Бойся меня

А на выпирающих накачанных бицепсах красовалась кроваво-красная свастика.

Ему лучше не переходить дорогу.

Чёрный Пёс не стал уточнять, кто эти «кое-кто». Пока не стал. Но зная его и его окружение, можно предположить, что это кто-то из итальяшек, мексиканцев, байкеров или Арийского братства. Выбирай, не хочу.

— Послушай, Пёс, — стоял на своём Ромеро, — Палмквист — слабак. Он безобиден. Он просто не мог пришить кого-то, вроде Фрица. К тому же, я слышал, что Фрица и его сокамерника порезали после отбоя. Ну, и каким хреном этот малёк может быть замешан во всём этом?

Чёрный Пёс задумался.

Ромеро сомневался, что даже после соответствующего наставления из Палмквиста выйдет путный зек. У него не хватит духу, чтобы защищаться, и это просто-напросто делало его жертвой.

Когда Ромеро только оказался в Брикхейвене и его посадили в общую камеру, к нему подошёл старик по имени Скип Ханнэвей и спросил, за что его упекли.

Ромеро ответил, что пытался угнать тачку.

— Позволь мне рассказать, как тут всё устроено, сынок, — начал Скип. — Всё, что происходит за решёткой, вертится вокруг страха и ярости. Только с этими двумя эмоциями ты столкнёшься в этой клоаке. Первобытные инстинкты превыше всего. Ты должен научиться контролировать свой страх и использовать ярость. Только так можно выжить. Если кто-то пытается тебя задеть, ответь ему стократ. Заставь этих мудаков жалеть, что они родились на свет. Металлическая труба — то, что надо. Если видишь, что кто-то к тебе подходит, бей. Приложи по голове, раскроши коленные чашечки и переломай руки. Покажи им, что у тебя бешеный и неконтролируемый нрав, и они отстанут. Большинство зеков — трусы. Они будут маячить за твоей спиной и ударят только в спину, потому что не хотят, чтобы их ударили в ответ. Лишь немногие тут способны выйти лицом к лицу. Покажи им, что такое боль. Покажи им их собственную кровь… И ты удивишься, насколько покладистыми они станут.

Это был отличный совет. Ромеро воспользовался им уже на второй день, когда какой-то старый извращенец попытался к нему подкатить.

Но Палмквист?

Нет, у него нет внутри этого стержня.

Он бы так никогда не сделал.

Жизнь за решёткой — это безразличие охранников, скученность, нечеловеческие условия и дерьмовая еда. А в камере трясёшься от холода зимой и воняешь потом летом.

Пытаешься отогнать от лица мух, от волос — вшей, а от голых пальцев во время сна — голодных крыс. И если какой-то извращенец решит с тобой поиграть — просто бьёшь.

А если кто-то из зеков пытается вогнать тебе заточку под рёбра, как только ты отвернёшься спиной, его грех не покалечить.

Вот такие правила.

Везде есть правила.

Но Палмквист никогда не сможет играть по ним.

— Послушай меня, Ромеро. Услышь то, что я скажу. Донни Фриц связался с какими-то крупными игроками. Они не приняли того, что случилось в Брикхейвене, спокойно, и теперь хотят отыграться. Малёк пострадает, — пояснил Чёрный Пёс. — И я видел тебя сегодня. Когда Уимс пошёл к парнишке, похоже, ты собирался вмешаться. Это нехорошо. Ты претендуешь на этого малька?

— Нет.

— А вот это хорошо. Видишь ли, друзья Фрица разговаривали с Папашей Джо…

Чёрт. Папаша Джо, или Джозеф Скалатти, был арестованным наркоторговцем и членом мафии. Если он тобой заинтересовался, то нет дыры, в которой ты сможешь от него спрятаться.

У него была куча денег, многие зеки и надсмотрщики были у него подкормлены. За ним стояли не только итальяшки, но и банда байкеров, которую он держал ради грубой силы, и латиносы, господствующие над мексиканской мафией.

Ну, и если вам этого мало, то всё Арийское Братство тоже ходило под ним.

АБ были самыми жестокими и беспощадными белыми в этой тюряге. Впервые они появились в 1960х годах во время беспорядков в Сан-Квентин, и с тех пор завоевали себе самую кровожадную репутацию. В Квентине у Арийцев был приказ убивать на месте любого чёрного, которого они увидят. И они так и делали.

За последние годы их поведение несколько смягчилось, но они всё равно оставались невероятно жестокими и опасными. В отличие от большинства тюремных банд, которые полагались на силу в количестве членов, у Арийцев было одно жёсткое правило: чтобы попасть в Братство, нужно было кого-то убить, а чтобы выйти оттуда — только умереть самому.

А часть банды за стенами тюрьмы организовывала трафик наркоты для своих заключённых братьев.

Да, байкеры и сами были ужасны, но эти — просто фанатики.

Ромеро не хотел, чтобы Палмквиста избили или того хуже… Но он не мог выйти один против всей этой мощи.

— Теперь ты знаешь, как обстоят дела, — сказал Чёрный Пёс.

— Думаю, да.

Чёрный Пёс кивнул.

— Просто хотел дать тебе совет идти своей дорогой. Папаша Джо послал по его душу Жирного Тони, а ты ведь не хочешь влезать во всё это дерьмо?

У Ромеро всё внутри сжалось.

Жирный Тони был костоломом в банде и сейчас сидел два пожизненных срока за убийство. Огромный, злобный падальщик, выросший на улицах.

Человеческий монстр, который связался с худшими отбросами этого нездорового общества ещё в детстве, только открыв глаза на маске смерти, которую он называл лицом.

Вот таким был Тони. Сто двадцать килограммов весом, а ростом переваливаясь за два метра. Он был рождён чудовищем. Его все терпеть не могли, но итальяшки использовали в качестве костолома.

Самой большой радостью Жирного Тони было изнасилование новичков. Чёрных, белых — не важно. Но, если у тебя в заднице была дырка, он считал своим долгом ею заняться. Он начинал с побоев, которые играли для него роль ласк, а потом уже переходил к делу.

— Значит, Папаша Джо позволит этому хренову мудаку повеселиться вдоволь?

Чёрный Пёс пожал плечами.

— Никому это не нравится, но дело есть дело. Просто бизнес. Ты же не имеешь виды на малька, так?

Ромеро на это ничего не ответил.

Он просто ушёл. Он не доверял своему языку, который мог бы что-нибудь ляпнуть, а потом Ромеро пришлось бы расхлёбывать всё дерьмо.

С Палмквистом уже было покончено. Ему не поможет никто из охранников, а уж из зеков и подавно. Никто не станет вмешиваться в дела Папаши Джонса, особенно, если в них замешан такой хищник, как Жирный Тони.

Ромеро был раздражён. Нет, взбешён. Стискивая кулаки, он задавал себе вопрос: что он собирается делать? Поведёт себя умно и отвернётся? Или прыгнет ногами вперёд прямиком в адово пламя?

Проблема была в том, что Ромеро сам не мог себе на это ответить.

6

Свет был выключен.

Ромеро лежал на своей койке. Думал. И пытался перестать думать. В его голове роились тысячи мыслей, и все были однозначно неприятными.

Он думал об этом пацане, Палмквисте. О том, как этому мелкому ублюдку придётся тяжко, когда Реджи Уимс и его банда разозлятся и начнут колошматить его каждый день.

Он размышлял, каково будет парню, когда его пустят по кругу, как шлюху за пять баксов в лагере. Потому что этот путь вёл именно туда. Мальку никуда не деться. Может, в Брикхейвене ему уже и пришлось такое опробовать, но здесь всё будет только хуже.

В Шеддоке всегда всё только хуже.

Ромеро и раньше это видел, и ему всегда становилось плохо. Плохо от того, как он наблюдал, что мальчишки смиряются с этим, как с каждым чёртовым днём их достоинство втаптывают в грязь, и, в конце концов, от них не остаётся ничего, кроме использованной этими животными пустой оболочки.

Пока Палмквист останется бледным, дрожащим ребёнком, слабаком, который заговорит только тогда, когда к нему обратятся, до тех пор он будет сосать член, как только какой-нибудь жирный зек щёлкнет пальцами.

Ромеро не мог в это ввязываться.

Если он станет на пути Уимса, быть беде. Это может закончиться только одним: поножовщиной. И Ромеро будет бить, пока этот кретин не истечёт кровью.

А если Ромеро так поступит, если сделает подобный выбор, то одна из шавок Уимса обязательно на него настучит. И тогда сидеть ему в Долине Шеддок ещё лет десять-двадцать.

Боже! От одной этой мысли у Ромеро перехватило дыхание, и он еле смог сделать вдох. Но смотреть, как Палмквиста…

Хотя Реджи Уимс сейчас должен быть не самой страшной проблемой для парнишки, раз папаша Джо послал за ним Жирного Тони. Даже если малёк ускользнёт от Уимса, он не сможет избавиться от этого грёбанного монстра.

Ромеро отсидел приличный срок. Но ни разу за всё это время он не трахал никого в зад и не считал это приемлемой альтернативой. Если уже было совсем худо, можно было подключить к делу руку. Но некоторым зекам нравился секс в тюрьме именно таким, каким они себе его представляли.

«Значит, ты позволишь им развлекаться с этим мальчишкой?» — заговорило в Ромеро чувство вины. А он-то думал, оно уже давно умерло.

«Зек, заключающий сделку с совестью. Ты что, позволишь им трахнуть его, разорвать ему тело и истоптать душу? Или отступишь назад, отвернёшься, и будь что будет?»

Ромеро не знал.

В последние дни он вообще мало что понимал.

Поэтому он закрыл глаза и постарался забыть о Реджи Уимсе и Жирном Тони.

Он позволил сну взять над собой верх, потому что завтра ожидается просто очередной день. Такой же, как сегодня. Такой же, какой был два года назад. И такой же, какой будет через два года.

Ничего не менялось день ото дня, когда сидишь срок за этой решёткой.

Сердце ожесточается, душа выцветает, и ты просто отворачиваешься от того, что тебя не касается.

Только так здесь можно выжить.

7

Ромеро проснулся, но понятия не имел, который сейчас час.

Просто поздно.

И темно.

Что-то происходило, но Ромеро не мог понять, что именно. И, тем не менее, оно было настоящим, иначе Ромеро бы не проснулся. Он лежал и прислушивался к своему дыханию и дыханию паренька на верхней койке.

Но было что-то ещё. Что-то, из-за чего у Ромеро пересохло в горле, и кожа стала натянутой. Это был странный, влажный, слизкий и мерзкий звук, словно что-то вытащили крюком из канализационной трубы.

Над его головой легонько скрипнули пружины и Палмквист шевельнулся… Только вот Ромеро чётко слышал, что дыхание его не изменилось и осталось таким же глубоким и спокойным. И что бы ни двигалось над его головой… это был не парнишка.

Ромеро не мог понять, что это, но слышал, как оно скользило поблизости с неприятным влажным звуком только отделившейся после рождения ребёнка плаценты.

Господи… Эти звуки… Какого хрена там происходит?

Ромеро понял, что не хочет этого знать, потому что чем бы это «что-то» ни было, оно отвратительно, и это не то, на что хочется смотреть.

Воздух стал горячим и влажным с противным запахом сгнившей капусты, и Ромеро крепко вцепился в край своей койки, как на американских горках, когда боишься, что машинка может в любое мгновение перевернуться.

Мерзкое чувство. У Ромеро все внутренности скрутились в тугой узел, а широко распахнутые глаза невидяще уставились в темноту. Он вспомнил о самодельном ноже за батареей… Но не рискнул даже двинуться и издать какой-нибудь звук.

Он не хотел, чтобы то, что находится над ним, услышало его.

Поэтому Ромеро лежал неподвижно, как бревно. Все его мышцы, связки и нервы были натянуты до предела, а из горла вот-вот готов был вырваться крик.

Снова шевеление.

Что бы там ни было с этим ребёнком, оно начало осторожно скользить вдоль койки, а когда добралось до стены, влажно соскользнуло вниз и двинулось вперёд в направлении решётки.

Ромеро решил, что это должно быть похоже на помесь огромного, толстого, ужасного слизня с хрен знает чем. И когда оно скользило вдоль стены, то издавало слабое стрекотание, словно по цементному полу скребли когти или зубы.

Существо медленно перетекало вперёд, затем замирало на пару секунд… словно проверяя, не слышит ли его кто-то.

Ромеро слышал. Но не двигался. Потому что одно дело слышать это, и совсем другое — увидеть… От одной мысли об этом у Ромеро подкатывала к горлу тошнота.

А потом… оно поднялось в воздух и бросилось на прутья решётки со звуком разбрызгивающихся капель. Ромеро слышал, как оно дышит и булькает.

В слабом свете от охранной вышки, проникающей в камеру, он видел, как что-то огромное и бесформенное растянулось по решётке, как гигантский резиновый паук, выгибающий бескостные конечности во всех направлениях.

Оно вздрагивало и неспешно ритмично билось о решётку, и Ромеро зажмурился, потому что не мог больше на это смотреть. Он говорил себе, что это просто ночной кошмар, один из тех смутных ужасов, что пришли к нему из детских снов.

А потом… оно ушло.

Оно прошло прямиком сквозь прутья со звуком упавшего на пол куска сырого мяса или помешиваемой ложкой вязкой каши.

Ромеро был весь мокрый от пота. Он дрожал и старался не обмочиться, и не дать волю крику, застрявшему в его горле. Он лежал, пытался выровнять дыхание и вытирал пот с лица.

А Палмквист над его головой спал мёртвым сном, дышал ровно и глубоко, не обращая внимания на этот мир.

Ромеро представил всё самое жуткое, что приходило ему в голову, а приходило туда много всякого дерьма, но ни в чём не было и капли здравого смысла. В конце концов, он начал задаваться вопросом, а не приснилось ли ему всё это.

И часть Ромеро вцепилась в эту спасительную мысль. Уверенный и рациональный голос в его голове говорил, что это точно был сон… А что же это ещё могло быть?!

А минут через двадцать кто-то начал громко кричать.

И эти крики… Они не продлились долго.