1917 Февраль ↔ Октябрь. Две революции — два проекта

В России в 1917 г. вызревал, а в 1918 г. созрел многоплановый конфликт. Здесь мы скажем о факторах, которые, еще в инкубационном периоде, после Февральской революции, запустили лавинообразный процесс вражды и насилия. Этот процесс разрядился Гражданской войной. Это важный аспект российской революции, который становится актуальным и в нашим нынешним кризисном периоде.

Срыв в войну происходит в момент неустойчивого равновесия, когда его можно сдвинуть буквально одним пальцем. В такие моменты решающую роль играют не предпосылки, а действие «поджигателей» — небольших, но активных общественных групп, которые служат «запалом». Начало исследования этой проблемы в социологии было положено М. Вебером в Германии и Т. Вебленом в США. Их методологический подход был применен при исследовании генезиса I Мировой войны.195

Изучение, в рамках этого подхода, показывает, что «воля к войне» в 1917-1918 гг. концентрировалась именно в Белом движении. Известно, что разные общественные группы в разной степени склонны к насильственным методам разрешения конфликтов. Это мы и сегодня наблюдаем.

Признано также, что само становление современного капитализма, для которого была необходима экспансия — овладение источниками сырья и рынками сбыта — было сопряжено с длительными крупномасштабными войнами. Их целями были захват колоний, подавление или уничтожение местного населения, война между самими колонизаторами, захват и обращение в рабство больших масс людей в Африке и т.д. Эти войны были важной частью процесса формирования буржуазии. В результате в ее мышлении и даже мироощущении силовой способ достижения целей занимает важное место.

Именно в буржуазной культуре «естественный» человек представлен как существо, ведущее «войну всех против всех», и именно здесь родился афоризм «война — это продолжение политики другими средствами», а в европейской философии есть афоризм: «Война — душа Запада». Более того, в смягченной форме идея военного решения конфликтов лежит в основе концепции деловой конкуренции и торговых войн. В социологии считается, что буржуазия — агент войны. Поэтому, начиная с 1918 г., «молодая» российская буржуазия (западного типа) была на стороне Белого движения.

Союз с буржуазией стран Антанты как организаторов I Мировой войны, перенес в Россию инерцию и потенциал войны. Военно-промышленные комитеты с лета 1918 г. занималась материально-техническим снабжением Добровольческой армии, а 31 октября 1918 г. совещание ее руководства постановило передать все капиталы Центрального военно-промышленного комитета Ростовскому ВПК, т.е. Деникину.

Но, как считают историки, воля к войне буржуазии многократно возрастает в тех случаях, если буржуазия заключает союз с традиционной аристократией и феодальным государством, как, например, в Германии Бисмарка. Такая конструкция и сложилась в зонах Белого движения в 1918 г., хотя оно не ставило задачи реставрации монархии. История показывает, что в случае всех буржуазных революций аппарат монархического государства в слегка модернизированном виде сохраняется и при экономическом господстве буржуазии. Историк А. Майер (США) считает, что за исключением России, где Старый режим был замещен иным типом государственности (Советы), в Европе армия осталась носителем культуры Старого порядка. В России 1918 г. носители Старого порядка собрались в Белом движении, придав ему большой заряд агрессивности.

По мнению ряда исследователей войн, эта культурная особенность складывалась исторически в течение длительного времени. Феодалам была свойственна привычка к набегам как способу демонстрации силы, устрашения и установления желаемого порядка. А.С. Донде в своем обзоре отмечает, что «культура набега (налета) в наше время почти адекватно воспроизводится в уголовной практике». Рейдерские захваты стали важной частью культуры класса собственников современной России.

Архетипы набега с передвижением вооруженной силы особенно характерны для культуры дворян-землевладельцев, в то время как для буржуазии более важны виртуальные набеги в виде торговых агрессий и денежных спекуляций. В Белом движении роль этого архетипа усилилась благодаря соединению в нем дворян-помещиков с казаками, для которых набег как образ действий даже еще не ушел в коллективное бессознательное, а сохранился на уровне стереотипа. Тактика белых во многом и базировалась на рейдах-набегах.

В жестокостях белые под командой офицеров-интеллигентов отличились. Сначала в августе 1918 г. в серии мятежей эсеров (в Москве, Ярославле, на Урале) — стартером полномасштабной гражданской войны. Потом выступила элита — генералы и адмиралы с напутствиями верховными правителями Европы и высадкой английских войск на Севере. Колчак писал в личном письме: «17 июня я имел совершенно секретный и важный разговор с послом США Рутом и адмиралом Гленноном… я ухожу в ближайшем будущем в Нью-Йорк. Итак, я оказался в положении, близком к кондотьеру». В начале августа Колчак приехал в Лондон, где встречался с морским министром, затем в США, где совещался с министрами и самим президентом Вудро Вильсоном. Его назначение Верховным правителем России было согласовано. Наши нынешние патриоты гордятся.

Просвещенный правитель Колчак установил в Сибири такой режим, что даже его генералы слали проклятья по прямому проводу. Устыдились даже белочехи и издали меморандум: «Под защитой чехословацких штыков местные русские военные органы позволяют себе действия, перед которыми ужаснется весь цивилизованный мир. Выжигание деревень, избиение мирных русских граждан…» и т.д.

Военный министр Колчака А.П. Будберг писал: «Приехавшие из отрядов дегенераты похваляются, что во время карательных экспедиций они отдавали большевиков на расправу китайцам, предварительно перерезав пленным сухожилия под коленями (“чтобы не убежали”); хвастаются также, что закапывали большевиков живыми, с устилом дна ямы внутренностями, выпущенными из закапываемых (“чтобы мягче было лежать”)».

Наконец, важным элементом дворянской военной культуры, предопределяющим ее милитаризм, исследователи считают понятие чести. В основании его лежит старый смысл: сохранить честь — значит «не уступить». Вот замечание А.Н. Энгельгардта. Он пишет в письме из деревни в 1863 г. о запустении помещичьих усадеб после реформы, что видно было по исчезновению псовой охоты: «Притом же крестьяне теперь так зазнались, что не позволяют борзятникам топтать поля». Он дает пояснение: «Прежде тоже иногда случалось, что крестьяне, особенно казенные, нападали на охотников, топчущих их поля. Вы, может быть, не знаете, что у охотников существовал сигнал “на драку”. Охотник, схваченный крестьянами, трубил на рожке сигнал, и тогда все остальные охотники спешили к нему на помощь и, разумеется, обыкновенно побивали крестьян. Теперь “на драку” едва ли кто-нибудь затрубит».196

Вспомним хотя бы логику воззвания «Союза несчастных землевладельцев». Это были помещики, осознавшие направление хода событий уже летом 1917 года и не примирившиеся с перспективой потери их земельной собственности. Они быстро радикализовалась, и в их среде сложилась доктрина мщения. Она была важной идеологической предпосылкой гражданской войны. Вот прокламация одного из из этих помещичьих союзов, изданная в мае 1917 г. (опубликована в газете «Дело народа» в августе 1917 г.). Она начинается словами: «Будущие пролетарии — русские землевладельцы, — соединяйтесь!

В заключение прокламации сказано: «Народ, отменивший смертную казнь как преступное убийство и вводящий в свои законы другое преступление — грабеж и захват как основу своего ленивого благосостояния, как не имеющий государственного смысла, — не должен и не может иметь своего государства. Как социалисты не признавали самодержавия, даже когда оно пользовалось всеобщим признанием, так и мы не можем признать преступной грабительской республики. При таких условиях нам не уйти от гибели, а нашим детям — от голода, потому что мы никогда не подчинимся велениям и законам преступного государства, которое хочет узаконить грабительский захват. Мы не найдем себе места в нашем бесшабашном отечестве, как не находили его социалисты. Но социалисты прибегали к мести и террору, другого средства борьбы у них не было. Очевидно, по этому ужасному пути придется итти также нам и нашим детям.

Это так неизбежно, хотя горько и ужасно: сотни тысяч обнищавших землевладельцев непременно выделят из своей среды десятую часть, т.е. десятки тысяч самых несчастных и пылких, а эти несчастные в одну темную ночь пойдут с коробкой спичек и с пузырьком керосина к десяткам тысяч грабительских сел и деревень, в которых будут скоро заседать в трогательном единодушии советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, убежавших туда после банкротства фабрик и заводов, и произведут всероссийскую иллюминацию, не щадя ни домов, ни лесов, ни посевов. Темным грабителям легче будет делить голую землю. А мы только в этом ужасном, неизбежном мщении обретем единственное утешение свое.

Союз несчастных землевладельцев».197

Кроме того, обостренное понятие чести притупляет инстинкт самосохранения, что резко облегчает сползание к войне. Если же возникает локальное сообщество, в котором авторитетным ядром оказывается дворянское офицерство с его традиционным культом воинской доблести — поручики Голицыны и корнеты Оболенские — то, как сказано в обзоре, «получается настоящая горючая смесь».

Есенин писал о Белой армии:

В тех войсках к мужикам Родовая месть. И Врангель тут, И Деникин здесь.198

Во время войны ненависть к «низшим классам» проявлялась с приходом белых в карательных акциях против крестьян даже в ритуалах. А. Веселый, который собирал воспоминания о Гражданской войне, приводит такой эпизод. В одной деревне в Поволжье, которую заняли белые, оказался молодой красноармеец — он был дома на побывке после ранения. О нем знали, что он в бою зарубил офицера, сына местного помещика. Белые его не расстреляли, а устроили торжественную казнь, не как солдату противника, а как разбойнику — на санях привезли плаху, палача и отрубили ему голову (плаха на санях у них всегда ехала за отрядом).

Идеологи либеральной части дворянства уже начиная с революции 1905-1907 г. все больше и больше переходили на позиции радикального противопоставления себя народу как иной расе. Это отразилось уже в книге «Вехи». В статье М.О. Гершензон писал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».199

В отношении к простонародью, к «братьям бездомным», произошел глубокий раскол в русской интеллигенции. Поэтический идеолог крупной буржуазии поэт-символист В. Брюсов так описал состояние простонародья:

Вас, обезличенных медленным зверством, Властью бичей и желез, Вас я провижу во храме отверстом, В новом сияньи небес.

Именно такая горючая смесь и собралась на юге России в 1918 г. Интеллигенция, прошедшая войну в качестве офицеров и вступившая в Добровольческую армию из мессианского понимания своего долга перед Россией, сыграла в разжигании войны большую роль. М. Вебер специально подчеркивал, что из-за склонности к морализаторству интеллигенция превращает ценности в объект конфронтации и нагнетает напряженность. Это было характерно для русской интеллигенции начала ХХ века, с ее неукорененностью ни в одном сословии и с неопределенным статусом.

Массивные социальные группы и классы, — рабочие и крестьяне — составившие базу советского движения, не включаются социологами в число «агентов войны». Для них война всегда была бедствием. Но когда война становится трагической необходимостью, трудно удержать ответную жестокость. Об этом элита не подумала.

До какой степени довлел в сознании отодвинутой элиты агрессивный принцип «не уступить», показывает политическое поведение части эмиграции после поражения в Гражданской войне. Ими овладело стремление не дать подняться России под властью Советов. Если уж нас выгнали — так получайте! В январе 1922 г. Врангель пытался мобилизовать торгово-промышленные и банковские круги эмиграции на срыв экономических переговоров западных держав с Советской Россией в Генуе. Затем была сделан ставка на террор. После убийства 10 мая 1923 г. в Лозанне советского дипломата Воровского эмиграция подкупила суд, оправдавший белогвардейцев-террористов.

Как писал проводящий через кадетов сбор денег А.И. Гучков, «подсчитано, что для всей этой инсценировки требуется до 50 тыс. французских франков». После суда он писал П. Сорокину: «Никогда еще в истории вообще и, в частности, в истории нашего отечества не был в такой степени указан террор, как средство борьбы с властью, как именно в настоящий момент в России».

В 1927 г., в разгар антисоветской кампании в Великобритании, Гучков писал П.Б. Струве о необходимости «физически уничтожить правящую из Кремля кучку,… организовать коллективное политическое убийство». При этом никакой нравственной проблемы в обращении к террору бывший лидер партии октябристов не видел. Он спокойно обсуждал это с либеральным философом, кадетом Струве, писал ему о терроре: «Никогда и нигде эти методы борьбы не находили себе такого блестящего оправдания и с точки зрения морали, и с точки зрения патриотизма, и с точки зрения целесообразности».200

Как бы в компенсацию за его злобу дочь Гучкова стала сотрудничать с советской разведкой — исключительно из идейных соображений (она была богатой дамой высшего света эмиграции).

Вернемся к решению завершить деятельность Красной гвардии и преобразовать ее личный состав и оружие в часть государственной структуры — операция сложная и фундаментальная во многих отношениях. Государство — институт, который должен добиться абсолютной монополии на применение легитимного насилия. Вооруженные группы, которые действуют исходя из собственных политических, классовых, религиозных, экономических и др. целей, государство должно устранить.

Отряды Красной гвардии были вооруженными силами политических партий (большевиков, эсеров, меньшевиков и анархистов), они боролись с государством в революции. Революционеры, пришедшие к власти, должны их разоружить. Кроме этих отрядов было много других вооруженных неформальных групп разного размера, названий и направлений.

Из истории, от древности, известно, что автономные (иррегулярные) вооруженные группы часто сдвигаются к нигилизму — отрицанию норм и запретов. Одни мотивированы мессианскими идеями, другие уничтожают еретиков или аморальных растлителей (о бандитах не говорим). В условиях смуты собирается много таких отрядов, и некоторые из них становятся общностями изуверов. Это — одна из главных проблем для государства, общества и, в наше время, для науки и культуры.

Общественные кризисы со сдвигами в системе ценностей происходят в результате сильной культурной травмы. Такая травма дестабилизирует рациональное сознание, и вся духовная сфера переходит в состояние неустойчивого равновесия, возникает «подвижность отношений и правил». Катастрофическое изменение системы порождает такие необычные выбросы энергии, которых никто и не мог вообразить. В состоянии неустойчивого равновесия «все старое начинает раскачиваться, а все новое, еще неопределенное, заявляет о себе и становится возможным».

Описать человеческие общности только посредством социальными признаками нельзя — социальное и психическое неразрывно связаны. В стабильные периоды они мирно сосуществуют, но социальные бедствия и катастрофы потрясают мышление, и возникают большие общности с «измененным сознанием». Картина мира этих людей сдвигается к иррациональному, поведение становится неопределенным или непредсказуемым.

Видный российский психиатр Ю.А. Александровский пишет о социальных потрясениях: «Немецкий психиатр и философ Карл Ясперс проанализировал изменения психического состояния населения Германии после её поражения в I Мировой войне. Он сопоставил их с психическими явлениями в неспокойные времена среди населения других стран — после эпидемии чумы в XIV веке в Европе, во время Великой французской революции, а также после революции 1917 года в России. Ясперс пришёл к заключению, что наблюдаемые в такие периоды глубокие эмоциональные потрясения касаются всех. Они “воздействуют на людей совершенно иначе, чем потрясения сугубо личного свойства”. В первую очередь происходит “девальвация ценности человеческой жизни. Это выражается в равнодушии к смерти, снижении чувства опасности в угрожающих ситуациях, готовности жертвовать жизнью без всяких идеалов”».201

Явления этого типа различаются масштабом и оттенками в разных культурах, но ядро их структуры в главном одно и то же. Люди, пережившие катастрофу и получившие сильную культурную травму. Многие люди, выброшенные из общества и привычного образа жизни, опускаются в болезни и угасание. Это — проблема социальной психологии.

Ю.А. Александровский так классифицирует травмы на примере 1990-х годов: «Наступил экономический и политический хаос, породивший безработицу, миллионы беженцев, значительное расслоение по уровню материальной обеспеченности… Отсюда — тревожная напряжённость и развитие “кризиса идентичности личности”… Выделяют три варианта расстройств. Первый выражается в апатии, отчуждённости, чрезмерной тревожности или депрессии. Второй вариант — разрушительная, направленная вовне агрессия. Третий вариант — развитие магического мышления со сверхценными (бредоподобными) идеями мистического, иррационального содержания».

Для общества особо опасные второй и третий вариант сдвига в результате культурной травмы. Украина, Сирия и все нынешние кризисные общества «генерируют» таких людей. Старшее поколение было свидетелем тяжелого потрясения перестройки: вдруг быстрый рост преступного насилия, часто бессмысленного. А дальше: сжигание живыми турок-месхетинцев в Ферганской долине, погромы в Сумгаите и война в Нагорном Карабахе с массовым убийством беженцев, обстрел Бендер из системы «Град», гражданская война в Таджикистане, война в Чечне и разгром Верховного Совета РФ в октябре 1993 года. И теперь — волна насилия на Украине.

Обществоведение эти явления обходит. Они интерпретируются через социальные и политические интересы. Иные ищут причин в культуре или менталитете, как будто у этих людей разрушительные желания уже имелись в виде личинок, и их только надо было «разбудить». Это очень распространенное представление глубоко ошибочно.

Э. Фромм так объясняет культурную катастрофу Реформации: «Человек, освободившийся от пут средневековой общинной жизни, страшился новой свободы, превратившей его в изолированный атом. Он нашел прибежище в новом идолопоклонстве крови и почве, к самым очевидным формам которого относятся национализм и расизм».202

Катастрофическое изменение системы — это взрыв, который «выбрасывает» необычных людей с измененным сознанием, и они объединяются в сообщество нового типа. Они необычны, поражают жестокостью, разрушают порядок и часто гибнут. Такие общности изучали историки, а после I Мировой войны социологи и психологии, особенно в Германии.

Одним из компонентов механизма насилия была революционная интеллигенция, (особенно воспитанная в партии эсеров, которая в свою доктрину включила терроризм). В предисловии к книге Б. Савинкова «Воспоминания террориста» сказано: «Он блокировался с направлениями любого оттенка, лишь бы антибольшевистское. Даже и с монархистами, полагая, что наши бурбоны чему-то научились. Савинков готов был признать любую диктатуру (включая, разумеется, собственную), кроме большевистской… Он бросался за помощью к англичанам, французам, белочехам и белополякам. Он командовал отрядами карателей, бандами подонков, наймитами, шпионами. Пути-дорожки “савинковцев” чадили пожарищами, дергались в судорогах казненных».203

Надо вспомнить, что и в нашей «двойной» революции возникли общности такого типа. Начатая интервенция и Гражданская война достаточно дает образов героизма и жестокости с обеих сторон. Для нас здесь нужно взглянуть на страшную картину «разрушительной агрессии и сдвига мышления к иррациональным импульсам». Речь идет об эффекте культурной травмы, — результата революции — в момент, когда ни в обществе, ни в государстве не было средств, чтобы ее смягчить и остановить цепной процесс распада идентичности личности.

Для нас сейчас важна глубокая ошибка — объяснять экстремальную жестокость социальных или культурных групп классовыми и культурными стереотипами или политическими позициями. Все это можно считать предпосылками, но это не причины. Мощные мотивы для жестокости кроятся в сфере иррационального. Эти мотивы складываются в условиях катастрофического кризиса (в данном случае революции), когда эти группы остаются без жесткого авторитетного контроля и без постоянного коллективного диалога, поддерживающего нормы рациональности.

Вот пример, который изучают с 1920 г. по сегодня — самое мощное рабочее восстание за всю советскую историю против большевиков. Историки с трудом удерживаются в нормах беспристрастности — они приписывают извергам рациональные аргументы или идеальные побуждения. Одни представляют героизм повстанцев, другие Красную армию, которая с ними воевала.

Конкретная драма произошла летом 1918 г. в Ижевске на крупных заводах под руководством эсеров. Целью программы эсеров и меньшевиков были «образцовый рабочий социализм» и «образцовая демократическая республика». На Ижевском и Воткинском оружейных заводах было занято соответственно 26,7 и 6,3 тыс. рабочих.

Эти рабочие казенных заводов были благополучным традиционным обществом. В массе своей кадровые рабочие Ижевского завода имели высокую квалификацию, были религиозны и законопослушны. По достижении 56 лет рабочий получал пожизненную государственную пенсию. Был развито социальное страхование, рабочие получали больничные выплаты до половины оклада. На заводе была бесплатная медицинская помощь, как для самих рабочих, так и для их семей.

Они были стабильно обеспечены государственными заказами, большинство рабочих вели полукрестьянский образ жизни, имели хозяйство и получали приработок «от земли». Февральская революция сломала уклад жизни, производство упало. Большое число оружейников мобилизовали в армию и вместо них прислали рабочих из разных мест. Когда армия развалилась, ижевские рабочие вернулись домой, а их рабочие места уже заняты, к тому же заказы прекратились. Нарастало недовольство царским, потом Временным правительством, а пик кризиса пришел в 1918 г. Рабочих-полукрестьян обложили продразверсткой.

В Ижевск была передислоцирована часть с фронта под руководством эсеров. Большевики уже осенью 1917 г. собрали один из наиболее мощных и боевых отрядов Красной гвардии на Урале. Она устанавливала власть Советов в Ижевске и в других заводских поселках Прикамья. Но на совместном заседании меньшевики и правые эсеры 6 мая 1917 г. постановили Красную гвардию на Ижевском заводе не создавать, а вместо нее — милицию. Так весной-летом 1918 г. сложились два политических блока: меньшевики и эсеры — правые, большевики и эсеры-максималисты — левые. Престиж большевиков упал из-за безработицы, послевоенной разрухи, дороговизны и начавшейся гражданской войны. С максималистами возник конфликт, число большевиков сократилось с 1700 до 250.

Начался чехословацкий мятеж, ижевских коммунистов, максималистов и гарнизон Красной армии отправили на фронт. Добровольный набор в Красную армию заменили мобилизацией. Это было последней каплей.204

В городе оставалось лишь несколько десятков красноармейцев и милиционеров. Сразу, 7 августа, началось подготовленное эсерами восстание под лозунгом «Власть Советам без большевиков!» Ударной силой был Союз фронтовиков, их было 4 тыс., имелась боевая дружина и оружие. Повстанцы обладали значительным численным превосходством: 300 офицеров, 3000 фронтовиков и 3000 рабочих. 8 августа 1918 г. власть в городе перешла к повстанцам. 17 августа, ижевцы заняли Воткинск, где их тоже поддержали местные рабочие.

Сразу началась кровавая расправа со сторонниками советской власти, а потом часть повстанцев начала бессмысленные массовые убийства. По свидетельству военного лидера повстанцев, среди которых было немало рабочих, в течение 12 часов ловили и расстреливали большевиков. Обыски и убийства проводились на улицах, в советских учреждениях, в больницах, в домах рабочих. Издевательствам подвергались не только жертвы, но и тела убитых… Арестам подвергались не только деятели большевистского режима, но и члены их семей… Был расстрелян проявлявший сочувствие к большевикам священник Дронин, многие другие. Руководители советских структур были не расстреляны, а переколоты штыками.

Вот описание из множества эпизодов: «Среди полениц дров выкапывали глубокие ямы. Через каждую яму перекидывали доску. На доску вставал узник, а по краям ямы стояли палачи и кололи штыками свою жертву до тех пор, пока он замертво не сваливался в яму на трупы заколотых раньше его. За убитым на доску становился следующий».205

Наверное, еще в 1916 г. никто бы не мог представить себе такой фанатизм. Репрессивные меры распространились на все более широкие слои населения Ижевска, всего Прикамья. Даже сами повстанческие авторы признают колоссальный размах осуществляемых ими репрессий… Около 3 тыс. человек содержалось на баржах, приспособленных под временные тюрьмы. Примерно такое же количество арестованных находилось в Воткинске, не менее тысячи их было в Сарапуле.

Уступая рабочим, новые власти сохранили Совет рабочих депутатов, сохранили ставки оплаты труда, существовавшие при большевиках. Не были тронуты и декреты Советской власти, касавшиеся условий работы, решения рабочего вопроса и социальных гарантий. Повстанческое руководство следовало уравнительных тенденций, характерных для всей русской революции 1917 года. Так, командные чины, солдаты и рабочие получали равное денежное довольствие.

Решающее сражение с Красной армией произошло 7 ноября (кстати, именно в этом бою впервые большевикам пришлось столкнуться с применением психической атаки, показанной в кинофильме «Чапаев»). После разгрома восстания ижевские и воткинские части (около 25 тыс.) вошли в состав армии Колчака и принимали участие в боевых действиях вплоть до 1922 года.206 Хотя Ижевско-Воткинская дивизия в декабре 1919 г. была разгромлена 51-й Уральской дивизией Красной армии.

Надо учесть состояние людей, представляя себе революцию. Речь шла о квалифицированных рабочих, приверженных идеалам справедливости (стихийные социалисты), зажиточные семьянины, религиозные христиане. Предпосылками объяснить их сдвиг нельзя.

Эта историческая проблема — актуальна и сегодня. Об этой фазе кризисов как раз много рассуждал Вебер и огромный опыт «обуздания взрыва» был накоплен в русской революции 1917 года.

6. Жестокость простонародья и советское государство

В предыдущем разделе говорилось о предпосылках к гражданской войне и насилию со стороны привилегированных общностей. Осторожно коснемся образа ответа на насилие.

В массе трудящихся (простонародья) предпосылки для насилия тоже были. Эти предпосылки — несправедливое разделение земли в реформе 1861 г., выкупные платежи и драконовская арендная плата за землю,207 и попытка силой разрушить общину с карательными операциями, и тяжелая война с небывалой коррупцией со стороны фабрикантов и чиновников.

Положение крестьянства в начале ХХ века стало совершенно отчаянным. Но этого как будто не видели составлявшие ничтожное меньшинство привилегированных слоев населения России. Этот факт не мог не вызывать глухой ненависти крестьян. Разрушение общины при глубоком обеднении населения вызвало вспышку массового насилия в ее страшном «молекулярном» измерении. Журнал «Нива» писал в 1913 г. о неведомой ранее тяжелой социальной болезни России — деревенском хулиганстве: «О том, что такое хулиганство и каковы его корни, не имеют даже приблизительного представления ни публицисты, ни администраторы, сочиняющие о нем канцелярские проекты. И те, и другие называют хулиганство чисто деревенским озорством. Но это озорство убийц и разрушителей, оперирующих ножом и огнем. В буйных проявлениях своих оно связано с абсолютным отсутствием каких бы то ни было нравственных и гражданско-правовых условий».

Это был признак глубокого кризиса сознания, который породил пока небольшую общность изуверов. К несчастью, в России Церковь не смогла ни остановить, ни затормозить раскол народа и созревание взаимной ненависти в расколотых частях. Политизация Церкви в периоды обострения революционного движения носила односторонний характер — с амвона неслись призывы к послушанию власти. Выступления против власти предавались анафеме, поэтому неизбежно возникал конфликт крестьян с церковью.

В «Очерках русской смуты» А.И. Деникин описывает свою поездку инкогнито по России после Февраля 1917 г. Он говорит о «ненависти, накопленной в течение столетий»: «Теперь я увидел яснее подлинную жизнь и ужаснулся. Прежде всего — разлитая повсюду безбрежная ненависть — и к людям, и к идеям. Ко всему, что было социально и умственно выше толпы, что носило малейший след достатка, даже неодушевленным предметам — признакам некоторой культуры, чужой или недоступной толпе».

Эти его рассуждения проникнуты расизмом, ненавистью к «толпе», якобы отрицающей недоступную ей культуру. И эта элита считала, что она была «умственно выше толпы». Фундаментальная ошибка элиты — она решила устрашить и подавить эту толпу. Даже странно, как эта умная элита такое придумала!

Гучков после Октября сразу уехал на Северный Кавказ организовать материально-техническое снабжение Добровольческой армии. Там он сблизился с Деникиным и написал для него большую записку «Борьба с большевиками в России и ее перспективы». В ней он пытался объяснить «ту глухую непопулярность Добровольческой армии, а частью и то ожесточение и озлобление против нее, которое замечается в народных массах Юга России».

Эта ненависть наблюдалась даже на Юге России, в богатых казачьих областях, а о Центральной России и говорить нечего.

После октября был период в полгода, когда население успокоилось и люди смотрели вперед с оптимизмом. Большинство считало, что они победили в революции и все их помыслы уже были направлены на то, чтобы обустроить жизнь согласно их представлениям о справедливом порядке. Никаких побудительных мотивов к войне у них просто не могло быть.

Было сделано много примирительных жестов: отмена смертной казни, освобождение без наказания участников первых антисоветских мятежей, в том числе их руководителей; предложения левым партиям образовать правительственную коалицию; отказ от репрессий по отношению к членам Временного правительства и перешедшим в подполье депутатам Учредительного собрания, даже отказ от репрессий против участников опасного мятежа левых эсеров в июле 1918 г. в Москве (были расстреляны лишь 13 сотрудников ВЧК, причастных к убийству посла Мирбаха).

В целях примирения Советская власть смотрела сквозь пальцы даже на нарушение официальных запретов: летом 1918 г. издавалась газета запрещенной партии кадетов, выходили газеты меньшевиков и анархистов. Даже после разгрома силами ВЧК «анархистских центров» в Москве Нестор Махно летом 1918 г. приезжал в Москву и имел беседы с Лениным и Свердловым.

За это время была проведена институционализация государственных структур, особенно армии. Партийные и неформальные вооруженные формирования были устранены. В Красной армии была установлена более строгая дисциплина, чем в старой армии после Февраля. Была создана гибкая и разнообразная система воспитания солдат, и действовал принцип круговой поруки (общей ответственности подразделения за проступки красноармейца, особенно в отношении населения).208 Белая армия — армия тоже нового типа — не имела за собой государства, и личный состав ощущал себя повстанцами. Дисциплинарные механизмы старой армии перестали действовать, а новые надо было строить.209

В.В. Крылов пишет об опыте других стран того времени: «Измельчание социальных интересов отдельных групп, примат фракционных интересов над общеклассовыми, эгоистических классовых целей над общенациональными ознаменовался в странах, где отсутствовал прямой колониальный режим (Иран, Китай начала ХХ века), величайшим социальным распадом, засильем бандитских шаек и милитаристских групп. Например, для китайцев привлекательность русской революции была в том, что она создала могучий общественно-политический организм, воспрепятствовавший распаду этой великой державы на манер Австро-Венгрии или Османской империи».210

Тот «могучий общественно-политический организм», что привлекал китайцев, тем более привлекал жителей России — даже тех, кому он был идеологически чужд. Дело тут и в идеологии, делающей упор на солидарности, и в самих философских установках (не потакать «гунну»), и в антропологическом оптимизме того момента. Кто знал композитора Г.В. Свиридова, прислушался бы. Он писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому — великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».

Но расширение пространства гражданской войны изменило ситуацию. Обе армии стали мобилизовать большие массы людей, среди которых было много неготовых и не мотивированных для войны. Было много мятежей и дезертиров, переходов в другой лагерь, много латентных конфликтов. Но отношения двух армий с населением кардинально различались. Белая армия действовала в России как армия завоевателей, и ее продвижение сопровождалось восстаниями. По словам историка Белой армии А.А. Зайцева в своей книге «1918: очерки истории русской гражданской войны» (Париж, 1934), вслед за белыми шла «волна восставших низов».

18 мая 1919 г., военный министр Колчака генерал А.П. Будберг записал в дневнике: «Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири… главными районами восстаний являются поселения столыпинских аграрников… В шифрованных донесениях с фронта все чаще попадаются зловещие для настоящего и грозные для будущего слова “перебив своих офицеров, такая-то часть передалась красным”».211

По выражению Т. Шанина, в России тогда возникло «межклассовое единство низов», которые отвергли проект белых — не по мелочам и не из-за жестокостей и казней. Он пишет, что белым становилось все труднее и труднее пополнять армию (люди, лошади, хлеб и фураж). В 1920 г. число новобранцев в Белую и Красную армии находились в отношении 1:5. Иными словами, красным крестьяне сопротивлялись намного слабее, чем белым. Под конец все силы у белых уходили на борьбу за самообеспечение — и война закончилась.

Все это надо учесть, не годится зарывать голову в песок. Это предисловие к едва ли не самой тяжелой теме революции — потрясающий приступ жестокости, который невозможно объяснить предпосылками, социальными противоречиями или идеологией. Если мы не продумаем это явление, то оно может снова нас посетить.

Эта сторона Гражданской войны была для нас закрыта, иначе и не могло быть. После этого потрясения большинство постаралось забыть этот ужас. Реалистические рассказы и воспоминания 1920-х годов после ВОВ почти никто не читал. Артем Веселый, который после Гражданской войны собрал огромное количество воспоминаний очевидцев и малую часть из них издал в виде книги «Россия кровью умытая», почти никому не известен.

Литература и кино заместили реальные образы художественными символами, как это было и после ВОВ. В начале 1950-х годов нынешнее старшее поколение еще получали от родственников осторожные, думанные-передуманные смыслы насилия в бою, жестокости в отношении к безоружному, репрессий государства. Эти очищенные сублимированные объяснения тогда очень помогли молодежи. Мы много об этом думали. Но наши родственники и старшие друзья ушли, следующее поколение уже не владело смыслами — за ними не стоял личный опыт. Наша философия и литература не взялись перевести те смыслы на доступный рациональный и художественный языки, да и не было такого запроса. Все это хранили в памяти под замком.

Так и должно было быть, но теперь мы попали в такую паутину, что нам требуется знание, свободное от эмоций, как у разведчиков или врачей. Нам надо подойти к явлению, а не к личностям и даже не группам — хоть белых или красных, хоть ИГИЛ или «Правый сектор». Почти во всем мире накапливается потенциал потрясений и жестокости. Механизм этого сдвига если и не понять, то хотя бы надо найти приемы его притормозить или смягчить.

В 1930-х гг. разрушительные образы жестокости — и белых, и красных — были преобразованы в художественные смягченные образы. Позже натурализм, который пробивался в литературе в 1920-х гг., был совсем изъят, особенно из кино. Вспомним, например, «Тихий Дон» — этот фильм был очень важен, но он не подавлял разум картинами бесчеловечности.

Но получилось так, что во время перестройки идеологи антисоветского проекта оставили жестокость белых в забвении, а жестокость красных в Гражданской войне, государственных репрессий 1937-38 гг., советских солдат в Великой Отечественной войне и депортации ряда народностей представили не только в жанре натурализма, но и в гипертрофированных образах.

Эта программа «гласности» и «свободы информации» была разрушительной операцией против советского общества и привела (вместе с другими подобными операциями) к распаду советского народа, а потом и дезинтеграции общества постсоветской России. Все население получило тяжелую культурную травму, которая излечивается очень медленно.

Раз уж накопилась литература о проблеме жестокости в периоды глубокого кризиса, используем эти материалы, чтобы рассмотреть важное явление 1921-1922 гг. — красный бандитизм. Он красноречиво представляет сложные отношения между властью и населением, которые в нашей политологии практически не изучали и почти не упоминали.

Факты таковы. Почти полтора года, до февраля 1920 г., в Белом движении пост Верховного правителя России и Верховного Главнокомандующего Русской армией занимал адмирал Колчак. Его силы контролировали огромную территорию Сибири и Дальнего Востока. Советская власть на этой территории была ликвидирована летом 1918 г., так что институционализация Советов и других советских институтов не успела развернуться. Только что организованная Красная армия держала фронт в Поволжье и на Урале.

В Сибири было много переселенцев, прибывших во время столыпинской реформы, среди них были зажиточные крестьяне и кулаки. Советской властью многие из них были недовольны — продразверсткой, ограничением торговлей хлеба, — и в то же время они отвергали попытки возвращения прежних сословных порядков. Так возникло партизанское сопротивление армии Колчака — из разных групп крестьян, хотя основную массу составляли середники и бедняки. В городах, когда белые их занимали, ячейки большевиков и советские работники уходили в подполье, а много рабочих уходили в партизанские отряды.

Партизаны действовали и на железной дороге, создавали заторы, иногда взрывали мосты, создавая серьезные трудности Белой армии. К весне 1919 г. партизанское движение расширилось, почти на всей территории Сибири, а летом-осенью превратилось в повстанческую войну, так что сформировались крупные соединения — партизанские армии. Кроме них были десятки отрядов средней величины и сотни небольших маневренных отрядов и групп. Целые уезды освобождались партизанами от белых еще до прихода Красной армии. В освобожденных районах создавались революционные комитеты или Советы. Но эти структуры, созданные в партизанском крае в процессе самоорганизации, и такие структуры, которые в Европейской России развивались полтора-два года в лоне большого государства, были различны.

Для представления сложившейся ситуации после восстановления Советской власти в Сибири возьмем фрагменты из трудов нескольких более или менее беспристрастных авторов. Читателям придется сделать усилие, чтобы разделить факты и нравственные оценки, которые дают нынешние авторы с высоты благосостояния и демократии ХХI века.

Вот короткая формулировка: «Помимо “упорядоченного” коммунистического террора жизнь Сибири во многом определяли стихийные бессудные расправы на классовой почве, известные как “красный бандитизм”. Он отнюдь не был исключительно сибирской особенностью, поскольку отмечался повсюду в стране, но в Сибири и на Дальнем Востоке был развит особенно сильно. Криминальный характер коммунистической власти ярко отразился в этом специфическом явлении, ставшем характерной и повсеместной чертой революционного и пореволюционного быта…

Десятки тысяч партизан и демобилизованных военных, привыкших к убийствам и грабежам, потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность. Порой она обрушивалась не только на “гадов”, но и на представителей власти, пытавшихся сдержать бандитизм. В условиях острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири масса партизан в 1920-1921 гг. оказалась в РКП(б) и органах ВЧК, превратив их в явно криминализированные структуры.

Для советской историографии было очевидно, что строительство большевистских органов власти осуществляли преданные коммунистической идее бескорыстные сторонники новой жизни — передовые, политически активные рабочие, крестьяне, интеллигенты. В действительности же новая власть, особенно в наиболее удалённых регионах, оказалась в основном составленной из неприспособленных к управленческому труду малограмотных карьеристов, среди которых не редкостью были личности с уголовным прошлым, всевозможные авантюристы и проходимцы».212

Таков образ, созданный фактами вместе с ценностными идеологическими связками.

Факты фиксировались и накапливались в докладах в органах ВЧК и РКП(б) в их архивах и из них получают материалы историки и создают свои тексты. В.И. Шишкин, историк, который много лет изучает проблему, пишет: «Анализ документов, имеющихся в архивных фондах названных органов, дает основание утверждать, что сведения, позволяющие правильно оценить причины возникновения, масштабы распространения и природу красного бандитизма, они получали вовремя и в должном объеме. В порядке подтверждения можно сослаться на отчет Сиббюро ЦК РКП(б) за март — апрель 1921 г. подготовленный для ЦК партии».213 Будем опираться в основном на его труды. Но надо сделать небольшой комментарий к трактовке явления «красный бандитизм» А.Г. Тепляковом — он, на мой взгляд, сделал ошибочные утверждения общего характера:

— Бессудные расправы (в частности, красный бандитизм) не могут возникнуть ни стихийно, ни на классовой почве, тем более, что они «обрушивались не только на “гадов”, но и на чекистов». Посмотрите сегодня на «Правый сектор» или на ряженых «бандеровцев» — они возникли не стихийно и не в ходе классовой борьбы.

— Ошибочно утверждение, что «криминальный характер коммунистической власти ярко отразился в этом специфическом явлении». Автору не хватает воображения увидеть, что кроме криминальных есть и другие мотивы для расправ.

— Автор определил советскую власть как криминальную по причине «острого дефицита партийно-советских и чекистских кадров в Сибири… Новая власть, особенно в наиболее удалённых регионах, оказалась в основном составленной из неприспособленных к управленческому труду малограмотных карьеристов». С такой же логикой он мог бы назвать криминальной всю российскую интеллигенцию — грамотную и прекрасно приспособленную к управленческому труду, но которая уклонилась от службы в ВЧК и РКП.

— Автор пишет, что «десятки тысяч партизан,… потерявших родных и друзей от рук колчаковцев, привнесли в общественную жизнь разнузданную мстительность». Ай-я-яй! Какие эти партизаны малограмотные — месть у них разнузданная. В гражданском обществе это недопустимо. Далеко им до протестантской этики.