Инкарнация Вики

Сны из головы Тори продолжали мучить меня ночами, но я научилась относиться к ним, как к страшному мистическому сериалу, где действия происходят вовсе не со мной, хотя порой это было крайне сложно. Я просыпалась, стряхивала с себя остатки сна, уверяла себя, что все это лишь ночной кошмар, который рано или поздно отстанет от меня. И это при том, что каждую ночь я как резаная орала в голове у неуемной Тори, казнившей очередных витчхантеров-еретиков. Орала, напрасно пытаясь остановить ее злодеяния.

Утром начиналась совсем другая реальность. Ведь во дворе меня уже ждал Цой. Только один раз за наши счастливые шатания по городу у меня случился небольшой сбой. Да и вспомнила я о нем только сейчас, когда стала все заново анализировать.

Сегодня с утра мы отсидели с Цоем на последнем ряду какую-то комедию в кинотеатре «Художественный». Народу практически не было, и никто не мешал нам наслаждаться общением. Потом неведомая сила потянула меня на улицу Маяковского. Может быть, потому, что я так люблю его любовную лирику, а может быть, потому, что там стоит роддом «Снегиревка», где я родилась. Снег искрился, розовощекие прохожие улыбались нам, а мы держались за руки и летели, не чувствуя под собой ног. Это была настоящая магия – магия любви. Единственная из магий, доступная до сих пор каждому смертному. Немудрено, что я, потеряв возможность колдовать, полностью окунулась в любовь.

Так вот, мы бежали по той стороне улицы, где стоит «Снегиревка». Почему-то мне очень захотелось показать это место Цою. А когда мы остановились, чтобы осмотреть место моего появления на свет (хоть и не в этом мире), я неожиданно почувствовала тяжелый взгляд на своем затылке. Я оглянулась. С той стороны улицы за кованой оградой располагался Институт мозга имени Поленова. Перпендикулярно главному входу института стояли пустые скамейки – естественно, кто будет сидеть на них в пятнадцатиградусный мороз? Но взгляд, который я ощущала почти физически, шел именно оттуда. Как загипнотизированная, я перебежала улицу. Цой послушно, не задавая вопросов, перебежал улицу за мной. Я встала у самой ограды и увидела ее. То есть мне на миг показалось, что я вижу худенькую белесую девушку в накинутом поверх осенней куртки больничном халате, сидящую на скамейке и глядящую мне прямо в глаза. Может, солнце на этот миг зашло за тучу, ведь как только оно вышло, девушка-видение пропала. Почему-то я была уверена, что она плакала.

– О, институт Поленова. Говорят, тут над животными издеваются, чтобы потом людей спасать, – сказал Цой и обнял меня сзади. – Чего ты там увидела, Вик? Ты что, все-таки решила подлечиться?

Я пихнула его в бок, и мы, весело смеясь, погнали дальше. Тогда я даже не сообразила, кого увидела. А сейчас очень хочется расспросить Матильду, да только я ее мяуканье вряд ли пойму. Но если это была та, о ком я думаю, значит, с этим миром не все так плохо, как мне казалось. Вот, пожалуй, и все на сегодня.

13 января

Тринадцатого января закончилось мое короткое счастье. Я проклята, сомнений нет. Ни в одном мире у меня ничего не складывается. Всем, кого я люблю, от меня достаются только неприятности. Только я смирилась со своей судьбой и решила играть по правилам серого мира, в который низверглась, как он нанес мне сокрушительный удар.

С Цоем я сегодня утром не встретилась, хотя он должен был ждать меня у арки. Трубку он не брал, и я сразу заподозрила неладное. Баба Люба, которая все еще у нас торчит, хотя ее в Амальфи заждался Марио, думала, что я пошла в школу, а я пошла болтаться совершенно одна. Вернее, поехала на Маяковскую, чтобы опять дойти до института Поленова. Вдруг там и сегодня будет сидеть невидимая миру девчонка с заплаканными глазами, и на этот раз мне удастся выйти с ней на контакт? У меня к ней много вопросов. Я вышла из метро, перешла Невский и почти дошла до угла с Маяковского, как получила эсэмэску от Вани: «Вик, ты где? В школу не собираешься?»

Странные вопросы от человека, который пять дней назад перестал с нами общаться. Может, он остыл, образумился? Я обрадовалась и тут же набрала его.

Ваня говорил совсем не своим, растерянным и тихим голосом:

– Привет, Вик. Ты где? У нас тут такое. Блин. Даже уроки отменили.

– Что там у вас такое? – спросила я, и хоть еще ничего не понимала, но сердце уже неприятно защемило.

– Ты только не волнуйся. Цой жив.

В глазах у меня потемнело, я сползла по стенке рядом со входом в «KFC» и выронила телефон. Пришла в себя, подняла трубку дрожащей рукой. Ваня терпеливо ждал.

– Что с ним?!

– Кавалер твой бывший подстрелил.

– Анжело?

– О господи, я думал, что у тебя прошло это помутнение. Какой там Анжело! Михась из папиного травмата прямо в лоб пальнул. Цоя, короче, в Поленова по блату увезли. У его бати там друг в хирургии. Я бы поехал, но у меня астматический приступ на нервной…

Ноги помчали меня в больницу. Через пару минут я уже была там. Мир вокруг закрутился юлой. Я носилась по вестибюлю, пугая больных и врачей, пока не натолкнулась на родителей Цоя. Они тихо сидели в коридоре и ждали врачей. Цой был в реанимации. Родители Цоя мне совсем не обрадовались. Скорее наоборот. Были предельно вежливы, но смотрели исподлобья, как на жабу какую-то или змею. Может, я и есть змея?

Потом примчался папаша Михайлова в форме, он же полковник в Военмеде. Меня он сначала старательно не замечал. Хотя, может, и не узнал сразу. Он ведь видел меня всего пару раз, когда ездил с нами на экскурсии. Михась-старший, краснея и потея, извинялся перед Хванами, чуть ли не на колени становился, просил не губить молодого парня! Мол, его от любви переклинило совсем, а виновата во всем эта вертихвостка, маленькая дрянь, ведьма, которая свела его с ума, а может, даже и на наркотики посадила. Еще он говорил, что Цой первый начал, а Михась оборонялся, и обещал, что с Цоем все будет хорошо, и он лично его в Военно-медицинской академии вылечит и реабилитирует. Он так бы и продолжал, если бы папа Цоя не попросил его уйти. Вежливо, но очень твердо. По-военному твердо. Меня Хваны Михасю-старшему не выдали. Но он, похоже, меня все-таки узнал, потому что перед уходом помахал кулаком перед моим носом. Если бы я не была такой контуженной в этот момент, я бы его по стенке размазала без всякой магии. Но я сидела тихо и молила Первородного помочь Цою. Но почему? Почему со мной так поступают? Ведь я не делаю ничего плохого! И почему опять страдает лучший из всех, кого я знаю и люблю?

Не знаю, сколько мы там просидели, пока не вышел седой приятный доктор и сказал Хванам примерно следующее:

– Состояние тяжелое, он сейчас в коме. Но есть надежда, что все обойдется. Рефлексы вроде во всех частях тела есть. На днях его попытаются вывести из комы по медицинским показаниям и будут думать, что делать дальше. Гематомы, слава богу, нет. Но есть сильный ушиб с возможным повреждением коры. То есть если говорить проще – его надо «включать» и смотреть, что работает, а что нет.

В реанимацию нас конечно же не пустили. И мы пошли на выход. В дверях больницы отец Цоя выпустил жену на улицу, а сам остановил меня и тихо сказал:

– Вика, ты ни в чем не виновата. Олег тебя очень любит. Не вини себя. Это я виноват, что мужиком бескомпромиссным его воспитал. Но жене я это объяснить не смогу. Так что ты лучше пока не ходи в больницу. Ей и так тяжело. А я тебе буду звонить – рассказывать. Телефон твой я у Вани возьму. А как только Олег в себя придет и видеть тебя захочет – мы тебя позовем. Ладно?

А что я должна была ему сказать? Я согласилась и вышла из Поленова совершенно опустошенная. «Захочет видеть»… А если не захочет? Что я вообще делаю в мире, где должна отвечать за ошибки, совершенные какой-то идиоткой Тори? В этот момент я как никогда прониклась историей Матильды. Если бы на скамейке в скверике Института Поленова мне сейчас попался какой-нибудь мерзкий Максимаус, я бы не раздумывая отдала ему душу за выздоровление Цоя. Но на промерзших скамейках никого не было.

С тяжелой душой и болящим сердцем я вернулась домой. Бабе Любе ничего объяснять не стала. Заперлась в комнате и уже хотела заснуть, как мне позвонил Ваня. Я передала ему сводку о здоровье Цоя, а он рассказал мне в подробностях, что сегодня случилось в школе.

Лучше бы я никогда этого не слышала. Оказывается, вчера кто-то напел Михасю, что я теперь с Цоем. Мальчика Сережу перемкнуло, и он выложил в инстаграме некие мои интимные фотографии с проклятьями и оскорблениями. Насколько все там было плохо, я у Вани уточнять не стала. Ничего серьезного у нас (тьфу ты, у Тори с Михасем) не было. Это он мне лично ночью выплакал, а чего они там творили, что за селфи снимали, – меня не интересует. Тем более что уже утром он все сам убрал. Видимо, ночью опять сорвался, а утром протрезвел и Цоя испугался. Но было поздно. Ночью эти фотки увидел Ваня и позвонил Цою. А если бы не он, так все равно их видела куча народа и кто-нибудь бы Цою рассказал. Поэтому мой герой пошел с утра в школу и без особых прелюдий дал Михасю по морде. Ну, а тот, предполагая подобный сценарий, подготовился и приволок в школу отцовский травмат, из которого в упор и выстрелил прямо в лоб моему Цою.

Я просто не знаю, что теперь делать? Молить Первородного за Цоя, это понятно. Но отвечать за Тори я совершенно не хочу. Мало ли что она еще здесь творила? К черту этот мир – нужно выбираться в свой. Только бы у Цоя все было хорошо. Но врач же сказал, что надежда есть. Буду надеяться и верить. А что еще остается простой смертной, не владеющей никакой магией?

Да, и еще, чуть не забыла. Ваня признался, что после моей просьбы помочь и последить за родителями и Шкатовым он целый день следил за мной. И видел, как я кривлялась перед Медным всадником. Так вот, он почти уверен, что за мной еще кто-то следил из огромного черного джипа. А у кого из моих знакомцев есть такой джип? Правильно – у Шкатова!

Элемент пазла № 17

Башня на Бармалеева

– Это ужасно. Ужасно. Дол жен быть какой-то другой выход. Нужно попытаться с ней поговорить. Все объяснить. Рассказать про Герту. Мы же собирались сделать это на ее шестнадцатилетие…

Голос Германа дрожит. Каждое слово дается ему с болью. Он очень старается говорить тихо, но эмоции мешают. Рвутся с голосом наружу.

– Собирались, но не собрались с духом. Сами виноваты. А теперь деваться некуда. Каждый час на счету, – так же тихо говорит ему в ответ Ма-Маша. – Объясняться поздно. Она нам не поверит. Ты же все сам читал. Придумала свой мир. Магия, тайные ордена, спасение мира. Мы для нее никто – скучные, обычные смертные, а она королева.

– Но почему, почему в шестнадцать лет им теперь так хочется быть королевами? Нам вот в шестнадцать уже замуж хотелось. Я вон в семнадцать Машку родила.

– Типун вам на язык, Любовь Поликарповна, – грубит бабе Любе профессор Адамсон, – это все ваша дурная наследственность. И теща моя, которую я никогда не видел, и Герта моя несчастная, без вести пропавшая, все пали жертвами вашего родового проклятия.

– А чего ж ты, милый, за голубой кровью погнался? – злится баба Люба, повышая тон, но тут же спохватывается и продолжает тише: – Женился бы на буфетчице или кондукторше, жил бы с ней сейчас счастливо в хрущовке однокомнатной. Герта, племянница моя, красавицей была, и, честно говоря, я не понимаю, что она и потом Машка в тебе нашли. Хотя Машка-то ладно. Пожалела тебя. С хутора эстонского, где ты от самого себя прятался, вытащила. В дом привела. На работу устроила…

Вот только нам сейчас переругаться не хватало, – шипит Ма-Маша. – Гера прав, это наша беда, Щекотихиных-Потоцких. Чего тут спорить? Прапрадед мой, сумасшедший архитектор, башню эту на доме спроектировал и построил. Как ему только позволили? Прабабка наша, твоя бабушка любимая, потолки картинами заклеивала, книги эти колдовские собирала по всему миру. Дышать в доме нечем из-за них. Герта с моста сиганула, Германа с грудным ребенком оставила. Чего ты на него взъелась?

– Все, молчу-молчу. Конечно, это безумие родовое во всем виновато, а не воспитание ваше, вернее, его отсутствие. Поэтому она хвостом перед двумя кавалерами сразу крутит. Теперь одному – тюрьма, а второй инвалидом может на всю жизнь остаться. Но я одно могу сказать: я Вичку люблю и в дурдом ее вам определить не дам. Ишь, придумали «профилактику подросткового суицида»! Здоровая она. Как я, как Машка. Это возраст у нее такой. Фантазии, дневники, романы, губы черным красить, школу прогуливать, целоваться в парадных. Ну, перечитала фантазийных книг. Ну, дух Пушкина вызывала. Кто из нас его не вызывал? А чтоб кошмары ей не снились, пусть валерьянку на ночь пьет. Через год ей самой стыдно и смешно вспоминать все это будет. А вы ее искалечить хотите! – Люба опять забыла о конспирации в этот утренний час, и, сама испугавшись своего мощного голоса, покосилась на лестницу: не разбудила ли она Вики.

Там никого не было. Не разбудила. Вики проснулась чуть раньше, от очередного кошмара. Видеть и ощущать Федди в объятиях Тори она не смогла и проснулась в холодном поту. Тогда она и услышала голоса родителей снизу. Прислушалась и тихонечко спустилась по винтовой лестнице, встав так, чтобы ее не было видно, а ей было все слышно. Реальность оказалась ужасней ночного кошмара. Ее предали самые близкие люди.

– Любовь Поликарповна, смешно вас слушать, право слово. Значит, я свою родную дочь не люблю и желаю ей зла, по-вашему? Я вам просто не все рассказывал. Щадил. Вика ходила в полицию и там напала на моего знакомого Шкатова. Видела она его всего один раз на моем дне рождения восемь лет назад. Он тогда только в полицию поступил. Пришла к нему в участок, пугала тайным орденом… Я его попросил за ней последить по-дружески. На следующий день она полдня на коленях перед Медным всадником на коленях простояла. Это не фантазии. Это серьезная болезнь. И угрожает она в первую очередь ей самой. Герту я не смог спасти, а Вики спасу. Говорите, что хотите.

– Так это ты гада Шкатова за мной следить послал! – Вики взорвалась и полностью потеряла контроль над собой. Она в пижаме подскочила к столу, за которым шла тайная беседа, и, размахивая руками, начала кричать. Вся боль, накопившаяся в ней, прорвалась наружу. Слезы обиды полились ручьями.

– Шкатова! Убийцу послал! Почему ж следить? Нужно было сразу убить. Я же больная, оказывается! Сумасшедшая! Врали мне! А сами! Сами… – Вики задохнулась.

Отец спрятал лицо в трясущиеся руки. Люба капала в большую кружку корвалол. Ма-Маша вскочила и глупо раскачивалась с носков на пятки, скрестив руки на груди.

– Сами врали мне всю жизнь про маму. А теперь вообще охренели! Родители называется! Следили, подслушивали, подглядывали, дневник мой тайный читали! Хвостом я кручу? Да, Люба! Я видела, как ты своим змеиным хвостом крутишь. Не развижу никогда! Правильно тебя Тори задушила! Убить и сжечь эти книги! Так она и поступит! А я, я, я… Жалкая дура. Я верила вам, любила. А вы меня в дурку решили упрятать? Да? Чего замолчали?

На страшную истерику Вики было невозможно смотреть. Герман незаметным движением отодвинул подальше хлебный нож и сказал, пряча глаза:

– Это для твоей же пользы. Пойми, чем раньше мы выявим болезнь, тем больше шансов ее побороть. Полежишь в стационаре у меня на Пряжке в отдельной палате. Мы тебя обследуем. Выспишься наконец-то. Ты же уже две недели не спишь. Камеры фиксируют, что ты ночами лежишь с открытыми глазами и беспрестанно с собой разговариваешь. Это очень тяжело. Любой бы не выдержал. Тебе нужно полечиться, попринимать антидепрессанты. Никто из посторонних ничего об этом не узнает, доча!

– О-ой, – глубоко вздохнула Вики. – Вы еще и камеры у меня в спальне установили? Хороши родители! А в ванной и в туалете камер нет? Извращенцы сумасшедшие! Предатели! Да Карма лучше, чем вы!

Вики уже совершенно не понимала, что она кричит и что делает. Кто-то должен был ответить за все непомерно тяжелые беды, свалившиеся на нее. И кто, если не эти гады, которых она сейчас ненавидела столь же сильно, как раньше любила. Она их накажет! Не контролируя себя, она рванула к ближайшему окну. Герман помчался за ней с криком:

– Маша, скорей! Маска в холодильнике!

Вики сопротивлялась, как раненый зверек. Царапалась, кусалась, ругалась страшными словами, но силы были неравны. Сильные руки отца отцепили ее от ручки полураскрытого окна и стащили с подоконника на пол. К лицу с силой прижали вонючую марлевую повязку, и Вики погрузилась в темноту.

Она уснула черным мертвым сном и не видела, как плакал над ней расцарапанный в кровь отец, ревела Ма-Маша и причитала, держась за сердце, бледная как молоко баба Люба.

– Она была в одном шаге от смерти, – проговорил Герман и сел на пол рядом с дочкой.

– Гера, прости меня, дуру старую! – завыла Люба.

– Я сам во всем виноват. Нужно было обследовать ее сразу, как только мы вернулись из Гонконга. – Профессор перестал трястись, встал на ноги и вытащил телефон. – Сергей, привет. Через полчаса мы будем у тебя на МРТ. Не занимайте аппарат. Все очень плохо. Еще хуже, чем я думал.

Элемент пазла № 18

Территория сна. Река Мокруша

Войско королевы Виктории стояло на расчищенном льду реки Мокруши. Здесь были витчхантеры из четырех петербургских орденов: ордена Ариев, ордена Перуна, ордена Розенкрейцеров и ордена Уробороса. Еще девять бойцов круглосуточно охраняли башню на Бармалеева и ее пленников – Германа и Марию Адамсон.

Итак, сто пятьдесят витчхантеров стойко мерзли на льду в ожидании своей повелительницы. Сто пятьдесят боевых магов, прошедших двухнедельную, ускоренную военную подготовку под руководством магистра Филантропа. Сто пятьдесят посвященных, молча наблюдавших гибель своих сотоварищей, проглоченных у них на глазах страшным филином. Вернее, сто сорок девять бойцов и музыкант Ваня Гамелянский, которого отец сегодня впервые потащил с собой.

– Королева велела тебе обязательно быть, – сказал он утром, с трудом разбудив сына.

– Я вообще-то общался с ней прошлой ночью, – сказал Ваня и осекся.

Конечно же он пойдет. Ведь там должна быть Катя, которую он не видел уже больше суток. Тори обманула его. Он даже не смог подойти к башне Пеля. Все дворы вокруг были закрыты на кодовые замки. Хорошо еще, родители Кати пока не вернулись с Гоа. Ваня надеялся что она шлет им сообщения. Потому что ему она их не слала. И вот теперь он стоял на льду перед выстроившимся полукругом войском королевы Виктории и вместе со всеми мучительно ждал ее появления. Ваня старался не смотреть на лица витчхантеров. Это были теперь совсем другие люди. Не те легкие, счастливые, разодетые красавцы и красавицы, которых он видел на коронации. Не те уверенные в себе, самодостаточные и мудрые ведуны, что две недели назад собирались почтить память Великой матери. Теперь это было безликое войско с одинаковыми глазами, в которых читались только страх и обреченность. Всего две недели понадобилось Тори, чтобы превратить посвященных города Питера в своих рабов, готовых убивать по ее приказу любых обозначенных ею врагов. Они стояли на морозе уже целый час, но не роптали, а лишь топтались на месте, зная, что каждый недовольный может стать жертвой доноса и закончить свой жизненный путь в клюве у Филантропа. Ровно в десять к подслеповатому Ване, потерявшему единственные очки в поместье Брусницыных, подошел бывший глава ордена Розенкрейцеров Карл Иванович Розен.

– Сыграй бойцам что-нибудь духоподъемное, Крысолов.

Ваня послушно приложил свою флейту к замерзшим губам. Ему, астматику, играть на двадцатиградусном морозе было нелегко, но что поделать – служба есть служба. Он теперь всего лишь один из солдат безумной королевы, что бы она там ни говорила о дружбе.

Будто услышав бравурную музыку, в прозрачном воздухе перед витчхантерами обозначились контуры черного трона и лежащих перед ним грифонов. Картинка проявлялась все ярче, пока не стала совершенно реальной. На троне красовалась королева Виктория, а справа от трона в воздухе парил странный светящийся субъект в белой, расшитой рунами сутане.

– Браво, Ваня! – Тори, сидящая на троне в уже привычном черном платье, пребывала в прекрасном расположении духа. – Слава отважным витчхантерам Питера!

– Слава Виктории! – выдохнули замерзшие глотки воинов, а их глаза в это время с интересом разглядывали нового спутника королевы.

Вики в голове у Тори, с болью оглядев лица изможденных витчхантеров (а ведь среди них были родители Цоя и Вани, да и сам Ваня с лицом мученика), тоже перевела взгляд на лучезарно улыбающегося, бородатого толстяка с носом-картошкой и длинными льняными волосами вокруг аккуратной лысинки. Где же она видела это помятое лицо? А, точно, конечно, это же он! Ее сосед в «Аллегро». Это же он передал ей послание в стихах. И у него в компьютере она прочла недостающую часть пророчества. И он… Да, да, да, Вики вдруг отчетливо вспомнила, именно он на перроне держал в руке фотик, направленный на ее лицо. Значит, это он ослепил ее тогда вспышкой? Этот карикатурный сияющий божок?

«Ну, что ты тянешь? Представь меня скорее своему жалкому войску», – опять начал вещать противный баритон в их общей с Тори голове.

– Воины мои, сегодня великий день. – Тори забралась на трон с ногами, и все смогли оценить ее черные кожаные сапоги с коваными серебряными носами, острыми как ножи. – Еще вчера вы были не готовы принять свет, но сегодня он сам пришел к вам. Откройте же свои души и внемлите! Сегодня случилось то, чего все ждали тысячелетиями. К вам пришел Первородный, чтобы лично сказать вам, что вы теперь его избранники. Вы – воины света. И вы вернете в мир справедливость. Возрадуйтесь – ибо с нами Всевышний!

На этих словах Тори бухнулась на колени прямо на троне, склонив голову перед бородачом, сияющим, словно небольшое солнышко.

– Я люблю вас, дети мои! – сказал бородач тем самым ненавидимым Вики баритоном из головы Тори. – И верю в нашу победу над Хаосом!

Витчхантеры как один бухнулись на колени. Хорошо, что речка Мокруша промерзла до дна, а то лед обязательно треснул бы от такого удара. Все они, даже Ваня, не могли в этот момент думать ни о чем, кроме этого сияющего сгустка доброты и любви перед ними. На глазах у измученных страхом людей (ведь все они были людьми, пусть и посвященными в магию) выступили слезы умиления. Они больше ничего не боялись. Все испортил старик Розен. Стряхнув дурман, старик-розенкрейцер встал с колен и, грустно улыбаясь, воскликнул:

– Ваше величество, простите, но это же не Всевышний, клянусь Первородным! Я знаю этого…

Когда остальные витчхантеры подняли головы, Карла Ивановича Розена больше не было. Только маленькое облако пара поднималось в почерневшее небо на том месте, где он только что стоял. Снег и лед же окрасились в ярко-красный цвет, благодаря чему происходящее стало восприниматься еще острее.

– Безверие – вот что погубило ваш мир, – в благостном баритоне бородача появились грозные нотки, – только верой спасетесь! Только она поможет одолеть вам слуг Хаоса. Победите безверие в себе и получите силу мою.

И словно в доказательство этой самой силы бородач вернул природе ее родные зимние краски.

– Завтра нас ждет первая битва с предателями – Древними. И я хочу, чтобы вы знали: я буду биться вместе с вами. И никто из вас не умрет. Потому что смерти нет, а есть лишь вечная и счастливая жизнь для тех, кто уверовал.

– Слава Создателю! Слава Всевышнему! Слава Первородному! – прокричала Тори.

– Слава! Слава! Слава! – ответили ей с колен потрясенные происходящим витчхантеры.

«Ну все, девочка! Дальше сама. Я – греться. Отправляю к тебе твою ленивую птицу».

Баритон опять переместился в голову Тори. И паривший в воздухе бородач исчез. Тори выдержала паузу и обратилась к войску:

– Вставайте с колен, мои верные слуги! Вы теперь воины света, благословленные на бой самим Первородным. Завтра в бою у каждого из вас будет возможность проявить свою любовь и веру. Но некоторым повезет показать свои боевые умения уже сегодня. Воины мои, ведьмин круг! – скомандовала Тори. – Играй, Иван.

Растерянный Ваня заиграл первое, что пришло ему в голову, – это был «Танец с саблями». Витчхантеры засуетились и побежали по кругу, вскоре выстроившись вокруг трона плотным кольцом. Тори вскочила на грифона и взмыла метров на десять вверх. Второй грифон подхватил играющего Ваню и тоже поднял его в небо. Тори хлопнула в ладоши – черный трон исчез. Хлопнула еще раз, и над круглой ледяной ареной появился Фил, с трудом удерживая в когтях тяжелую стальную клетку для перевозки крупных хищников. В толстые прутья клетки вжался совершенно голый, волосатый юноша с мускулистой фигурой кавказского борца. Фил, громко ухнув, поставил клетку на лед. Тори жестом попросила Ваню перестать играть.

– Подлые Древние прислали убийцу, чтобы лишить мир шанса на справедливость. Они боятся биться с нами в честном бою, поэтому прислали этого волчонка, но он попал в один из наших капканов. Древние есть Древние – они патологические трусы и предатели, и наш пленник не исключение. Но он выдал нам планы своих хозяев в обмен на жизнь. А я всегда держу свое слово. Древние ждали от него подтверждения моей смерти до сегодняшнего полудня, но я жива, слава Первородному, и, значит, завтра они высадят свой боевой десант на Марсовом поле, где мы подготовим им достойную встречу! Хаос не пройдет! Порядок или смерть!

– Порядок или смерть! – дружно ответили ей сомкнутые ряды соратников, подняв к небу кулаки правых рук, а левые они прижали к бешено стучащим сердцам. Перед их глазами еще сияло маленькое солнце Всевышнего, внушая им бесстрашие и беспрекословную веру в победу.

– Я обещала волколаку сохранить его жизнь и сдержала свое слово. Ведь мы возвращаем в мир справедливость. Так, мои воины?

– Так! – был общий ответ королеве.

– Но волколак, по имени Сидор Лупов, захотел присоединиться к нам, чтобы в наших рядах бороться за новый Порядок и славить Первородного. Он готов биться с Древними, но готовы ли вы принять его в свои плотные ряды?

В вопросе и в интонации Тори чувствовался подвох, и витчхантеры не спешили с ответом.

– Видишь, Сидор, моим воинам ты не нужен. Счастье стоять вместе с нами нужно заслужить. Предать своих – это не заслуга.

– Но ты же обещала! – Юноша в клетке подпрыгнул на одной ноге (вторая висела как плеть), ухватился за верхние прутья, подтянулся и прижался лицом к прутьям, глядя на Тори. – Слово королевы ничего не стоит?