Псих, а может, и не псих...

— Дим, зайди без меня внутрь, поинтересуйся Виктором Соколовым.

— Мой друг без лишних вопросов вошёл внутрь здания, но вскоре вышел.

— Нет, Витя, о таком тут не слышали…

Мы понуро потрусили дальше. Я двигался по направлению к новому многоэтажному дому, где у меня была квартира, а под ним стоянка для машин. Там я рассчитывал найти своего скакуна королевских кровей, то есть, джип «Чероки».

На том месте не было моего дома, как и джипа, а вместо них ютились двухэтажные домишки. Глядя на меня, Дима не задавал вопросов, потому что они были лишними.

Я уже без всякого настроения и надежды побрёл к дому, где жили родители моего друга Пети Фомичёва. Пятиэтажка шестидесятых годов была на месте и мало чем отличалась от той, куда я заходил вместе с другом проведать иногда его родителей.

С чувством полной безнадёги я постучал в знакомую дверь. Мне открыла пожилая женщина, в ней я с трудом узнал мать Пети:

— Анна Гавриловна здравствуйте, я могу увидеть Петю?

— Петю? — в голосе женщины звучало недоумение и печаль. — А кто ты такой будешь? Что-то я тебя не припоминаю…

— Витя Соколов. Неужели Вы меня не узнали?

— Ви-тю-ша, откуда ты, соколик, ведь, как ушёл в армию, я тебя и не видела, как ты возмужал, какой красавец…

— А Петя?

— Нет, Витенька, Пети. После армии, как явился, так вскоре его родимого убили в пьяной драке, почитай уже тринадцать годков назад…

Я шёл, с остервенением пиная новыми ботинками комки слипшегося снега, скрипя зубами и ворча под нос ругательства.

Стемнело, улицы освещались редкими тусклыми фонарями, и всё же я решил добить себя до конца, повернув на этот раз к дому, где проживала семья Игоря Наумчика. Отец его ещё в советские времена работал заместителем начальника городского финотдела, и у них была приличная трёшка в ведомственном доме, которую они позже успешно приватизировали.

Без всякой уже надежды я поднялся на второй этаж и позвонил в дверь, обитую дерматином. На этот раз на пороге появился толстый пьяный мужик с подтяжками, висящими ниже колен.

— Какого вам, хлопцы, моего оболтуса дома нет, к девкам побежал…

Это был явно не папа Игоря Давид Израилевич.

— Простите, а разве эта квартира не семьи Наумчиков?

Выпивший мужчина разразился хохотом:

— Ребята, так те жидинята уже больше десяти лет назад съехали в Израиль, дай им бог здоровья и удачи, благодаря этому я и получил эту славную хату. Может, зайдёте, помянём их добрым словом, я вам по сто грамм накапаю…

Ни слова не говоря в ответ, я развернулся и побежал по лестнице вниз. Дима догнал меня уже только через квартал и обнял за плечи:

— Витёк, успокойся, а что и кого ты хотел обнаружить, если это совсем другой мир, который проложил другое русло, и у него другое течение…

— Дима, неужели, ты мне ещё веришь после всего того, что ты увидел собственными глазами и услышал собственными ушами?

— Витя, как я могу тебе не поверить, когда ты так доподлинно рассказываешь о той жизни, о тех людях и событиях.

— Дима, мне становится страшно, ведь я выгляжу самозванцем и прохвостом, вернувшимся через полтора десятка лет в свой город с намерением облапошить добрых и честных людей.

Дима неожиданно рассмеялся:

— Вот, так облапошил, Остап Бендер да и только. Скажи, великий комбинатор, а к дяде твоему пойдём?

— Боюсь я, Дима, этого визита, ведь в последние годы мы редко с ним виделись, у меня же жизнь, сам понимаешь, была крутая. Сначала я уехал учиться в Кисловодск на массажиста. Два года проучился, а потом ещё на два остался на стажировку. Работал в санатории, там хорошо и на бабки поднялся, ведь отдыхать в этом фешенебельном заведении могли себе позволить одни только олигархи или их семьи, а это в основном бывшие бандиты всех мастей, разбогатевшие артисты эстрады и публика чуть победней из руководящей структуры. Они все платили не хило, бросались бабками, словно они не мерянные. Мне даже стыдно было за зарплатой ходить, потому что чаевые были в сотню раз больше.

Я бы, может, и дальше там работал, но случился скандал, попутал меня чёрт связаться с одной молодушкой. Она меня была лет на десяток старше, но вся из себя, разодета, парфюм, крутая тачка и бабки без счёта. Мы с ней куролесили по полной программе, а тут неожиданно её престарелый муженёк нагрянул. Оказался он известным на всю страну композитором и продюсером, и взял нас, что называется, тёпленькими.

Чтобы замять скандал, меня быстренько рассчитали, и я отправился восвояси в родной город. К дядьке зашёл только поздороваться и подкинуть малость деньжат. Он был уже старым и больным человеком, которому в жизни уже много и не надо было.

За зелёные купил себе вначале двушку, под стать вашей, и начал пахать. Специалист, без ложной скромности, я хороший, клиенты посыпались очень быстро, и я через три года уже купил себе великолепную трёшку с подземным гаражом и другими прибамбасами, джип к этому времени у меня уже был.

Затем устроился штатным массажистом в спорткомплекс, которого, как ты видел, тоже нет, и стал прожигать жизнь. Побывал много раз за границей и уже думал остепениться. Сам понимаешь, мне ведь уже тридцать четыре, но с девушкой, с которой я прожил вместе шесть лет, пришлось расстаться. Банальная история, она полюбила другого и укатила с ним в Швецию. Наверное, решила, что швед лучше русского.

За это время дядьке сделал шикарный ремонт и нанял ему сиделку, но появлялся у него крайне редко, Бог мне судья…

Я замолчал, ведь вкратце рассказал новому другу всю свою историю жизни.

— Ах, славный Сокол, а давай всё же рискнём, какие-то следы от твоего дяди должны всё же остаться…

— Давай, Дима, а что мне ещё теперь остаётся…

Глава 12

До Московского проспекта, где по идее должен был проживать мой дядя, было минут двадцать хода, и мы решили не пользоваться общественным транспортом, а пройтись пешком. Благо обувь на мне была удобная, и надо было остыть от предыдущих сюрпризов, что мне приготовила жизнь в новом мире.

Я видел, что Дима хотел прервать молчание. В умных глазах сквозь его тонкие линзы очков я наблюдал нетерпение и сочувствие, но мне хотелось побыть немного наедине с самим собой и хоть немного разобраться во всём происходящем вокруг меня. Вернуться назад в реальность прежней жизни не представлялось возможным, не подставлять же опять голову под бутылку, и где гарантия, что это поможет. Значит надо приспосабливаться к новым условиям, но как это сделать, ведь у меня не просто нулевой вариант, а даже глубокий минус. Основная моя проблема на сегодняшний день состояла в том, что я до сих пор являлся пациентом психбольницы и не имел понятия, когда и как из неё выберусь.

Мы свернули на проспект, где я почти два года шнырял с пацанами до армии. До дома дяди оставалось не больше пяти минут.

— Дима, дай слово, что не будешь меня мучать вопросами после того, как я встречусь со своим дядей, хотя состоится ли эта встреча, далеко не факт…

— Витя, я могу понять твоё состояние души, даже не представляю, как бы я сам вёл себя, очутившись в подобной ситуации. Я предлагаю тебе спустить тормоза и отдаться на волю судьбы. Что бы тебя не встретило в той квартире дяди, прими, как должное, ведь всякий ответ — это всё же движение вперёд, и, в любом случае, уже можно от чего-то отталкиваться и плясать дальше…

— Димыч, ты настоящий друг и я тебе, как другу, скажу: «Если меня сейчас ждёт полное фиаско, я не собираюсь на себя накладывать руки. Ведь я молодой, здоровый ещё мужик с прекрасной профессией в руках. Уеду куда-нибудь на юг к морю, устроюсь работать в санаторий или пансионат и заживу не хуже многих жителей этой страны.

Пока мне трудно представить, как я смогу вырваться быстрей из психушки, ведь подо мной нет ни одной твёрдой половицы, все трещат и скрипят…»

— Вить, мы об этом подумаем как следует, когда лопнет последний шанс, ведь пока только я могу помочь тебе советом и делом. Общение со мной, а особенно с профессором, поможет тебе лучше разобраться в нынешней действительности. Никто тебя не будет держать в нервном отделении долго, туда и по блату нелегко попасть, а к психам, надеюсь, ты не запросишься и не дашь повода, чтобы тебя туда перевели.

Последней фразой Диме удалось меня развеселить. Я благодарно посмотрел на парня с ангельской душой, а он в свою очередь продолжил:

— Вить, а идея уехать из города, когда закончится твоя адаптация к новой жизни, считаю, хорошая, но мне будет очень жалко потерять такого интересного и ставшего мне почти братом человека.

В эту минуту мы входили во двор панельной пятиэтажки, и сердце моё заныло в предчувствии новых потрясений. Лестница, двери и сам подъезд мало чем отличались от того, что я видел до сих пор в других домах, где я побывал уже ранее, но в данный момент меня это мало беспокоило и вызывало любопытство.

Горя нетерпением, я буквально взлетел на второй этаж и с замиранием сердца позвонил в квартиру, ключи от которой всегда находились в моей связке.

Но в данный момент у меня не было той тяжёлой связки ключей, и за дверью стояла гнетущая тишина. Я начал стучать, вначале тихонько, а потом громче и громче. На мой стук открылась соседняя дверь, и оттуда показалась голова седенькой сгорбленной старушки:

— Что, милок, стучишь? Хозяин, поди, как с месяц скончался. В последнее время он редко бывал здесь, почти из больницы не вылазил, дыханием и сердцем маялся. Я ему, сердечному, бывало, сготовлю что-нибудь и из магазина принесу необходимое, этим и перебивался.

А ты кто будешь ему, не племяш случаем? Что-то не признаю особо, я то к земле всё клонюсь, а ты вон какой вымахал, где тебя носило столько лет?..

Я прервал словоохотливую соседку:

— Бабушка Лиза, конечно, это я, Витька Соколов, племянник дяди Коли, а Вы мало чем изменились, такая же добрая, отзывчивая и в центре всех событий, происходящих вокруг…

— Ай, соколик, я тебя сразу признала, только злая я на тебя, что ты столько лет отсутствовал, кинув на произвол судьбы своего старика. А он тебя ждал, ждал, сердечный, и никогда плохого слова в твой адрес не выказал, говорил, что лучше парня на свете нет, и что ты обязательно скоро явишься. Вот и явился, бродяга, а вишь, опоздал…

— Бабушка Лиза, а я могу попасть внутрь квартиры, не подсобите, может быть у Вас ключи от неё есть?

— А как же, а как же, ведь он порой с кровати не поднимался, я к нему и заходила, то бульончика куриного занесу, то чайку подам, мы ж с ним почитай пятьдесят годков рядом — двери в двери прожили и никогда особо не ссорились. По молодости, когда ещё мой муж был жив, так они и бутылочку на нашей кухне распивали… А как заведутся ругаться, так стены дрожали. Я их выгоню, а мой пойдёт к Коле, и они до глубокой ночи мировую пили и опять ругались, а потом целовались…

Мне пришлось прервать воспоминания доброй соседки, совсем забывшей, что мы стоим на площадке, а я горю от нетерпения попасть внутрь дядиной квартиры.

— Баба Лиза, может, об этом Вы мне в другой раз расскажете, а то у нас с другом времени не много.

— Погоди, торопыга, сейчас принесу ключи и пакет с бумагами, я на всякий случай забрала его к себе, а то явятся люди из ЖЭКа проверить, кто здесь живёт или не живёт, а после них ищи-свищи.

С этими словами она исчезла за своими дверями.

Я оглянулся на Диму, тот мне в ответ улыбнулся:

— Вить, а ты был прописан в этой квартире?

— Да, конечно, из неё ушёл в армию, в неё и возвратился, но я тебе же рассказывал свою историю, а какая она в этой жизни, я и сам не знаю, поэтому бумаги дяди самому очень интересны, а может быть, и важные для меня.

— Я ведь сам, как и ты, подумал об этом же.

Из своих дверей вынырнула старая женщина:

— Держи, соколик, ключики, тот маленький от почтового ящика, а большой от подвала, а этот жёлтенький — от квартиры.

— Спасибо, баба Лиза, я ведь помню ещё…

— Помнишь, помнишь, про дядьку бы лучше вовремя вспомнил. На вот тебе пакет с бумагами, тут всякие документы его и на квартиру тоже. Там я видела сберегательную книжку, заглянула, больше трёх тысяч на смерть себе собрал. А пришла беззубая с косой, и денежки не понадобились, — завод, на котором он работал, и похоронил его… Может, и памятник поставил, не знаю, до кладбища своими ногами уже не дойду. Ничего, когда надо будет, снесут…

Я принял из рук разошедшейся бабки ключи и толстый бумажный пакет, даже не пытаясь прервать её монолог. Кто знает, сколько времени ей было не с кем поговорить.

Передать моё волнение, когда я открывал входную дверь квартиры, даже не берусь. К своему изумлению отметил, как дрожат мои пальцы, они так в Чечне не дрожали, когда приходилось нажимать на спусковой крючок автомата.

Я толкнул скрипучую дверь и вступил в квартиру, в которой не был и сам не знаю сколько лет. Следом за мной вошёл Дима. Баба Лиза тоже хотела прошмыгнуть, но я её остановил:

— Бабушка Лиза, если можно, оставьте нас пока одних, а потом я к Вам ещё зайду или к себе позову на чаёк, и Вы мне расскажете про все последние годы моего дяди. Не обижайтесь, пожалуйста, но мне так надо.

И та, поджав губы, затрусила в свою квартиру.

Я нащупал на стене выключатель, и после щелчка в коридоре загорелся тусклый свет. Мы огляделись. На вешалке висела болоньевая куртка и овчинный кожух дяди, кепка с замусоленным козырьком и зимняя кроличья шапка. На последних двух крючках я увидел свою джинсовою куртку и модный по тем временам танкер — пальто из толстой плащёвки, подбитое искусственным мехом, и с уютным капюшоном.

Возле низкого обувного ящика стояли растоптанные, с примятыми задниками, тапки моего дяди. Сердце тоскливо заныло, и воспоминания хлынули бурным потоком. Невольные слёзы закипели в моих глазах, сбегая по щекам.

По пыльным скрипучим половицам мы зашли в зал. В квартире стоял запах давно нежилого помещения с примесью лекарства и чего-то стухшего.

Пока я разглядывал до боли знакомую обстановку, Дима открыл в комнате балконную дверь и форточку на кухне. Потянуло свежим, с лёгким морозцем воздухом, быстро приведшим меня в чувство.

— Димыч, никакого евроремонта, никакой новой модерновой мебели, эта та квартира, из которой я уходил в армию и вернулся…

— А что ты ожидал здесь застать? Пора уже привыкнуть к мысли, что симбиоза из двух параллельных жизней не будет. Ты вернулся, а точнее, очутился здесь со всеми вытекающими из этого обстоятельствами, а теперь придётся исходить из сложившихся реалий…

— Дружище, не надо меня уже ни в чём убеждать, я сам это отлично понимаю, но как трудно возвращаться в эту неустроенность, убогость и в свои почти тридцать пять думать о том, что придётся почти всё начинать сначала…

— А ты об этом не думай, а начинай. Сейчас я вытрясу на балконе покрывало с дивана, мы усядемся и ознакомимся с документами, оставшимися после твоего дяди, — будет ему светлая память. Чует моё сердце, что твоё будущее уже не смотрится в таком мрачном свете, как тебе казалось, хотя и до прихода в эту квартиру ты уже начал нащупывать тропинку, которая приведёт тебя к нормальной жизни…

Глава 13

Мы уселись с Димой на диван, и я вытащил из толстой аккуратно свёрнутой бумаги увесистую пачку документов: корочек, бумаг, бумажек и целлофановых пакетов. Наверху лежала сберегательная книжка моего дяди.

Видно, её так положила добросердечная баба Лиза, ведь вряд ли её интересовало что-то другое.

На диван сполз со звоном из бумаг скользкий атласный мешочек. Это были награды моего деда, полученные в ходе Великой Отечественной войны, которые я привёз из деревни после его смерти, о чём я не преминул тут же рассказать Диме, разгораясь гордостью за своего славного предка.