, Кавказа, Средней Азии, всегда рассматривались красными как явление гражданской войны, а не межнациональных войн.

Работа была очень сложной. Уже привязка народностей к территориям представляла собой задачу, которая не имела решения для всех. Исторически расселение племен и народов шло на территории вперемешку. Однородность, достигнутая в Западной Европе, возникла лишь в процессе «сплавления» народов и этносов в нации. Поскольку в России такого сплавления не производилось, мест с «чистым» в этническом отношении населением было очень немного. В России была сильна историческая инерция того типа межэтнического общежития, который был принят еще со времен Киевской Руси. Евразийцы называли его «симфония народов». Те русские патриоты, которые не принимают устройства СССР, никогда не говорят, какая из реально известных альтернатив им по душе. Похоже, им ближе вариант этнического тигля, хотя гласно этого никто не признает.

Многие философы, и наши и западные, отмечают, что именно в программах большевиков сильнее всего проявилась преемственность с траекторией российской истории. Ничего не поделаешь!

Сейчас многие считают ошибкой решение создавать СССР как федерацию — с огосударствлением народов и народностей бывшей Российской империи. Дескать, если бы поделили страну на губернии, без национальной окраски и без права самоопределения, то и не было бы никакого сепаратизма. Но все царские правительства принципиально отказались от политики планомерной ассимиляции нерусских народов с ликвидацией этнического разнообразия. Русская культура, воспринявшая основные нормы рациональности Просвещения, также исключала насильственную ассимиляцию народов как политическую технологию. Представление о принципах межнационального общежития основывалось на образе семьи народов.

Здесь не было этнических чисток и тем более геноцида народов, подобных тем, посредством которых очистили для себя территории англо-саксонские колонисты. Здесь не создавался «этнический тигель», сплавляющий потоки иммигрантов в новую нацию (как в США). Здесь не было и апартеида в самых разных его формах, закрепляющего части общества в разных цивилизационных нишах. В III Государственной Думе представитель мусульманской фракции заявил: «Между нашим национальным бытием и русской государственностью никакой пропасти не существует; эти две вещи совершенно совместимы».227

С.В. Волков пишет: «Весьма показателен тот факт, что даже во время польского мятежа 1863 г. лишь несколько десятков из многих тысяч офицеров польского происхождения (а они составляли тогда до ¼ офицерского корпуса), т.е. доли процента, изменили присяге. Практически не встречалось и случаев измен в пользу единоверцев со стороны офицеров-мусульман во время турецких и персидских войн».228 Для большинства полиэтнического населения Российской империи совместная жизнь в одном государстве с русскими ощущалась как историческая судьба.

Вот основные доводы для выбора модели государства как федерации. Первое условие, которое предопределило выбор советской властью федерализма — укорененность этой идеи в общественном сознании. Она развивались в России уже в первой трети ХIХ в., считалось, что Россия вызревала как федерация народов. В статье об истории этого процесса Н.Н. Алексеев пишет: «С развитием революционного движения в России во второй четверти ХIХ — первом пятилетии ХХ в. принцип национального самоопределения начинает преобладать над принципом областничества. Русская революционная интеллигенция разных группировок начинает пробуждать и поддерживать децентрализационные силы русской истории, дремавшие в глубоких, замиренных империей настроениях различных, вошедших в Россию, народностей».229

В начале ХХ в. быстро возникали национальные революционные движения и партии с сепаратистскими установками. Важнейший для нашей темы факт состоит в том, что эти настроения господствовали во всем революционном движении России. Это значит, что в условиях Гражданской войны не существовало возможности учредить унитарное государство, разделенное на безнациональные административные единицы.

Накануне Февральской революции Ленин был противником федерализации. В момент революции большевики были как раз менее федералистами, чем другие партии. Большевики в принципе были за сильное, крупное, централизованное государство, а самоопределение рассматривалось Лениным как нецелесообразное право. Он выступал за преображение Российской Империи в русскую демократическую республику — унитарную и централистскую. Это видно и из его труда «Государство и революция», и из его конспектов, в которых он делал выписки при изучении федерализма.230

Ленин считал федерацию вынужденным временным состоянием, о чем говорил в работах 1914 г., а в 1920 г. писал в Тезисах к II конгрессу Коминтерна: «Федерация является переходной формой к полному единству трудящихся… Необходимо стремиться к более и более тесному федеративному союзу».231 Но Ленин и первым оценил изменение обстановки в ходе Гражданской войны, хотя другие (например, Дзержинский и Сталин) продолжали быть за унитарное государство, и их поддерживало руководство большинства советских республик. Потому Сталин и выдвинул план автономизации — объединение всех республик в составе РСФСР на правах автономий. Однако в ходе обсуждения они согласились с доводами Ленина.

Реальной альтернативой для большевикам была либерально-буржуазная. Она была принципиально антиимперской. С.Н. Булгаков писал, что моделью государственности для России не мог быть «деспотический автаркизм татарско-турецкого типа, возведенный в этот ранг Византией и раболепствующей официальной церковью; ею должна была стать федеративная демократическая республика».232 Это — полное отрицание «самодержавного централизма».

На 3-м Съезде Советов (январь 1918 г.) Ленин сказал: «Мы действовали без дипломатов, без старых способов, применяемыми империалистами, но величайший результат налицо — победа революции и соединения с нами победивших в одну могучую революционную федерацию. Мы властвуем, не разделяя, по жестокому закону древнего Рима, а соединяя всех трудящихся неразрывными цепями живых интересов, классового сознания. И наш союз, наше новое государство прочнее, чем насильническая власть, объединенная ложью и железом в нужные для империалистов искусственные государственные образования… Совершенно добровольно, без лжи и железа, будет расти эта федерация, и она несокрушима».233

Факт тот, что Временное правительство, пытаясь собирать разваленную им же Российскую империю по шаблонам западных федераций, принципиально не могло построить никакой государственности.

Вот суждения Н. Алексеева в этом контексте: «При наличии децентрализационных процессов в России, особенно обнаружившихся в революции 1917 г., форма федерализма, которую можно назвать советской, обладает целым рядом преимуществ, недостаточно оцененных современной политикой. Политика эта при оценке советского федерализма обычно строит такого рода суждение: советский федерализм не похож на федерализм западный, а потому он вообще не может быть назван федерализмом и должен быть признан системой дефектной и ничего не стоящей…

Между тем условия политической жизни России и государств западной культуры — весьма различны, и нормальное для Запада может быть совершенно непригодным у нас. При наличии в России децентрализационных процессов было бы прямым безумием с ними не считаться… Безумием было бы, если бы будущее правительство России повторило по отношению к децентрализационным процессам все ошибки самодержавия и все ошибки белого движения… Для реальной политики за точку отправления следует принять не заветы отживших эпох и не радикальные бредни, а ту фактическую ситуацию, которая стихийно выросла».234

Каково исходное состояние ситуации? Еще до образования СССР сама Российская Федерация представлялась как «союз определенных исторически выделившихся территорий, отличающихся как особым бытом, так и национальным составом». То есть, с самого начала государственного строительства в России стали возникать этнополитические территориальные образования.

Большевики унаследовали национальные движения, которые уже вызрели в царской России и активизировались после Февраля. Для советской власти не существовало дилеммы: сохранить национально-государственное устройство Российской империи — или преобразовать ее в федерацию республик. Собирание бывшей империи могло быть проведено или в войне с национальными элитами регионов — или через их нейтрализацию компромиссом.

Второе условие, которое определило выбор модели СССР как федерации: на территории бывшей Российской империи шли гражданские войны и интервенция иностранных вооруженных сил 14 государств. Э. Карр пишет: «Повсюду на территории нерусских окраин проблема самоопределения безнадежно переплеталась с проблемами гражданской войны… Выбор делался не между зависимостью и независимостью, а между зависимостью от Москвы и зависимостью от буржуазных правительств капиталистического мира… В то время Ленин был так же не готов, как и любой другой большевик (или антибольшевик), рассматривать национальное самоопределение как абстрактный принцип или оценивать его вне контекста гражданской войны».

Распад Империи породил межнациональные конфликты, они ударили и по русским. Эффективную защиту населению обеспечила именно сборка СССР — и модель государства, и межнационального общежития, и в целом человеческие отношения, а также, советская Красная армия. Белые, следуя доктрине «единой и неделимой», не могли ни обратиться за помощью к просоветским группам трудящихся, ни вести реальную войну с буржуазной властью возникших антироссийских «независимых» государств.

Деникин писал: «В то время как закавказские народы в огне и крови разрешали вопросы своего бытия, в стороне от борьбы, но жестоко страдая от ее последствий, стояло полумиллионное русское население края, а также те, кто, не принадлежа к русской национальности, признавали себя все же российскими подданными». И что могла сделать Добровольческая армия?

Деникин излагает переговоры с грузинскими представители 12 и 13 сентября 1918 г.: «Открыл заседание ген. Алексеев приветствием “дружественной и самостоятельной Грузии” и заверением, что “с нашей стороны никаких поползновений на самостоятельность Грузии не будет. Но, дав такое обеспечение от имени Добровольческой армии и кубанского правительства, мы должны ожидать равноценного отношения со стороны грузинского правительства к нам”… Затем с большою горечью, словами резкими, не облеченными в дипломатические формы, он нарисовал картину тяжелого и унизительного положения русских людей на территории Грузии».235

Навела порядок в Грузии Красная армия, и в феврале 1921 г. возникла Грузинская ССР, которая в 1922 г. вошла в Закавказскую Федерацию.

То же самое было на Украине. Вспомним «Белую гвардию» («Дни Турбиных») М. Булгакова. Кому служили офицеры «Белой гвардии» и в кого стреляли? Они служили немцам и их марионетке — гетману Скоропадскому, и мечтали о вторжении в Россию французов и сенегальцев. Вот какова была их служба: «И удары лейтенантских стеков по лицам, и шрапнельный беглый огонь по непокорным деревням, спины, исполосованные шомполами гетманских сердюков». Потому-то треть офицеров перешли в Красную армию.

Предложение учредить Союз из национальных республик, а не Империю (в виде одной республики), нейтрализовало возникший при «обретении независимости» национализм. Армии националистов потеряли поддержку населения, и со стороны Советского государства гражданская война в ее национальном измерении была пресечена на самой ранней стадии, что сэкономило России и других народов очень много крови. Работа по «собиранию» страны велась уже во время войны.

Скорее всего, иного пути собрать Россию и кончить гражданскую войну в тот момент не было. С.В. Чешко, автор взвешенной и беспристрастной книги, считает, что «образование СССР явилось наиболее вероятным в тех условиях решением проблемы обустройства постреволюционной России».236

Известен результат предложенных принципов союза Украине. Глава правительства (Директории) В.К. Винниченко признал в эмиграции (1920) «исключительно острую неприязнь народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания в 1918 г. большевиками. Окончательное политическое банкротство националистов произошло в 1920 г., когда Петлюра (социалист и националист) заключил договор с Пилсудским — национальными врагами украинских крестьян. Член ревкома Галиции Ф. Конар (националист, внедренный в ревком) сообщал Винниченке, что на правобережной Украине «отношение к России настолько хорошее, что даже ужас берет… В петлюровской армии страшное дезертирство, более всего дезертируют все те же “проклятые” галичане».237

Красная армия, которая действовала на всей территории будущего СССР, была той силой, которая стягивала народы бывшей Российской империи обратно в единую страну — и она нигде не воспринималась как иностранная. Воссоединение произошло быстро, до того как сепаратисты успели легитимировать свои «государства». В 1991 году их внукам пришлось создавать исторические мифы об «утраченной независимости».

Националисты не могли ничего противопоставить сплачивающей идее союза «трудящихся и эксплуатируемых масс» всех народов прежней России. Альтернативная национальная политика «белых» кончилась крахом. Выдвинув имперский лозунг единой и неделимой России, белые сразу были вынуждены воевать «на два фронта» — на социальном и национальном. Это во многом предопределило их поражение. Эстонский историк тех лет писал, что белые, «не считаясь с действительностью, не только не использовали смертоносного оружия против большевиков — местного национализма, но сами наткнулись на него и истекли кровью».

Добровольческая армия, которая формировалась на Дону и Кубани с целью реставрировать «единую неделимую» Россию, натолкнулась на сопротивление казачества. Атаман Каледин заявил: «Россия должна составлять единую демократическую федеративную республику… Признавая единство Российской республики, казачество входит в нее на правах федерации». Кубанский атаман генерал Филимонов объяснял: «Причины антагонизма между главным командованием и кубанским представительным учреждением заключались в резких политических разногласиях… Трудно было примирить прямолинейный консервативный централизм Ставки с федералистическими и даже самостийными течениями». Историк казачества Ю.К. Кириенко пишет: «Великодержавная, не гибкая политика главнокомандующего вооруженными силами на Юге России Деникина по отношению к казачеству явилась одной из важных причин краха белого движения в этой регионе. Кубанский атаман Филимонов, анализируя конфликт Кубанской Рады с Добровольческой армии, отметил, что “Деникин подрубил сук, на котором сидел сам”».238

Американский антрополог К. Янг пишет о «судьбе старых многонациональных империй в период после Первой мировой войны»: «В век национализма классическая империя перестала быть жизнеспособной формой государства… И только гигантская империя царей оказалась в основном спасенной от распада благодаря Ленину и с помощью умелого сочетания таких средств, как хитрость, принуждение и социализм.

Мощно звучавшая в границах “тюрьмы народов” национальная идея оказалась кооптированной и надолго прирученной при посредстве лапидарной формулы “национальное по форме, социалистическое по содержанию”… Первоначально сила радикального национализма на периферии была захвачена обещанием самоопределения и затем укрощена утверждением более высокого принципа пролетарского интернационализма, с помощью которого могла быть создана новая и более высокая форма национального государства в виде социалистического содружества».239

Ленинской группировке в 1918-1921 годы удалось добиться сосредоточения реальной власти в Центре с таким перевесом сил, что вплоть до 1980-х годов власть этнических и местных элит была гораздо слабее Центра. Это обеспечили: система сетевой власти партии, подчиненной Центру; полное подчинение Центру прокуратуры и карательных органов; создание унитарной системы военной власти, «нарезающей» территорию страны на безнациональные военные округа; политика в области языка и образования. Огосударствление этничности в развивающемся советском обществе не имело разрушительного характера потому, что этничность занимала в сознании людей небольшое место — мысли с чувства были заняты перспективами, которые открывало советское общество.

А.С. Панарин писал: «Этническая специфика как принадлежность малого жизненного мира, не отменяющая универсалии публичного большого мира, — такова стратегия модерна… В СССР действовала доминанта модерна: культуры союзных республик были национальными по форме, но едиными — социалистическими — по содержанию. Это социалистическое содержание было на самом деле европейско-просвещенческим. Парадокс коммунизма состоял в том, что он подарил “советскому человеку” юношеское прогрессистское сознание, преисполненное той страстной веры в будущее, которая уже стала иссякать на Западе. Молодежь всех советских республик принадлежала не национальной традиции — она принадлежала прогрессу».240

Государство выполняет одну из главных функций — организации и содержания систем и институтов, которые непосредственно воспроизводят народ. К ним относятся, например, народное хозяйство, армия и народное образование (школа). Государство собирает и сохраняет народ и как человеческую популяцию.

В конце ХIХ века в России быстро назревал системный кризис, в том числе в сфере нациестроительстве. Важный аспект этого кризиса — отчуждение народа от власти. Это воспринималось в России как данность. Философ-эмигрант В. Вейдле опубликовал в Париже работу «Три России» (1937). По поводу причин революции Октября 1917 г. он пишет: «Восстание народа против мундира, чиновника, указа было явлением стихийным и потому не лишенным трагического величия. Причина этого явления — полное, безусловное недоверие народа ко всему официальному, законному, т.е. ко всей той половине русской земли, которая не народ».

Мировоззренческий и политический раскол народа и власти порождает центробежные тенденции — распад страны на множество уездов и республик. России удалось пережить катастрофу революции и собрать свои земли и народы, потому, что за десять лет до 1917 г., была начата работа по созданию центральной мировоззренческой матрицы и технологии сборки обновленного народа России — который позже назвали советским.

Кроме расхождения народа и государства произошел еще тяжелый раскол: из народа в дореволюционной России была исключена, помимо чиновников, возникшая в процессе модернизации особая группа — интеллигенция. Причины этого обоюдного разделения (при всем народопоклонстве русской разночинной интеллигенции) — очень большая тема, одна из главных в русской философии начала ХХ века. А. Блок написал в статье «Народ и интеллигенция»: «Народ и интеллигенция — это два разных стана, между которыми есть некая черта. И как тонка эта черта между станами, враждебными тайно. Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, становятся немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны».241

Тогда Россию спасло то, что подавляющее большинство населения было организовано в крестьянские общины, а в городах в трудовые коллективы. Они начали сборку будущего советского народа в рамках самоорганизации. Как любая большая система, народ может или развиваться и обновляться, или деградировать. Стоять на месте он не может, застой означает распад соединяющих его связей. Матрицу для пересборки народа пришлось достраивать в Гражданской войне, когда альтернативные проекты проверялись абсолютными аргументами.

После Гражданской войны основная масса чиновников и интеллигенции рекрутировалась уже из тех, кто прежде принадлежал к «трудящимся». Более того, в массе своей госаппарат был заполнен бывшими командирами Красной армии, выходцы из крестьян и средних слоев малых городов центральной России. Как пишут, здесь исторически сформировался «специфический социокультурный элемент и самостоятельный культурно-антропологический тип человека в рамках русского этноса, который нельзя считать ни интеллигенцией, ни пролетариатом. Они были настроены очень сильно против дворян и выступили против Белого движения осенью 1919 года».242