Звездолеты погибшей империи

— Да… Значит, у меня возникло предположение, что он шел к кому–то на связь. К кому–то… из флота. Из руководства флота. К сожалению, когда мы начали задавать вопросы на эту тему, он уже был… в плохом состоянии. Уже умирал, собственно говоря. Так что ничего внятного мы из него не вытащили. Но он несколько раз повторил одно слово. «Гэнсуй».

Выражение лица генерала не изменилось.

— Садитесь, — сказал он.

Хан сел. Некоторое время он смотрел, как господин Северный генерал возится у себя на столе, запуская чайник. Начальник контрразведки 4–го корпуса не признавал кофе, он пил чай. Зеленый.

— Прошу, — сказал он, ставя перед Ханом чашечку. — Значит, «гэнсуй»? Не ошибка? Это относилось к его контакту?

Хан не сдержался и пожал плечами.

— Естественно, мне пришел в голову тот же вопрос. Я спрашивал его повторно, в разных формах… все это есть в протоколе. Ответы были невнятными, но слово «гэнсуй» он повторил семь раз — там отмечено. Нет. У меня нет никаких сомнений.

— В чем у вас нет никаких сомнений? — мягко спросил генерал.

У Хана вспотели ладони.

— В том, что это слово относилось к заданному вопросу… Я не знаю… Возможно, его контактом был какой–то офицер из высшего штаба… из штаба группы флотов…

— Гэнсуй — это персональный титул, — напомнил Одзаки. — Персональный. И так называют даже далеко не всех адмиралов. Хан, вы хотите сказать, что наш командующий группой флотов — византийский агент?

У Хана вдруг зазвенело в ушах от тишины. Конечно, кабинет генерала был снабжен звукоизоляцией. На Базе редко можно услышать такую тишину. Мертвую.

Он поставил чашку на блюдце.

— Я ничего такого сказать не хочу. Я сообщил результаты допроса. Дальше, по уставу, их следует передать контрразведке космических сил. Мы же не имеем права заниматься их офицерами… — Хан замолк, поняв, что понес чушь. Что–что, а уставы генерал знает получше него.

Он отважился поднять глаза. Генерал смотрел на него с интересом, и даже с какой–то улыбкой.

— Не имеем права… Итак, вы действительно хотите упаковать все эти материалы и отправить их на Белый Дракон, в руки флотских? И забыть об этом деле?

Проклятье, подумал Хан.

— Не хочу, — сказал он честно.

Одзаки едва заметно кивнул.

— Не любите, когда вас заставляют делиться успехами?

Хан заставил себя усмехнуться.

— Не люблю. Думаю, что и вы не любите тоже. И вообще…

Генерал смотрел, не моргая.

Он от меня чего–то ждет, понял Хан. Чего–то совершенно конкретного.

И при этом, если я промахнусь — он меня спишет. Прямо тут же. Поднимет трубку и спишет.

Будь проклят тот час, когда я получил это дело!..

— …Господин генерал. У нас… сложные отношения с космофлотом. А впрочем, ничего сложного… Они нас считают тупыми жестокими тварями, и все. Хорошо, хоть боятся. А как наши солдаты их ненавидят — этих флотских… ох. Взять такого офицера, в его синем с золотом мундире, и закинуть в нашу казарму. Это у них мечта. Ну, сами понимаете… — Хан покривился. — Так что я не вижу никаких оснований оказывать флоту услуги. Но есть устав… который вряд ли дает нам другие возможности. Как–то так.

Одзаки на миг прикрыл глаза, и Хан с огромным облегчением понял, что угадал.

— Значит, если бы не устав, вы бы хотели этим делом заняться?

Хану стало дурно. Одно из двух: или это ловушка — или заговор. Сейчас я отвечу «да», и он это дело мне поручит. И если об этом узнают в Ледяном дворце, нас спишут уже обоих. И его, и меня.

— …Да.

— Тогда позвольте мне ввести вас в курс, — Одзаки грузно встал.

Хан проследовал за ним взглядом. Большую часть дальней стены кабинета занимал большой экран — как оказалось, только пригашенный, а не выключенный. Когда Одзаки на что–то нажал, экран осветился. Карта. Галактическая карта. Южная часть Спирального моря.

— Посмотрите сюда, пожалуйста, — сказал Одзаки. — Здесь перед нами архипелаг Неймана — мы, как вы знаете, находимся в его западной части, довольно близко к фронту… Уникальность ситуации в том, что групп флотов, расположенных около нас, сразу три. Группа флотов «А» — самая сильная, ее фронт повернут в направлении наибольшей угрозы, то есть на северо–запад. Группа флотов «Б», более слабая, она сейчас развернута строго на запад. И группа флотов «Ц» — это внутренний флот самого архипелага Неймана. Обратите внимание, Архелон находится на примерно одинаковом расстоянии от зон действия всех этих групп флотов. Всех трех. Поэтому они все имеют у нас свои штабные структуры. Поскольку на материк мы уроженцев Производственной зоны не допускаем, у них все сосредоточено на Белом Драконе. Так что вам придется иметь дело со всеми тремя штабами. Это трудная задача, но она как раз для такого контрразведчика, как вы… И — она решаема. Есть с чего начать. Есть за что зацепиться.

Генерал помолчал, цепко глядя на Хана из–под бровей.

— Всем своим сотрудникам скажете, что это дело закрыто. Что оно никого не заинтересовало. Своему непосредственному начальству скажете то же самое. Работать под легендой. Утечку информации перекрывать любыми способами. К представителям флота относиться, как к противнику. И смотрите, не поставьте под удар меня… — тут Одзаки вернулся к своему столу. Повернул кресло, сел.

Хан молчал.

— Группой флотов «А» сейчас командует вице–адмирал Норрис Хирага. Группой флотов «Б» — контр–адмирал Виндзор Уайт. Группой флотов «Ц» — вице–адмирал Ладжендра Талвар. Вас интересуют все трое. С чего начнете, не знаю. Тем более не знаю, что накопаете. Докладывать будете только мне, и только в этом кабинете… Вопросы?

Хан пошевелился.

— Как вы сказали? Командующий группой флотов «Б» — контр–адмирал?

— Да. Меня это тоже удивило… Говорят, он прекрасный тактик. Выиграл битву у Варуны. Назначен только что. Он моложе вас, Хан.

Загудел вентилятор. Хан вздрогнул.

Генерал усмехнулся.

— Относитесь к этому, как к обычному расследованию. К интересному расследованию. И старайтесь обходиться без предрассудков. Нигде не сказано, что нужный нам человек — именно Уайт. Нам нужна правда. — Одзаки тронул свои петлицы. — Только правда. Пусть она жжет, как огонь, но она нам нужна, какой бы она ни оказалась…

Глава 5

Рокировка

Терентий Мильтиад оставил машину на набережной. Он не любил ходить пешком, но по этому городу ему всегда хотелось пройтись своими ногами. Оксиринх был одним из немногих мегаполисов Антиохии, стоявших не на побережье. Может быть, поэтому здесь было так тихо. Город, разрезанный надвое рекой — широченной Роэной, раскинулся на огромную территорию, потому что в нем почти не было домов выше пяти этажей. Место здесь не экономили. Улицы, вымощенные старомодной брусчаткой, часто переходили в площади — с причудливыми фонарями, с памятниками, с фонтанами. Многие трассы были вообще чисто пешеходными. Здесь не было шумных толп, как в Аполлонии и особенно в Каракке, но было много людей, самых обычных: кто–то шел со службы, кто–то гулял с детьми, а кто–то просто стоял у парапета и рассматривал тлеющий в огненном закате силуэт учебной баркентины, пришвартованной к противоположному берегу Роэны… Небо тут было очень высокое. И до океана — всего километров тридцать. Именно до океана, а не до моря. Оксиринх не входил в «жемчужное колье» городов, расположенных на берегу Срединного моря; он находился вблизи совсем другого побережья континента — самого западного, внешнего, за которым уже и нет никакой земли… Сворачивая с набережной, Терентий чуть не споткнулся о светловолосого малыша лет трех и, обходя его, поклонился матери — изящной почти юной блондинке, очень красиво одетой; ему бросился в глаза невероятно длинный полосатый шарф, кончик которого трепал ветер. Жизнь. Обычная жизнь. Очень важно не забывать о ней. О том, что она идет, никогда не останавливаясь. И о том, какая она хрупкая… С этими мыслями Терентий подошел к собственному дому, взялся за оформленный в виде львиной головы дверной сигнал и позвонил.

Руди Бертольд открыл ему сам.

— Приветствую, ваше могущество, — сказал он, принимая у Терентия легкое пальто. — Значит, вы из Аполлонии прямо на авто?..

Терентий кивнул. Усмехнулся.

— Всего шестьсот километров. На дорогу самолетом я бы потратил столько же времени, если учесть сопутствующие хлопоты… Что у тебя нового?

Бертольд улыбнулся.

— Присядьте сначала, шеф. Расскажу.

Терентий, не споря, прошел в глубину дома и следом за Руди поднялся по винтовой лестнице на второй этаж. Здесь была так называемая гостиная. Терентий сам плохо знал здешнюю планировку — неудивительно, учитывая, что проводить ему тут приходилось самое большое недели по две в году. От имперского протохартулария обязанности требовали почти постоянной жизни на Ираклии — не считая командировок, цели которых бывали самыми неожиданными. И все–таки Терентию хотелось иметь свой личный приют. Причем не в поместье на природе, а именно в сердце города — тихого, но большого. Чтобы чувствовать жизнь.

Он сел на диван и стал ждать, пока Руди принесет две порции кофе. Да, скорее всего — именно кофе. Парень не только угождал шефу, но и делился с ним при случае собственными вкусами, постепенно кое к чему приучая. И правильно. С самостоятельностью у него все в порядке. И с интеллектуальной смелостью, между прочим, тоже. Он ее не боится демонстрировать. Что ж, референту одного из высших чиновников империи так и положено…

Руди наконец вошел и поставил на стол две чашечки.

— Я сделал эспрессо, — сказал он негромко. — Шеф, позвольте спросить, что там в Аполлонии?..

Терентий хмыкнул.

— В Аполлонии все в порядке. Во всяком случае, пока. Докиан с нами, и его план полностью удался. Теперь будем ждать ответного хода…

— Возможно, он уже сделан, — сказал Руди совсем тихо. — Час назад со мной связались по комму — не по личному, а по здешнему, защищенному… Это был Георгий Хризодракон. Он хочет с вами встретиться.

— Что?! — Терентию понадобилось секунды две, чтобы вернуть себя к привычной сдержанности. — Он так и сказал?..

— Да. Он сказал, что будет в Оксиринхе проездом, знает, что у вас здесь дом, и хотел бы поговорить, если удастся совпасть во времени. Он будет здесь сегодня вечером. В одиннадцать.

— Через полтора часа… — Терентий отпил кофе и подергал себя за ус.

В общем–то все оборачивалось к лучшему.

Руди безмолвствовал. Этому он научился за последнее время. Человек, случайно встретивший Руди на улице, скорее всего принял бы его за студента: возраст едва за двадцать, простой пиджачок, не слишком аккуратно причесанная светлая шевелюра, голубые ясные глаза… Воплощение наивности. Возможно, когда–то Руди таким и был. Его детство кончилось в тринадцать лет, когда Бертольд–старший, Астольф, был арестован Корпусом кавалергардов и отправлен в ссылку на какую–то совершенно неизвестную планету. Обвинение, разумеется, было политическим, разбирательство — закрытым, так что никто не узнал никаких подробностей. Через два года пришло известие, что Астольф Бертольд умер. Довольно типичная история. О Корпусе кавалергардов, который уже несколько десятилетий исполнял в Византии роль государственной тайной полиции, рассказывали и не такое. Более одиозной организации в империи не было. Кавалергардов боялись и ненавидели. И мало у кого были основания ненавидеть их сильнее, чем у Рудольфа Бертольда, имперского хартулария.

Последние пятнадцать лет Корпусом кавалергардов командовал генерал–лейтенант Георгий Хризодракон. Тот самый человек, которого Терентий сегодня ждал в гости…

— Выскажи мне свои соображения о целях визита, — сказал Терентий, ставя чашечку на блюдце.

Руди поиграл бровями, изображая раздумье. Нахал все же, подумал Терентий.

— Скорее всего, Департамент зашевелился. То есть шевелится он уже давно, но сейчас он, по всей видимости, что–то задел. Хризодракон придет договариваться о взаимодействии. О союзе, если называть вещи своими именами. Простите, шеф, но вы в последнее время не очень аккуратно себя ведете. То, что вы держите руку Бюро — уже ни для кого не секрет. Если у противника есть хорошие аналитики… а они у него есть… им сейчас уже должен быть ясен весь расклад. Особенно после вашей поездки в Аполлонию. Следует ждать, что события ускорятся… — тут Руди замолчал и потянулся за кофейной чашкой.

— …Или ускорить их самим, — мягко закончил Терентий.

Руди кивнул.

— Извините еще раз, шеф. Мы подходим к ситуации, когда ножны будут сломаны и убрать клинок нельзя. На той стороне это тоже понимают.

Терентий прикрыл глаза и несколько секунд посидел так, молча, стараясь ни о чем не думать.

— Идиоты, — сказал он.

Руди прищурился, но не ответил.

И Терентий как–то вдруг сразу вспомнил, что он старше собеседника почти на пятьдесят лет. С вытекающими.

— Рудольф, — сказал он. — Ты сознаешь, что мы на грани гражданской войны? Тебе не страшно?

Руди отставил чашку и посмотрел на Терентия прозрачными глазами.

— Вам ответить честно, шеф? Нет. Меня не пугает гражданская война. Потому что она уже идет не одно столетие. И самое большое, что мы можем сделать — это прекратить ее, если повезет.

— Так. И с какого же времени ты ее отсчитываешь?

Руди не задумался.

— Скрытую фазу — с эдиктов Константина Восемнадцатого о нобилитете. Явную, но пассивную — с мятежа Мануэлита. Когда начнется третья фаза, активная — пока что не знаю… Скажете, я в чем–то неправ?..

Терентий вздохнул.

Беда была в том, что он прекрасно понимал Рудольфа.

Половину тысячелетия назад, когда все начиналось, о гражданской войне никто и не помышлял. Император Константин Восемнадцатый подписал серию указов об изоляции нобилитета просто потому, что не видел другого выхода: при первых императорах династии Каподистрия в нобили писали буквально всех, кто хоть чем–то послужил новой власти, и в результате через двести лет сословие (которое, как–никак, размножалось еще и естественным путем) оказалось многочисленно свыше всякой меры. Посягнуть на сам статус нобилей Константин побоялся. Значит, изоляция. Эта идея была вполне поддержана высшими кругами; утверждение «единственный способ стать византийским нобилем — родиться им» довольно быстро стало поговоркой, а еще через поколение молодежь уже и не верила, что между сословиями был вообще когда–то возможен переход.

Между тем примерно через тридцать лет после этих указов был изобретен двигатель Лангера. Космическая экспансия стала реальностью. Терентий вместе с Рудольфом считали, что только это и позволило оттянуть социальный взрыв: в десятилетия, когда все силы общества уходили на освоение территорий в Дальнем Космосе, на внутренние проблемы просто не хватало сил. Да и людские излишки было куда сбрасывать. Но наступил момент, когда колонизация вышла на плато. Галактика перестала быть фронтиром, там началась обычная регулярная жизнь. И сразу же оказалось, что Византия теперь точно вписывается в область действия известной каждому историку теоремы Брусницына: когда время обмена информацией между центром и регионом превышает характерную длительность процессов, подлежащих управлению из центра — государство распадается…

О, в жизни Византии это было не лучшее время. Система управления, взятая с Земли, не была рассчитана на государство звездных масштабов. И имперский центр, расположенный тогда еще на Земле, с ужасом увидел, как на всех окраинных планетах стремительно формируются чисто феодальные отношения и — параллельно — замкнутые на себя автаркичные экономики. Призрак Средневековья стоял у порога.

Двести лет назад эти центробежные процессы наконец–то привели к настоящей войне. Крупный нобиль Герасим Мануэлит, чьим наследственным бенефицием была планета Вилена, отказался выполнить приказ Велизария Третьего о допуске на планету имперской ревизионной комиссии. Руководитель этой комиссии, протовестиарий Николай Мамалис, был при попытке высадки убит. Против ожиданий, Герасим Мануэлит не стал оправдываться. Он просто объявил, что выходит из подчинения земного императора и готов к обороне.

Это был критический момент. Признание поражения означало бы развал империи навсегда — это понимали и на Земле, и на Вилене, и на начавшем уже принимать на себя некоторые столичные функции Ираклии. Но цена победы, как ни странно, могла оказаться еще выше. Вернуть Вилену в имперское подданство теперь можно было только путем большой, серьезной войны. Опыта таких войн в космосе у Византии не было. Рискни имперское правительство создать прецедент, это могло бы привести и к экономическим потерям, и к социальным потрясениям, особенно если бы война затянулась — а кто мог предсказать, как она пойдет?.. Любой «разумно» — то есть традиционно и ограниченно — мыслящий правитель в такой ситуации наверняка предпочел бы пожертвовать одной планетой, чтобы попытаться дипломатическими средствами сохранить оставшееся целое.

Именно на это Мануэлит и рассчитывал. Он ошибся. Кто–то в центре (Терентий так и не смог доискаться по документам, кто именно) надавил на Велизария, и тот принял решение. Флот из двенадцати тяжелых крейсеров подошел к Вилене и, не вступая в переговоры, открыл огонь по всем ее промышленным центрам. Огненный ад длился полтора часа. А потом небеса перестали пылать, и заговорило радио. Командующий флотом лейтенант–адмирал Никифор Агаллон сообщал, что в случае, если Вилена в течение сорока минут не передаст известие о безоговорочной капитуляции, он применит против планеты тератонные термоядерные заряды — для начала по четыре штуки на каждое полушарие.

Вилена осталась в империи. Герасим Мануэлит, ничего не дожидаясь, покончил с собой. Двадцать его соратников были расстреляны на Ираклии, прямо на площади перед местным императорским дворцом; эта сцена транслировалась на все византийские планеты. После чего перед имперским правительством встала задача реинкорпорации уцелевшего населения Вилены. Непростая задача, между прочим. С одной стороны, эти люди были потрясены войной, с другой — их психика была искалечена несколькими десятилетиями жизни на планете, на которой Мануэлиты выстроили совершенно чудовищный феодально–тоталитарный режим (оставшиеся в архивах подробности превзошли все ожидания — Терентий даже и не думал, что такое вообще бывает где–то, кроме самых черных литературных антиутопий). И всем стало ясно: больше таких историй допускать нельзя. Ни в коем случае.

Тогда и были созданы два учреждения, изменившие всю византийскую политическую жизнь: Бюро социальной информации и Департамент логистики.

Департамент логистики управлял всеми перемещениями людей и грузов между звездными системами. Без санкции Департамента не мог стартовать ни один корабль с двигателем Лангера, кроме кораблей Объединенного флота. Влияние Департамента на экономику было колоссально. В частности, он стремился создавать экономическую специализацию планет, чтобы ни одна из них не была самодостаточной. Знать на местах, конечно, пыталась этому сопротивляться, но пока — не слишком успешно.

Бюро социальной информации сочетало функции тайной полиции и аналитической службы. Оно имело огромную, очень разветвленную сеть осведомителей на всех планетах и действительно постоянно отслеживало картину общественной жизни в империи, в случае чего принимая жесткие меры. Оперативной структурой Бюро как раз и был Корпус кавалергардов.

Департамент и Бюро подчинялись императору и никому больше. По положению они были равны, друг с другом не связаны, а правительство со всеми его министерствами не имело к ним никакого отношения, кроме того, что выполняло их приказы. Это была нервная система империи, обеспечивавшая почти мгновенные реакции на уровне единого целого.

Ситуация, приведенная таким образом к устойчивости, продержалась примерно сто лет. Но Терентий прекрасно понимал, что мир не может не меняться. Через все византийское общество проходила почти непроницаемая граница, отделяющая нобилей от не–нобилей. Руди как–то сказал, что такое общество напоминает ему звезду. Как известно, внутри звезды есть конвективная зона, где вещество перемешивается, и есть более глубокая зона лучистого равновесия, где конвекции нет. Если нобили относительно часто меняли и уровень жизни, и род занятий, и место жительства, то в остальных слоях фактически действовала кастовая система. Наследование профессий там являлось нормой; люди были крайне ограничены как в выборе жизненного пути, так в физических передвижениях. Между тем их было очень много; по сути, они населяли не только целые города, но и целые страны (на том же Карфагене, к примеру). А рассчитывать на то, что миллиарды людей, непоправимо ограниченных в правах, будут мириться с этим вечно — нельзя, даже если и нет никакой войны…

Терентий и Рудольф обсуждали эту тему много раз. Два совершенно разных человека, заброшенных в эту страшную реальность совершенно разными путями. Терентий, убежденнейший лоялист, лично преданный династии Каподистрия, служивший Византии верой и правдой уже полвека, никогда раньше не участвовавший ни в каких интригах — и мальчишка почти без жизненного опыта, ненавидевший империю за то, что она погубила его семью. Удивительным образом они сошлись. Империи нужны перемены — это понимали не только они двое, но многие вокруг. Но, с другой стороны, они понимали, как опасно сейчас что–то менять резко. Было ясно, что нарушение работы «нервной системы империи» приведет к обвальной феодализации и быстрому — за одно поколение — распаду имперского пространства на десятки анклавов, которые тому, кто пожелает их вновь объединить, придется потом завоевывать по одному. А что может твориться в таких анклавах, нам показала Вилена. Нет уж, спасибо…

На все это накладывалась обычная борьба за власть между Бюро и Департаментом — такая же, как шла всегда во всех государствах между организациями подобного рода: люди есть люди. И, наконец, само представление о грядущих переменах у Департамента и у Бюро тоже было абсолютно различным…

Как всегда, тут почти все определяли конкретные персоналии. Вице–доместиком Департамента последнее десятилетие был Александр Негропонти, крупный нобиль и такой же крупный монополист в области межзвездных перевозок. То, что он оказался назначен на это место, Терентий считал чудовищным промахом имперской кадровой службы. Но что же было делать — убить его, что ли? Тогда не пришло в голову, а сейчас поздно… Аналитики Департамента (Терентий читал их отчеты, попавшие к нему по каналам разведки) считали положение империи очень опасным. Критическим. Собственно, Терентий сам отчасти соглашался с такой оценкой: структура империи настолько перекошена и напряжена, что все может посыпаться в любую секунду. Но в Департаменте из этого делали очень решительные выводы. Раз социум на грани развала — значит, нужны чрезвычайные меры по его объединению. Например, религиозная реформа…

Терентий боялся даже представить, к чему способно привести осуществление таких планов. Между тем Департамент мог очень много. Если в наземной войне преимущество, связанное с контролем над путями сообщения, является важным, но не абсолютным (все дороги и все колесные повозки взять под контроль невозможно), то в условиях Галактики такое преимущество означает выигрыш войны до ее начала. А если с этим противником и впрямь дойдет до войны, то проиграть ее нельзя…

Бюро социальной информации смотрело на вещи гораздо более умеренно и трезво — по мнению Терентия, во всяком случае. Требовалось принять меры, чтобы еще на одно–два десятилетия сохранить в целом нынешнюю ситуацию (Терентий, как и верхушка Бюро, считал, что это трудно, но возможно), а за это время мягко парализовать политическое влияние крупной аристократии и приступить к пробиванию «социальных лифтов», позволяющих людям из низов активно выбирать свои пути в жизни. Это давало шанс — только шанс — вытащить империю из воронки без потерь. Если бы не внешняя война… Если бы не безумная решимость противника… Если бы не возраст… Когда Терентий об этом думал, у него сдавливало сердце. Возраст его, конечно, не предельный: достижения современной медицины позволяют людям заниматься делами не только в семьдесят, но и в сто лет, это не так уж необычно… Александру Негропонти, кстати, как раз за сто… К черту. Лучше не думать об этом типе. Надо же, до чего довели: в такие годы, после десятилетий абсолютно честной службы — волей–неволей приходится участвовать в заговоре… Да, в заговоре. А как еще назвать то, что мы тут делаем?..