Покушение на Сталина. Дело Таврина – Шило

Приведенная архивная справка заставляет также обратить внимание на нюанс, на первый взгляд, не имеющий значения, но в действительности весьма важный. Дело в том, что хутор Бобрик и село Бобрик — это разные, хотя и находившиеся близко друг от друга населенные пункты, и рожденный на хуторе никогда не скажет о себе, что он родился в одноименном селе. Более того, казаки с некоторым презрением относились к крестьянам, дразнили их «селюками» и иными обидными прозвищами, и уже хотя бы по этой причине человек, проведший свое детство в их среде, спутать село с хутором никак не мог. Так что не исключено, что некто, скрывавшийся под фамилиями Шило и Таврин, просто не обратил внимания на данную тонкость, и это отнюдь не свидетельствует в пользу его идентичности с указанным в справке уроженцем хутора. Справедливости ради следует отметить, что прошедшая в 1930-х годах реформа административного устройства СССР все же могла стереть в памяти различие между селами и хуторами.

Впрочем, и следствие тоже, видимо, не было окончательно убеждено в том, кого же все-таки задержали в Карманове. Из доступных нам следственных материалов (надпись на обложке дела заключенного, протокол приобщения к делу вещественных доказательств, а также справка об исполнении приговора) видно, что речь в них шла не о Шило (Таврине) и Шиловой (Адамчик), а о неких Шило-Таврине и Шиловой-Адамчик, т. е. о людях с двойной фамилией, каковыми они не были. Исходя из этих данных, мы можем обоснованно предполагать, что в качестве таковых они фигурировали и в обвинительном заключении, и в приговоре. Приговор суда — документ в высшей степени серьезный, в нем имеет значение любая буква, и указанная там неверная фамилия дает подсудимому законное основание утверждать, что к ВМН приговорен не он, а какой-то другой человек. Конечно, только в случае, если ему или его адвокату позволили бы сделать такое заявление…

А как полагалось поступить по закону? Допустим, следователь достоверно установил, что подследственный фактически и несомненно является никоим образом не Тавриным, а Шило. В этом случае он обязан был вынести постановление об уточнении анкетных данных, в котором указал бы обнаружившиеся факты и их источники. В резолютивную часть такого постановления непременно вошла бы фраза о том, что подследственного отныне надлежит именовать Шило Петром Ивановичем и что все ранее полученные вещественные доказательства и свидетельства по Петру Ивановичу Таврину следует считать относящимися к Петру Ивановичу Шило. В советском уголовном процессе существовало понятие прозвища, в которое включали как уголовные и прочие клички, так и ложные фамилии. Уголовно-процессуальный кодекс (УПК) РСФСР 1922 года, действительно, требовал вносить во вторую, резолютивную часть обвинительного заключения имя, отчество и фамилию обвиняемого, а также, помимо остального, его прозвище. Все это попадало также в приговор и судебный приказ. Однако уже в следующем году после его издания УПК был существенно изменен и упорядочен, в том числе и в данном аспекте (статьи 210, 334 и 368). Отныне формулировка «фамилия и прозвище» изменилась на «фамилия или прозвище», причем последнее попадало в обвинительное заключение, приговор и судебный приказ исключительно в тех случаях, когда настоящая фамилия подследственного и подсудимого не могла быть точно установлена. Судя по всему, в деле Шило-Таврина возникла именно такая ситуация. Следователь и судьи, оказавшиеся не в состоянии установить истину, на всякий случай указали обе фамилии, чтобы таким способом застраховать себя от серьезнейшей процедурной ошибки. Однако одновременно они расписались и в невозможности окончательно идентифицировать обвиняемого, а впоследствии и подсудимого. Иначе как вопиющим правовым произволом это, как и многократное нарушение процессуальных сроков, и непонятную вольность в добывании и приобщении к делу доказательств (соответствующий протокол датирован 1951 годом!), назвать невозможно. Кстати, точно так же следует квалифицировать и заключение ГВП РФ об отказе в реабилитации и Таврина, и его жены. Составлявший его военный прокурор В. Яковлев, безусловно, увидел все процессуальные нарушения и попытался максимально изящно обойти неудобные моменты путем написания фамилий осужденных в правильном варианте: Шило (Таврин) и Шилова (Адамчик). Беда только в том, что по приговору, на который составлялось данное заключение, были расстреляны лица с иными, как мы видим, фамилиями. Скорее всего, прокурор руководствовался стремлением не выносить сор из избы, но по закону это делает юридически ничтожным данный отказ в реабилитации как относящийся к неким неизвестным людям.

Документы донесли до нас также третью версию личности фигуранта, о которой в открытых источниках не сообщалось ничего. А между тем она вполне конкретна и уже потому требовала тщательной проверки. В именном списке потерь начальствующего состава 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии указывается, что пропавший без вести Таврин Петр Иванович родился в 1913 году в селе Починки Починковского района Горьковской области на улице Калинина (номер дома не указывался). Безусловно, запись несколько странная, потому, что данная улица до революции не называлась вообще никак — это был так называемый Завраг или Заовражье. Уже хотя бы по этой причине в 1913 году по данному адресу не мог родиться никто. Впрочем, это мелочь — улица под тем же советским названием существует и по сей день, на ней живут люди, туда можно отправить письмо, по ней можно прогуляться. По просьбе автора работники местного архива провели поиск по метрическим книгам и установили, что в указанные годы в Починках человек по фамилии Таврин, Гаврин или Маврин не рождался и не жил. Таких людей нет ни в государственных архивах, накапливавшихся в данном районе с 1938 года, ни в консисторских записях с 1909 года. Следовательно, указанные в именном списке потерь данные были ложными. И именно это весьма и весьма любопытно. Если существует хоть какая-то мизерная степень вероятности того, что в период с февраля по май 1942 года учетные записи в полку и дивизии были сфальсифицированы самим Тавриным, то уж к данной записи он точно не имел отношения, поскольку во время ее совершения пребывал в немецком плену. Она была внесена кем-то другим и при этом не перекликалась с предыдущими ничем, кроме фамилии, имени и должности пропавшего офицера. О том, кто сделал ее и почему, можно лишь строить догадки. Невозможно только списать это на банальную невнимательность. Тут стоит сразу же оговорить, что ни в 1196-м стрелковом полку, ни во всей 359-й стрелковой дивизии другого Петра Ивановича Таврина (как и Таврина с другими именем и отчеством) не было, это проверено автором по всем именным спискам в соответствующих архивных фондах.

С учетом всего сказанного следует констатировать, что для окончательной идентификации родившегося в 1909 году на хуторе Бобрик Петра Ивановича Шило достаточных оснований нет. Мы лишь знаем, что такой человек в свое время рождался, и не более того. Не исключено, что подследственного было просто решено назначить «бывшим Шило», что устроило всех причастных к этому делу представителей властей.

Выборочно оценим некоторые сведения, сообщенные о себе бывшим агентом на следствии. В частности, он утверждал, что в 1936 году окончил Московский институт цветных металлов и золота[58], а на одном из допросов уверял, что проучился в нем только два года. По некоторым учетным записям, там же он прошел и высшую вневойсковую подготовку (ВВП), что позволило ему надеть офицерские петлицы. Отметим сразу, что среди множества документов о военной службе Таврина автору не удалось найти ни одного, содержащего номер и дату приказа НКО СССР о присвоении ему первичного командирского звания. К тому же два года обучения в вузе не позволяли студенту получить законченное военное образование, это было невозможно ни под каким видом. Данный факт весьма примечателен, поскольку позволяет нам перейти к куда более важному этапу предыстории «дела Таврина», а именно к пребыванию фигуранта в рядах Красной Армии. Помимо того, что этот период его жизни имеет прямое отношение к дальнейшим событиям, он еще и полностью документирован, и это дает нам возможность уверенно перейти из зыбкой области догадок на твердую фактологическую почву. При этом следует отметить примечательный факт: нет никаких сведений о том, что при проведении следствия документы о воинской службе Таврина были каким-то образом использованы. Исключение составляет его фотография в военной форме с петлицами лейтенанта, хотя бы позволяющая идентифицировать арестованного в 1944 году агента-террориста как Петра Ивановича Таврина из 1196-го стрелкового полка 359-й стрелковой дивизии 30-й армии Калининского фронта.

Лейтенант П. И. Таврин

Подведем небольшой промежуточный итог: никто из исследователей и, возможно, также и следствие никак не прореагировали на полную нестыковку различных версий биографии фигуранта. Он в одно и то же время якобы и учился в юридическом институте, и проходил курс в институте цветных металлов и золота, и пребывал в бегах. Далее, якобы он стал Тавриным лишь в 1940 году, то есть все его более ранние документы, вне зависимости от степени их подлинности, не могли быть выписаны на эту фамилию. Тогда каким же образом он мог предъявлять на военной службе документы об образовании, как могли возникнуть документы о прохождении им, т. е. Тавриным, вневойсковой подготовки в период обучения в московском институте — неясно и загадочно. Подделать же такое количество серьезных документов просто невозможно. Впрочем, продолжим.

Рассмотрим пребывание Таврина в тылу и на фронте с момента призыва вплоть до побега и его деятельность в качестве боевого командира на основании документов, хранящихся в Центральном архиве Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО) и в Учреждении Государственный архив административных органов Свердловской области (УГААОСО). Их изучение преподнесло немало сюрпризов, зачастую практически невероятных. Некоторые бросаются в глаза сразу же, другие проявляются лишь после сравнения событий, происходивших вокруг фигуранта нашего расследования, с повседневной практикой Красной Армии периода 1941–1942 годов.

Любое пребывание военнообязанного в рядах вооруженных сил всегда начинается с его призыва, проведенного в конкретную дату и конкретным органом местного военного управления — военным комиссариатом, или военкоматом. При наличии в архивах соответствующих документов установление этих данных является элементарной задачей. Однако в деле Таврина элементарных задач, увы, нет.

Начнем с того, что в документах зафиксированы четыре (!) далеко отстоящих друг от друга места его призыва. Предупреждая вопросы читателей, отметим сразу, что речь идет не о полных тезках и однофамильцах, а об одном и том же человеке, прибывшем на службу в 28-й запасной стрелковый полк и затем отбывшем в 359-ю стрелковую дивизию. По архивам проверено, что и в полку, и в дивизии за весь период их существования был только один Петр Иванович Таврин. Честно говоря, у автора нет разумных объяснений этого теоретически и практически невозможного, но все же имевшего место явления. Естественно, один и тот же военнообязанный никак не мог быть призван почти одновременно в Черниговской, Свердловской, Горьковской и Саратовской областях СССР, поэтому постараемся оценить достоверность каждой из позиций отдельно. И начнем со Свердловской области, где, судя по всему, будущий террорист работал вплоть до самого призыва.

Кстати, некоторое недоумение вызывает сам факт его мобилизации. Дело в том, что геологи, и в первую очередь начальники изыскательских партий, от призыва освобождались, поскольку выполняли важнейшую государственную задачу по разведке и освоению месторождений полезных ископаемых. Практически все геологи-фронтовики попали в действующую армию в качестве добровольцев, причем далеко не с первой попытки. Это было совершенно оправданно, поскольку опытный геолог на своем месте мог сделать для победы намного больше, нежели в окопе с винтовкой в руках. Тем не менее Таврин оказался в числе мобилизованных.

Версия о призыве на Урале является единственной документированной и потому, скорее, становится уже не версией, а фактом. Кстати, она проливает некоторый свет на его действительное воинское звание. Вопреки позднейшему утверждению фигуранта о получении им лейтенантского звания в 1930-е годы, в архиве военного комиссариата города Нижняя Тура Свердловской области в «Книге учета военнообязанных, призванных в Красную Армию» за январь 1941 — декабрь 1941 года значится:

«Таврин Петр Иванович, 1909 г. р., беспартийный, ВУС-1, состав мн-1, место работы — Ис. пр., призван Волочинским ВУС 14.08.1941 г.»[59]

Расшифруем две одинаковые по написанию, но различные по значению аббревиатуры. Волочинский (опечатка, на самом деле Вологинский) ВУС (военно-учетный стол) не следует путать с ВУС в значении военно-учетной специальности. По состоянию на 22 июня 1941 года ВУС-1 являлась самой базовой, составлявшей основу РККА, и именовалась просто: «стрелок». Условное обозначение «мн-1» расшифровывается как «младший начальствующий состав запаса 1-й категории». Это означает, что на момент призыва Таврин был всего лишь младшим командиром, к тому же еще не переаттестованным с присвоением персонального звания «младший сержант», «сержант», «старший сержант» или «старшина», утвержденного в 1940 году взамен прежних служебных категорий «отделенный командир», «младший комвзвод» и «старшина». Поскольку последние персональными званиями не являлись, при увольнении в запас они не сохранялись и потому в РВК не учитывались. В запас первой категории зачислялись только военнослужащие, уволенные в запас по отбытии срока действительной службы (статья 31 Закона СССР о всеобщей воинской обязанности), поэтому с уверенностью можно констатировать, что Таврин либо в самом деле отслужил ее, либо обзавелся военным билетом, в котором это было указано.

Забегая вперед, отметим, что в период пребывания на фронте Таврин числился получившим офицерское звание еще в предвоенный период. При этом в документах 359-й стрелковой дивизии имеются два варианта года окончания им института и соответственно получения лейтенантских петлиц: 1936 и 1939. Как мы видим, ни один из них не может считаться действительным, поскольку на момент призыва в 1941 году он офицером не являлся. Теоретически категорию не среднего, но младшего командира запаса можно было получить в период обучения в гражданском вузе. Высшая вневойсковая подготовка осуществлялась на военных кафедрах институтов и университетов, которые в период с 1930 по 1937 год готовили из студентов средних командиров. Некоторые студенты по разным причинам не могли закончить обучение и уходили из вузов. Если они успели пройти два периода военной подготовки (20-дневный лагерный сбор сразу после поступления, год военного обучения и 2-месячные лагерные сборы), их квалификация считалась достаточной для присвоения категории младших командиров запаса. После этого им была открыта дорога в школы младших лейтенантов, хотя этот путь выбирали далеко не все.

А вариант с 1939 годом вообще фантастичен, поскольку двумя годами ранее правительство приняло решение о переходе от высшей вневойсковой подготовки к первичному военному обучению всех студентов в вузах и техникумах по программе одиночного бойца с целью подготовки студентов к годичной действительной военной службе после окончания вуза. Вот после этого Таврин и в самом деле мог стать младшим командиром запаса (повторимся, только младшим, то есть не офицером). В любом случае о высшей вневойсковой подготовке речь идти не могла, в документах 359-й дивизии указана очевидная ложь. Кроме того, все варианты военной подготовки требовали от студента пребывания на стационарной форме обучения, то есть Таврин теоретически должен был провести на постоянном жительстве в Москве не менее трех лет. Упоминания об этом в судебно-следственном деле нам неизвестны, зато в архивах 21-й запасной стрелковой бригады есть запись о том, что он проучился в институте всего два года. И очень плохо со всем этим корреспондирует имеющаяся там же запись о том, что наш фигурант был уволен из РККА в 1940 году. Следовательно, на него распространялись положения не Закона СССР «О всеобщей воинской обязанности» от 1 сентября 1938 года, а Закона СССР «Об обязательной военной службе» от 8 августа 1928 года, в соответствии с которым он должен был быть призван на срочную военную службу на два года раньше, в 1938 году.

Мобилизационное предписание, 1940 год

Второй вариант места призыва фигурирует в учетных документах 28-го запасного стрелкового полка и 21-й запасной стрелковой бригады. В них имеется любопытная запись о призыве Петра Ивановича Таврина 14 июля 1941 года в Нежинском районе Черниговской области, из которого он якобы и был родом. Ни ранее, ни позднее о Нежинском РВК не было ни единого упоминания. Установить достоверность этого не представилось возможным, поскольку на запрос автора Черниговский областной военкомат ответил, что архивы по призыву сохранились лишь с 1943 года. Таврин, как будет показано далее, скорее всего, призывался не там и не тогда, но проигнорировать факт наличия в документах полка такой записи невозможно. Как она могла появиться в них? Для понимания ситуации рассмотрим некоторые общие принципы призыва военнообязанных в СССР накануне и в самом начале Великой Отечественной войны.

Любой призывник или военнообязанный проходил приписку, в результате которой получал на руки мобилизационное предписание.

В 1941 году данное мероприятие было проведено в плановом порядке в начале года и повторно в марте — апреле как внеочередное для составления нового мобилизационного плана МП-41. Таврин, как и все военнообязанные, был зафиксирован в РВК в карточке учета военнообязанного. Мы не знаем, на какой день после начала мобилизации он должен был прибыть и куда именно, но все это отражалось в документах. К сожалению, в 1953 году прежние призывные карты новобранцев, учетные карточки военнообязанных запаса и учетно-послужные карточки рядового состава РККА были уничтожены в соответствии с директивой Генштаба. Данные из них работники военкоматов частично перенесли в книги призыва, но зачастую не все, да и не всегда аккуратно. Куда же направлялись мобилизованные? Чаще всего, приблизительно в 80 % случаев, они были напрямую приписаны к воинским частям, дислоцировавшимся в том же самом военном округе. Однако военнообязанных, как правило, было больше, чем требовалось для такого пополнения. Излишек направлялся в запасные бригады и полки, откуда впоследствии в составе маршевых батальонов и рот шел на пополнение воюющих частей. Вероятность попадания мобилизованного на Украине человека в запасной стрелковый полк на Урале хотя и не равнялась нулю, но была исчезающе малой.

Источник данных о призыве Таврина Нежинским РВК в документах 21-й зсбр и 28-го зсп неясен. Запасные части и соединения действовали в спокойных тыловых условиях, и потому учет военнослужащих в них всегда осуществлялся вполне качественно. В должном уровне их штабной культуры легко убедиться, просмотрев соответствующие архивные материалы. Поскольку предположить запись «с голоса» просто невозможно, остается единственная версия о данных, взятых из мобилизационного предписания. Оттуда они, скорее всего, перекочевали в «Служебную книжку для рядового и младшего начальствующего состава Красной Армии», введенную приказом НКО СССР от 20 июня 1940 года № 171. Этот документ выдавался только военнослужащим тыловых частей и существовал до появления приказа наркома обороны СССР от 7 октября 1941 года № 330, после чего был заменен красноармейской книжкой, удостоверяющей личность рядовых и младших командиров. В ее разделы 5 и 6 вносились данные о дате и месте призыва военнослужащего. Проверить информацию в мобпредписании Таврина в данный момент невозможно, равно как и вынести суждение о том, кто и почему мог снабдить его таким странным в рассматриваемой ситуации документом.

Третий вариант места призыва будущего террориста — Ленинский РВК Горьковской области — фигурирует в наградных документах 359-й сд и в учетах безвозвратных потерь Красной Армии за 1954 год. Эта информация действительности не соответствует, что явствует из результата проверки архивов соответствующего военкомата[60]. Обратим внимание на еще один поразительный факт: в сводке безвозвратных потерь дивизии, датированной 1946 годом, значился Ленинский РВК Горьковской области, а в составленной тогда же и на ее же основании карточке учета безвозвратных потерь на Таврина П. И. указан Исовский РВК Свердловской области.

Последняя версия места призыва Таврина тоже построена на документах, но крайне странных. В послевоенных учетах промелькнула и очень быстро исчезла информация о призыве его в Саратовской области. Секретным приказом Главного управления кадров Вооруженных Сил СССР от 16 сентября 1946 года № 02197[61] Петр Иванович Таврин в числе других офицеров, призванных в Саратовской области, исключался из списков как пропавший без вести в 1942 году. Отметим ошибочность указания в приказе года рождения (1910), звания «лейтенант» и должности «командир взвода». Помимо этого, в одиннадцатом томе вышедшей в 1997 году Книги Памяти Саратовской области, составленной по данным местных военных комиссариатов, мы без труда находим лаконичную запись:

«Таврин Петр Иванович. Лейтенант, командир взвода, 1196-й сп. Пропал без вести май 1946»[62].

Год пропажи без вести указан явно ошибочно, однако остальное свидетельствует о наличии в Саратовской области документов о призыве фигуранта нашего расследования.

Автор попытался разобраться с данным фактом и натолкнулся на странное обстоятельство, поставившее в тупик даже самих работников местного архива, лично участвовавших в создании указанной Книги Памяти. Они совершенно определенно подтвердили, что иного пути, кроме отыскания данных о каждом, без исключения, военнослужащем в материалах военкоматов, нет и быть не могло. Однако по состоянию на ноябрь 2008 года запись в книге призыва Петра Ивановича Таврина в системе военных комиссариатов Саратовской области отсутствовала, исчезла и сама книга, хотя в 1997 году она еще имелась. Причем книга просто исчезла, не оставив после себя ни малейших следов затребования, изъятия или уничтожения по акту. Отсутствуют данные по фигуранту нашего расследования в фильтрационных материалах и, что вполне естественно, в 15 тысячах комплектах документов по архивно-следственным делам (ст. 58 УК РСФСР в различных ее вариантах). Впрочем, последнее совершенно неудивительно с учетом осуждения Шило-Таврина Военной коллегией Верховного суда СССР, а вот непонятное исчезновение дела из военкомата заставляет предположить, что давняя история продолжает кому-то не давать покоя и в наше время. Вспомним также официальную информацию о том, что человек с данными фамилией, именем и отчеством в Саратовской области никогда не работал и не проживал. Кто и с какой целью путал следы призыва фигуранта в Красную Армию, установить не удалось. Тем не менее сам факт таких разночтений не может не наводить на подозрения о том, что они возникли не случайно и не по банальной халатности. Причастность к этому самого фигуранта представляется невероятной, поскольку частному лицу не под силу в военных условиях на протяжении короткого времени подделать учеты военкоматов в четырех областях. И, самое главное, невозможно придумать разумное объяснение того, зачем это могло ему потребоваться.

Как бы то ни было, призыв состоялся, и Таврин попал в ряды Красной Армии. Неясно, как и где он провел конец лета и начало осени, однако по состоянию на октябрь будущий террорист оказался уже в следующей категории — среднего командного состава, в звании младшего лейтенанта. Когда он получил первичное офицерское звание, не установлено, запись об этом в нарушение всех правил сделана не была. Впрочем, это далеко не единственное нарушение.

Первый этап недолгой военной карьеры будущего террориста пришелся на 28-й запасный стрелковый полк. Он входил в состав 21-й запасной стрелковой бригады, сформированной на основании директивы штаба Уральского военного округа № МОУ/0012 от 24 июня 1941 года из 26-го (Челябинск), 28-го (Свердловск), 97-го (Уфа, лагерь Алкино) запасных стрелковых полков, 72-го запасного артиллерийского полка (лагерь Чебаркуль, Челябинская область), 18-го отдельного запасного батальона связи (Свердловск) и 10-го отдельного запасного саперного батальона (Нижний Тагил). Уже в августе 72-й зап был передан в 17-ю зсбр, вместо него в начале сентября 1941 года был сформирован 32-й зсп с дислокацией в Кургане. Запасные части являлись структурами военного времени и предназначались для подготовки личного состава, прежде всего рядовых и младших командиров, для пополнения убыли в частях на фронте и внутри страны, для подбора кандидатов для укомплектования военных училищ и для развертывания новых частей и соединений. Тыловые запасные полки подчинялись командующим войсками округов и составляли резерв главного командования для пополнения убыли полевых войск, а армейские находились в подчинении командующих армиями или командиров корпусов и составляли соответственно армейский или корпусной резерв обученного пополнения. Отметим, что средний и старший комсостав на подготовку в них не направлялся. В общем случае в 1941 году офицеры запаса в подавляющем большинстве зачислялись в резерв офицерского состава при Военном совете фронта и военного округа, где проходили краткую переподготовку перед направлением к месту постоянной службы. Позднее, в 1942 году эти резервы получили штаты и стали Отдельными полками резерва офицерского состава (ОПРОС). С учетом призыва Таврина в категории младшего комсостава он был направлен в запасный полк совершенно обоснованно.

Для целей нашего расследования материалы начального этапа военной службы Таврина исключительно интересны. В них утверждается, что его гражданское образование составляют два курса геологического института (без дальнейшей конкретизации), что со срочной службы в РККА он был уволен в 1940 году, что ВУС-1 (стрелки), с которой он якобы призывался летом в Свердловской области, каким-то образом изменилась на ВУС-2 (пулеметчики), и, самое главное, появилась запись о его военном образовании: «Школа особого назначения УПО»[63]. Последнее проливает новый свет на всю эту запутанную историю. Сам факт существования данного военно-учебного заведения был совершенно секретным, документы о его окончании на руки никому и никогда не выдавались. Оно располагалось в Харькове и полностью именовалось Школой особого назначения Украинского пограничного округа при Спецбюро ОГПУ (позднее НКВД)[64]. Школу возглавлял подполковник, впоследствии полковник Максим Константинович Кочегаров, будущий начальник таких учебных заведений, как Украинская межкраевая школа НКВД СССР, Московская межкраевая школа НКВД СССР, Московский филиал Высшей школы НКВД СССР и 1-я Московская школа ГУКР «СМЕРШ». В воспоминаниях известного советского организатора и руководителя диверсионной работы полковника А. К. Спрогиса упоминается о том, что в 1930 году он и 29 других слушателей Высшей пограничной школы (ВПШ) ОГПУ после прохождения месячных специальных курсов были направлены в Ленинградский, Белорусский и Украинский пограничные округа для организации и подготовки диверсионно-партизанской работы. Задачей ШОН УПО в 1930-е годы являлась подготовка диверсантов и руководителей партизанских отрядов на случай возможной агрессии против СССР со стороны буржуазных государств. В описываемый период времени официально было введено понятие «малой войны». Этот термин, автором которого принято считать еще председателя РВСР М. В. Фрунзе, означал действия партизан и диверсантов в тылах противника, организованные за счет регулярных войск и под руководством армейских штабов. Более известна роль Красной Армии в подготовке кадров особого назначения, но ОГПУ и НКВД СССР, УССР и БССР тоже поучаствовали в этом процессе, невзирая на то, что впоследствии именно руками Наркомата внутренних дел вся эта система подверглась разгрому, а большинство выпускников диверсионных и партизанских школ и курсов в 1937 году и несколько позднее были репрессированы. Вероятно, упоминание о ШОН УПО в учетных документах полка и бригады произошло по колоссальному недосмотру, но автор крайне благодарен виновникам такой халатности. Это свидетельствует о принадлежности Таврина в предвоенный период к негласному аппарату госбезопасности, причем не на уровне осведомителя или агента сомнительной ценности. Он стоял в иерархии намного выше. Курсанты диверсионных и партизанских школ особого назначения подбирались из проверенных людей, получали допуск к секретной и совершенно секретной информации, а выпускники этих учебных заведений уже не принадлежали себе. Они обязаны были жить под легендами, ежегодно проходить секретные учебные сборы и в любой момент ждали сигнал о мобилизации или переходе на нелегальное положение. После начала войны выпускники партизанских и диверсионных школ стали цениться на вес золота. Их разыскивали и срочно зачисляли в кадры либо госбезопасности, либо военной разведки, поэтому факт направления выпускника ШОН УПО в тыловой полк может свидетельствовать или об отсутствии доверия к нему, или о прохождении им некоего этапа легендирования перед заброской в тыл противника. Строго говоря, Таврин в 1941 году мог быть уже исключен из негласного штата госбезопасности, но вероятность этого представляется невысокой. Что же касается его предыдущего пребывания в нем, то с учетом такой записи это можно считать установленным фактом. Упоминание о ШОН УПО начисто исключает возможность кулацкого происхождения или предыдущих судимостей человека, известного нам как Шило-Таврин. Возглавлявшееся Кочегаровым учебное заведение было крайне малокомплектным, единовременно в нем обучались от 10 до 12 человек, все прошлое которых тщательно проверялось буквально под микроскопом. Туда попадали только лица с безупречными анкетными данными, никакие исключения из этого строжайшего правила не допускались никогда.

Запись об обучении П. И. Таврина в Школе особого назначения УПО.

Страница из должностного списка начсостава 28-го запасного лыжного полка

Абсолютно непонятно, как и откуда могла возникнуть в документах запасного полка такая запись? Кто вообще мог знать о существовании этого учебного заведения? И как этот «кто-то», обладая подобной информацией, мог не знать о возможных последствиях своих откровений, в том числе и для самого себя? Повторимся: даже название данной школы ни в коем случае не должно было фигурировать в открытых документах, это однозначно квалифицировалось как разглашение государственной тайны, да еще и в военное время.

Ненадолго возвратимся к вопросу о гражданском образовании Таврина. Похоже, что он и в самом деле получил хотя бы начальный уровень высшего образования в сфере геологии, в противном случае он никак не смог бы справиться с обязанностями начальника геолого-разведочной партии, требующими серьезной специальной подготовки. Однако если поверить тому, что учился он в Московском институте цветных металлов и золота, то вопросов ко всей этой истории становится еще больше. Увы, попытка проверки по архивным спискам студентов указанного института оказалась невозможной, поскольку его руководство сообщило автору о полной утрате документов за предвоенные годы, уничтоженных в момент подхода вермахта к столице Советского Союза. Следовательно, ни документально подтвердить, ни документально опровергнуть этот этап жизни фигуранта не представляется возможным, но настораживает ряд любопытных обстоятельств. Ни в одном из доступных нам источников нет сведений о длительном пребывании Таврина в Москве, да и сам жесткий режим прописки в столице и стокилометровой полосе вокруг нее весьма затруднял проживание там по поддельным паспортам. Кроме того, в период работы Таврина на прииске все документы института, естественно, были еще в полной сохранности, а потому самый элементарный запрос при трудоустройстве по месту учебы немедленно выявил бы все нестыковки и расхождения между реальными событиями и документальным их подтверждением.

Однако вернемся к воинской службе фигуранта. Вновь подчеркнем: как и когда Таврин стал младшим лейтенантом, неизвестно. Задокументировать его жизнь в период с момента призыва до октября 1941 года не удалось, и потому нет полной уверенности в том, что после призыва он был сразу же направлен в 28-й зсп, а не пребывал где-то еще. Однако вероятность этого достаточно высока. Скорее всего, первичное офицерское звание Таврин получил в полковой школе младших лейтенантов, попасть в которую был буквально обречен благодаря принадлежности к младшему начальствующему составу и двум курсам института. Неясно, из каких соображений после этого его оставили в постоянном составе полка и назначили командиром 2-го (стрелкового) взвода 2-й роты 2-го батальона, но все же это вписывалось в рамки разумного. Однако потом произошло нечто непонятное. Во-первых, к концу 1941 года Таврин оказался уже не младшим лейтенантом, а лейтенантом. Объяснить такой скачок в звании невозможно. Запасные полки не относились к Действующей армии, выслуга младшего лейтенанта в них составляла два года. Досрочное присвоение очередного звания в запасных частях не производилось (разве что в качестве поощрения за совершение геройского поступка или исключительно высокие личные заслуги — но при этом в документах части обязательно оставались соответствующие записи), и лейтенантом Таврин мог стать там не ранее конца лета или начала осени 1943 года. Однако по неустановленной причине уже в ноябре 1941 года он официально носил лейтенантские петлицы. Отметим, что при этом нет никакой уверенности и в полной законности ношения будущим агентом СД предыдущих «кубиков» младшего лейтенанта.

Странности со званием дополняются странностью с должностями. Личный состав всех запасных частей делился на переменный, подготавливаемый к укомплектованию действующих частей, и постоянный, предназначенный для боевой подготовки и обслуживания переменного состава. Таврин относился именно к постоянному составу и после пребывания на посту командира стрелкового взвода по недокументированным причинам внезапно оказался за штатом на должности командира хозяйственного взвода полка. Это крайне странно. Офицер может оказаться за штатом в одном из четырех случаев: (1) при ликвидации его должности, (2) при реорганизации части с понижением должностной категории, (3) при ошибочном направлении на занятую должность или (4) при увольнении в запас, если ему временно не может быть предоставлено жилье. Легко понять, что первый, второй и четвертый варианты к нашей ситуации не подходят. А вот третий, теоретически возможный, абсолютно не соответствует тяжкой осени 1941 года, когда фронт перемалывал сотни лейтенантов, и срок жизни командира взвода на передовой порой исчислялся сутками или даже часами. Действующая армия требовала постоянного пополнения средним командным составом, военкоматы захлебывались в попытке удовлетворить заявки мобилизационного управления. Любые мало-мальски пригодные по образованию и уровню развития бойцы направлялись на краткосрочное обучение в военные училища и очень скоро оказывались в окопах, а потом в большинстве случаев занимаемые ими должности вновь становились вакантными по причине их гибели или ранения. Даже сам по себе факт оставления молодого и физически здорового лейтенанта Таврина на службе в запасном полку довольно странен. Не менее удивителен и факт назначения офицера из командного состава на должность командира хозяйственного взвода, которую полагалось укомплектовывать административным составом (о принадлежности будущего террориста к командному составу свидетельствует его лейтенантское звание. Офицеры административного или технического состава аналогичного уровня соответственно именовались техниками-интендантами или воентехниками 2-го и 1-го рангов). А уж заштатное пребывание на ней Таврина совершенно непостижимо. Допустим даже, что он был назначен командиром хозяйственного взвода по ошибке. Что за беда? Один приказ по бригаде — и лейтенант во главе маршевой роты везет пополнение на фронт, где остается уже в качестве штатного командира подразделения. Но нет, в катастрофической обстановке поздней осени и напряженной обстановке зимы 1941/42 года он продолжает «висеть» за штатом хозвзвода запасного полка и на передовую отбывает лишь в конце января. Долгое пребывание офицера за штатом без видимых причин (к примеру, если не планируется наступление с неизбежными высокими потерями штатных командиров и освобождением вакансий, чего в запасном полку быть не могло по определению) является верным признаком того, что он был кому-то очень нужен именно на этом месте. Либо же был не нужен ни на каком другом. Периодически так сохранялась на оперативно значимом участке важная агентура военной контрразведки. Кроме того, именно в запасных частях проходили обучение многие агенты и диверсанты и их группы, причем как военной разведки, так и органов госбезопасности.

Но, наконец, необъяснимому пребыванию уже лейтенанта Таврина в тылу пришел конец. 5 января 1942 года он во главе 145-го маршевого батальона отправился на Калининский фронт, где был зачислен в 359-ю стрелковую дивизию.

Изучение архивных материалов этой дивизии, равно как и архивов 1196-го стрелкового полка, куда Таврин попал позднее, способно сильно удивить даже подготовленного исследователя. По сравнению с ними меркнут непонятности и несуразности периода тыловой подготовки, которые хотя бы не противоречили друг другу. Сразу же следует отметить хотя и не единичный, но все же достаточно нерядовой и примечательный факт отсутствия в ЦАМО личного дела Таврина и его учетно-послужной карточки (УПК). Их местонахождение установить пока не представилось возможным, притом серьезные сомнения вызывает сам факт существования таких документов, судя по всему, отсутствующих и в его судебно-следственном деле. Доказать отсутствие чего-либо всегда сложно, но в данном случае отсутствие личного дела и УПК в 359-й сд в 1942 году весьма убедительно доказывается косвенными свидетельствами. Как известно, учетно-послужная карточка хранится в штабе и служит основанием для совершения всех записей об офицере в строевой части, в отделе кадров, в финчасти и прочих подразделениях штаба и управления дивизии. Случаи отсутствия УПК отмечались у военнослужащих, получивших офицерские звания на фронте и вскоре после этого погибших, но к ситуации с Тавриным это неприменимо. Ее просто не было — и все. Не исключено, что в 28-м запасном стрелковом полку личное дело и УПК Таврина имелись, но, во всяком случае, на фронт вместе с ним они не прибыли.

Типичная учетно-послужная карточка военнослужащего.

Лицевая сторона

Типичная учетно-послужная карточка военнослужащего.

Оборотная сторона

На стр. 116–117 приводится образец правильно заполненной УПК произвольно взятого военнослужащего. Совершенно очевидно, что при ее наличии в штабе подразделения никакие разночтения в документах появиться не могут.

А с учетом Таврина в 359-й дивизии и в самом деле творилось нечто необъяснимое, что и заставляет предположить отсутствие в штабе его учетно-послужной карточки с четко и недвусмысленно вписанными данными. Друг другу противоречат наградные листы, учетные книги, финансовые документы. Для наглядности самые явные расхождения сведены в табличную форму:

Как видим, заполнение этих документов не могло производиться по данным из одного источника. Не забудем также, что в 28-м зсп и 21-й зсбр считалось, что Таврин получил военное образование в Школе особого назначения Украинского пограничного округа, в дивизии же все упоминания о ней исчезли безвозвратно. Но вот это как раз вполне объяснимо.

В данном контексте возникает любопытный вопрос о том, каким образом все эти разночтения и противоречия не просто попали в документы дивизии, но и остались незамеченными? Только очень наивные и совершенно не информированные люди могут полагать, что делопроизводство в штабе и управлении дивизии остается вне внимания контрразведки. В 1942 году работники Особых отделов постоянно гласно проверяли все учетные записи и дублировали это указаниями своей агентуре, плотность которой в подобных подразделениях была весьма высокой. Любопытно, что именно в рассматриваемый период начальник Особого отдела НКВД Калининского фронта старший майор госбезопасности Н. Г. Ханников распорядился всемерно усилить изучение личного состава и активизировать агентурное наблюдение за военнослужащими, особенно уроженцами временно оккупированных противником районов СССР. Таврин именно таковым и являлся. Ханников письменно требовал от своих подчиненных нацелить агентурный аппарат на заблаговременное выявление подозрительных обстоятельств вокруг бойцов и командиров, исключение возможностей совершения предательств и выявление подозрительных по шпионажу, диверсиям и терроризму. Кроме того, 26 февраля 1942 года НКВД СССР разослал по Особым отделам указание № 66 об усилении оперативно-чекистской работы по выявлению агентуры разведорганов воюющих с СССР стран и потребовал от них наладить такую организацию агентурно-оперативной работы, которая обеспечивала бы невозможность проникновения агентов противника в войска, штабы и учреждения Красной Армии. В свете всего этого учетные записи личного состава многократно проверялись и перепроверялись, но бросающиеся в глаза несуразности отчего-то не привлекли внимание контрразведки.

Зафиксировав перечисленные странные разночтения, рассмотрим недолгое пребывание Таврина на передовой, куда он, кстати, ехал необъяснимо долго — целый месяц. 5 февраля 1942 года он прибыл на Калининский фронт, где в составе 30-й армии вела бои 359-я стрелковая дивизия. Лейтенантское звание, отсутствие какой-либо особой военной квалификации или высокого покровительства, хорошее состояние здоровья, казалось бы, предопределяли направление его в окопы, командиром одного из взводов. Тем более, что таковые в описываемый период, увы, требовались дивизии в большом количестве. Вот что гласит об этом официальная «История 359-й стрелковой Ярцевской краснознаменной ордена Ленина дивизии»:

«В конце января 1942 года приказом войскам Калининского фронта дивизия, потерявшая к этому времени свыше 60 % своего состава, была переброшена в район действий 30 Армии, приняла участие в боях на подступах к Ржеву. Проделав 115-километровый марш, дивизия сосредоточилась в районе ВОСКРЕСЕНСКОЕ — РАДЮКИНО. К этому времени 29 Армия, развивая наступление на РЖЕВ, передовыми частями подошла к МУРАВЬЕВО, что 5 клм западнее РЖЕВА. Кольцо вокруг РЖЕВА должно было сомкнуться со дня-на-день. Не сумев оборонять растянутые коммуникации, 29 Армия была отрезана от соседних армий и попала в окружение. Задачей всей 30 Армии, и нашей дивизии в частности, было соединиться с частями 29 Армии.

Приказом Штарма 30 № 07 от 5 февраля дивизии ставилась задача уничтожить противника в СОЛОМИНО и ЛЕБЗИНО, овладеть БРОДНИКОВО и наступать в направлении СВИНИНО — ЧЕРТОЛИНО. Неуспевшие полностью сосредоточиться подразделения дивизии были сразу же брошены в бой, в результате которого СОЛОМИНО было взято. Неоднократные контратаки противника были отбиты подошедшим 1196 сп.

Кровопролитные бои разгорелись за ЛЕБЗИНО, оборонявшееся эсэсовцами. Рубеж был хорошо укреплен, подступы к нему хорошо простреливались и просматривались. В бой вводилось мало обученное и почти необученное пополнение, в результате чего под ЛЕБЗИНО погибло полностью два батальона лыжников. Бои за ЛЕБЗИНО шли с 11 по 15 февраля, деревня несколько раз переходила из рук в руки. Все же после многократных атак 1196 сп овладел ЛЕБЗИНО, а 1198 сп — ГУСЕВО… Немцы беспрерывно контратаковали подразделения полков, стремясь вернуть потерянные опорные пункты (число контратак доходило до 10 в день)»[65].

По состоянию на конец марта дивизия потеряла более 15 тысяч человек[66]. Казалось бы, в этой обстановке лейтенант-общевойсковик должен быть прямой дорогой отправлен на заполнение взводной вакансии. Но нет, он попадает в интендантский отдел дивизии, хотя эта работа весьма специфична, офицеров для нее в СССР специально готовили только Омское, Симферопольское и Ярославское интендантские училища. При этом и в интендантстве Таврин опять-таки пребывает за штатом. Ситуация странная до крайности: в боях дивизия практически ежедневно теряет средних командиров первой линии, оставшиеся в строю часто замещают выбывших старших начальников, маршевые пополнения расхватываются с молниеносной быстротой, их дефицит ощущается постоянно, а полный сил лейтенант из командного состава с числящейся по документам приличной, еще довоенной, то есть не ускоренной высшей вневойсковой подготовкой пребывает на административной должности. При этом, к примеру, весной 1942 года в 1196-м полку той же самой дивизии взводы сплошь и рядом возглавляют младшие командиры: старшины, старшие сержанты и даже сержанты. Красноречивее всего о сложившейся ситуации говорит журнал боевых действий дивизии:

«12.2.42… К концу дня в полках оставалось: в 1196 сп — 55 чел; 1198 сп — 60 чел. Для пополнения частей произведено сокращение тыловых учреждений. Собрано 200 ч. и направлено в полки»[67].

Таврин в число этих двухсот человек не вошел, хотя среди направленных в окопы наверняка были более нужные дивизии специалисты, чем числящийся за штатом интендантства лейтенант.

В соответствии с приказом по армии, 359-я стрелковая дивизия продолжала наступление, буквально захлебываясь в собственной крови:

«16.2.42… По предварительным данным в полках осталось: в 1198 сп — около 100 штыков, в 1196 сп — около 30 штыков. Командного состава всех звеньев в полках нет. В бою 16.2 ранен командир 1198 сп майор Минеев и вновь назначенный командиром этого полка капитан Дамаскин. Орудийные расчеты орудий стреляющих прямой наводкой почти полностью выведены из строя. Связисты в основном выбиты»[68].

В это же время Таврин спокойно занимается интендантскими делами. Продолжим чтение буквально кричащих записей журнала боевых действий.

«23.2.42… Пополнение необученное, в стрелковых частях совершенно нет нач. состава»[69].

В строевых частях не было командиров, но будущий перебежчик по-прежнему сохранял должность в интендантстве. Причем за штатом. Создается полное ощущение того, что чья-то невидимая рука мягко и настойчиво отводила его от рисков и опасностей передовой. При этом, что достаточно интересно, в двух раздаточных ведомостях, покрывающих первые пять месяцев 1942 года, должностной оклад и полевые деньги выплачивались Таврину как командиру взвода[70], то есть налицо явное и серьезное финансовое нарушение.

Здесь следует специально оговорить, что в период Великой Отечественной войны были известны случаи неоправданного нахождения за штатом тыловых подразделений лиц, не имеющих к этому отношения. С подобными явлениями кадровые службы вели решительную борьбу, но все они касались привлечения офицеров для личного обслуживания командиров, о чем в нашем случае речи нет. Имел место и другой процесс, при котором командиры частей всемерно старались сохранить у себя результативных снабженцев, но вся активность таковых осуществлялась, естественно, вне части. Эти люди направлялись в тыл с заявками на материальные ценности, однако в архивных фондах 359-й дивизии нет следов командирования Таврина за пределы ее расположения. Следовательно, оба упомянутых резона в данном случае приняты во внимание быть не могут, да и не до командирования снабженцев в тыл было тогда в ржевской мясорубке.

Наконец, на передовой все успокоилось. В оперативных сводках штаба суточные потери начали фиксироваться на уровне от нуля до 1–4 погибших на всем фронте дивизии. И одновременно закончился, наконец, заштатный период пребывания Таврина в штабе, ему доверили насчитывавшую три взвода транспортную роту. Не стоит полагать, что лейтенант получил в подчинение группу грузовых автомашин и отчаянных водителей, маневрирующих по фронтовым дорогам под огнем неприятельской артиллерии или уклоняющихся от штурмовых атак истребителей. Все было намного прозаичнее. Весной 1942 года транспортные роты стрелковых полков были исключительно гужевыми, под началом у Таврина оказались только кони, повозки и ездовые. Его техническое образование было здесь абсолютно бесполезным, но зато по сравнению с линейными подразделениями существенно уменьшалась опасность попасть под обстрел. Кроме того, если Таврин действительно принадлежал к агентурному аппарату, это давало возможность спокойно подготовить его заброску, уточнить и конкретизировать условия перехода и позволить агенту примелькаться личному составу полка.

На этой спокойной должности будущий террорист пребывал до мая, после чего ситуация вновь и опять-таки достаточно странно изменилась. Казалось бы, 15 мая 1942 года Таврин принял под свое начало транспортную роту 1196-го стрелкового полка, что прямо и недвусмысленно указано в изданном 19 мая приказе № 110 по личному составу 359-й стрелковой дивизии. Однако вышедший 2 июня приказ по личному составу № 118 утверждает лейтенанта Таврина Петра Ивановича в должности командира 2-й пулеметной роты 1196-го сп с 12 мая, то есть ранее того времени, когда он (якобы?) возглавил транспортную роту того же полка и после его пропажи без вести. И, кстати, когда, по другим документам, он был уже старшим лейтенантом. Соответствующий пункт приказа 110 отменен не был. Как это понимать — неизвестно. Ясно лишь то, что в случае с Тавриным странности, неясности и нестыковки преследуют исследователя буквально на каждом шагу.

Донесение строевого отдела дивизии (№ 0301 от 18.08.1942 г.) в Центральное бюро по учету потерь на фронтах (вх. № 20839с от 21.08.1942 г.) и страница приложенного к нему списка безвозвратных потерь 359-й стрелковой дивизии. Под № 70 указан ст. лейтенант Таврин П. И.

Внимательнее присмотримся к непонятной чехарде со званиями. Как видим, 2 июня в штабе дивизии Таврина считают по-прежнему лейтенантом. В этом же звании мы встречаем его в приказе о награждении медалью «За отвагу» № 017/Н от 22 мая 1942 года, произведенном Военным советом 30-й армии, и в финансовых документах полка, последний из которых датирован 20 мая. А вот в штатно-должностной книге офицерского состава дивизии он значится старшим лейтенантом, причем годом присвоения этого звания указан 1936[71], равно как и в книге регистрации офицерского состава отдела кадров дивизии[72]. Старшим лейтенантом назван Таврин и в списках безвозвратных потерь. Так что вопрос о его последнем звании остается открытым, поэтому в данной книге он именуется старшим лейтенантом в некоторой степени условно.

Возвращаясь к теме должности, отметим, что, судя по представлению к награждению, пулеметной ротой Таврин действительно командовал, хотя и крайне недолго. Похоже, в мае 1942 года было решено, что пора перевести его поближе к немецким позициям. На этом посту Таврин даже отличился и был награжден, если судить по документам. Впрочем, в этом тоже имеется ряд неясностей. Согласно представлению командира и комиссара 1196-го сп, во время немецкой атаки 17 мая Таврин лично уничтожил трех врагов и ранил одного, захватил пулемет, автомат и три винтовки, своим мужеством и храбростью способствовал отражению атаки противника. Слов нет, поведение героическое, хотя, возможно, в скупом на награды 1942 году и не вполне тянущее на орден Красной Звезды. Наверное, именно поэтому Военный совет армии подкорректировал это и утвердил награждение медалью «За отвагу». В журнале боевых действий дивизии данная атака немцев зафиксирована и описывается довольно подробно:

«17.5.42 в 20.45 противник открыл сильный артиллерийский, минометный огонь по переднему краю обороны дивизии, сосредоточил особенно сильный огонь по Мал. Нелюбино, Нелюбино. В артподготовке участвовало около 4 дивизионов артиллерии и 8 батарей минометов. В 21.00 противник огонь перенес [в] глубину нашей обороны: на Гусево, Крутики, Пайково, Свеклино.

Поставив дымовую завесу от Кошкино до рощи «Подкова», прикрываясь этой завесой, силою свыше 800 человек пехоты повел наступление на Мал. Нелюбино, Нелюбино отдельными группами по 40‑50 человек каждая. Подпустив первые 4 группы на расстояние 80‑100 метров, подразделения 2 б-на 1196 сп открыли ружейно-пулеметный огонь. Противник не выдержал натиска и стал откатываться. Огнем нашей артиллерии отступающий противник был накрыт, и остатки его обратились в бегство в рощу «Трапеция» — на свои исходные.

Положение 22.30 — атака противника была отбита с большими для противника потерями.

Наши потери: уточняются.

Огнем нашей артиллерии была уничтожена минометная батарея противника в роще на юго-вост. Лебзино. Зажжен склад боеприпасов в Тяплово и склад боеприпасов в р-не д. Костерово.

Трофеи: винтовок Маузер — 4 шт»[73].

Как видим, ни о каких захваченных пулеметах или автоматах речи нет. Не упоминаются они и в последующие дни. Поэтому приходится принимать во внимание три возможные версии такого расхождения: (1) трофеи действительно захвачены, но не показаны в общем учете по дивизии и скрыты в полку для собственных нужд; (2) трофеи не захвачены, а сам подвиг либо вымышлен, либо сильно преувеличен; (3) трофеи не захвачены, но внесены в представление командиром и комиссаром полка с целью убедить Военный совет армии наградить достойного, по их мнению, офицера. В настоящее время не представляется возможным вынести обоснованное суждение по данному вопросу. Следует лишь отметить, что в наградном листе и книге учета награжденных, а позднее и в одном из протоколов допроса Таврин значится кандидатом в члены ВКП(б), тогда как во всех и более ранних, и более поздних документах он проходит как беспартийный. Скорее всего, кандидатом будущий террорист стал перед самым переходом к противнику, но интересно здесь другое. В связи с предстоявшим вступлением в ВКП(б) Таврин не побоялся подвергнуться новым проверкам, на этот раз по партийной линии, и это однозначно свидетельствует о том, что он был уверен в безупречности своих биографических данных, классового происхождения и в отсутствии претензий к себе со стороны спецслужб. Весьма примечательный факт.