Помоги проекту - поделись книгой:
— Так какой вопрос был? — переспросил Сырцов.
— Почему тебе то, что ты видел в коме, не казалось сном или болезненным бредом? — переформулировала Кононова.
— Потому что это ни разу не было ни бредом, ни сном! Ведь когда ты спишь, сплошь и рядом случается всякая чухня или лажа. Видишь ты, к примеру, как по московской улице идешь — а потом, бац, на морском берегу оказался. Или, допустим, на футбольное поле вышел, а там посредине — как будто ворота открываются, а внутри лифт. И перебрасывает тебя во сне с места на место, из одного времени в другое. А если болеешь? С высокой, там, температурой лежишь? И того чуднее видения посещают, кошмарики! Так вот, в тот раз, хоть я и в коме был, ничего подобного. Все строго логично. Если ты сел вместе с командой в автобус и тебе сказали: едем на базу — можешь быть уверен, что именно на спортивную базу мы и приедем, а не в подводную пещеру. А потом видишь, как ты на базе находишься: пошел ужинать, потом ложишься спать, а утром просыпаешься, завтракаешь, идешь тренироваться. И так — день за днем. День за днем, понимаешь? И час за часом. И безо всяких скачков или перерывов. И все четко последовательно. Если вчера было, к примеру, двадцать первое ноября тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, то назавтра наступало именно двадцать второе. И именно ноября, и именно пятьдесят шестого, а не шестьдесят первого или две тысячи восьмого. Все текло непрерывно и безо всякой фантастики.
Варя сделала пометку в блокноте. Она и без того хорошо, близко к тексту запоминала по ходу дела рассказ футболиста — однако давно заметила: когда что‑то записываешь, добросовестные контрагенты проникаются чувством большей значимости и из кожи вон лезут, чтобы припомнить еще что‑то существенное для столь внимательного интервьюера.
Впрочем, центрфорварда подобные мелкие детали — пишет она или не пишет — не волновали. Он если уж разговорился, то долдонил свое — только слушай.
— А потом, говорят, сон — это небывалая комбинация бывалых впечатлений, — высказался Игорек, и Варя подивилась: с ума сойти, вот это развитие у молодого игрока, он походя физиолога Павлова цитирует! Довольный произведенным впечатлением футболист продолжал: — Но то, что я видел, когда в коме был, никакие не бывалые впечатления были. Ничего из того, что тогда во сне испытывал, я раньше никогда не касался. Все было реалистичное — да! Но совсем другое! Не из нашей жизни, не из нашего мира! Например, ты знаешь, как стотысячный стадион гудит?
— Нет, я же не футболист и на стадион редко хожу.
— А я футболист, но на стотысячнике еще не играл никогда. И потом, современные стадионы — что «Маракана», что «Сантьяго Бернабеу» — они орут! Кричат, вопят, скандируют. А тот стадион, что я слышал в коме, — он был небывалый, совсем иной. Можно сказать, социалистический, без ажитации. Когда люди спокойно себя ведут, сдержанно. Так вот, тот стадион не гремел, не вопил — он просто гудел тихонько: буууу. Я никогда такого по жизни не слыхивал, только там, во сне. Или, например, бутсы. Я там кожаными, старинными играл. Простенькие такие, коричневые. И пахнут. Сейчас так бутсы не пахнут. И никакая обувь современная тоже так не пахнет. А там я этот запах впервые почувствовал — только там! — и до сих пор его помню. И вкус, например, тамошнего коньяка армянского. Ты знаешь, я по жизни не пью, но иногда себе позволяю. Так вот, наяву я никогда ничего подобного не пил. Или девчонки тамошние, из прошлого, из пятьдесят шестого года. Я ведь там, во сне, иногда с другими футболистами в самоволку убегал, с разными поклонницами встречался. Вроде бы девчонки как девчонки, а когда их разденешь… — тут глаз игрока хищно блеснул, — они пахнут по‑другому, чем современные, дезодорантов ведь тогда не было, они по‑своему, по‑натуральному пахли. И трусики‑лифчики у них такие, знаешь… Совершенно олдскульные, как из какого‑то музея, просто тряпочки, более‑менее по груди или по заднице скроенные… Так что не‑е‑ет, это совсем не сон был!
— Так, значит, что тогда? Что ты видел? Не сны, не галлюцинации, не видения… А — что?
— Знаешь… — Сырцов огляделся по сторонам и облизал губы. — Ты только не говори никому. И дурку не вызывай. Я об этом никому — только тебе, потому что ты вроде дело мое расследовала. Но это и правда были не сны, не видения. Я по правде был там.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Варя.
— Что имею, то и введу, — ухмыльнулся центрфорвард. — Я был там, в пятьдесят шестом году, играл там в футбол, будучи в теле великого футболиста Стрельцова, ел там творог со сметаной, ходил в самоволку, пил коньяк, с девчонками кувыркался. Все это был НЕ сон. Это была явь. Как будто я туда перенесся на машине времени.
— Но как это может быть? — развела руками Варя.
— Я не знаю! Вы следствие, вы наука — вы и разбирайтесь.
— Но тело твое лежало, безвылазно и беспробудно, на спине в госпитале, с трубочками разными питательными, — а сознание что? Само по себе путешествовало?
— Выходит, что так, — хмыкнул Игорек. — Я, во всяком случае, другого объяснения не нахожу.
— А потом с тобой что‑то подобное бывало? После того, как ты из комы вышел?
— Никогда, — убежденно проговорил Сырцов. — Теперь я сны вижу, как все нормальные люди. Сны как сны. Все путается, несется, дергается, падает.
— А почему это с тобой случилось? — Варе было интересно послушать версию голеадора. — И почему вдруг кончилось?
— А это Корюкин нахимичил, — без тени колебания назвал футболист фамилию олигарха, который и в самом деле имел отношение к тайне происхождения футболиста. Однако самого Сырцова в эту тайну так и не посвятили, поэтому его догадка была тем более ценна.
— А почему ты эти сны, похожие на реальность, видеть перестал?
— Из комы вышел, — безапелляционно припечатал центрфорвард. — Душа, как говорится, вернулась обратно в тело.
На секунду Варя позавидовала ему: все ясно, понятно и очевидно. Все имеет объяснение, и нет никаких сомнений.
— Теперь ты мне скажи, — в свой черед задал свой вопрос футболист. — Тех бойцов взяли, кто меня покалечил?
Варвара видела по разговору, что мастер ногомяча — парень хоть и молодой, не шибко образованный и не самый воспитанный, но смышленый и с большим природным умом. Если будет работать над собой, учиться и книжки читать, сможет вырасти со временем в хорошего тренера или спортивного деятеля.
— Взяли этих подонков, да и осудили уже. В колонию строгого режима все трое поехали, от девяти до четырнадцати годков.
— Но это не они сами придумали меня отоварить, правильно? Был заказчик?
— Правильно, был заказчик, и ты его знаешь. Беглый олигарх Корюкин.
— А с ним что?
— Пока проживает в городе Нью‑Йорке. Одних только показаний разбойников для его экстрадиции маловато будет. Роем, ищем, на чем его еще можно зацепить.
— А у него какой мотив был меня отметелить?
— Не знаю. Ты сам вроде мне говорил, что это потому, что ты отказался питерскому «Всполоху» матч сдать.
— Как‑то мелко это на самом деле. А может, я думаю — знаешь, на базе и в самолетах много времени бывает думать — может, это он специально меня в кому отправил, чтобы я такой вот трип необычный в прошлое совершил? Типа, он знал, в принципе, что я это могу, вот и отправил?
— Сильная идея, — не шутя, кивнула Кононова. — Вот только зачем олигарху это надо было?
— Ты же сама мне о нем рассказывала: он, типа, из серии «хочу все знать». Неугомонный изобретатель. И половину бабла своего на разные опыты истратил. Вот и со мной тоже.
— Может быть, — вздохнула Варя, — эту версию надо проработать. С этим Корюкиным я ничему не удивлюсь.
— А ты не хочешь со мной опыт провести? — вдруг, чуть глумливо улыбаясь уголками рта, предложил Игорек. Глаз его блеснул совершенно откровенно, похотливо, раздевающе. — Сны, типа, вместе посмотреть?
Кононова в первый момент даже не поняла, а потом раскраснелась — проклятое свойство тонкой кожи мгновенно выдавать все мысли!
— Не поняла, — нахмурилась она. — Ты куда это меня сейчас приглашаешь?
— А ко мне в номер подняться, — без обиняков, по‑простецки выговорил голеадор. — Сейчас возьмем пару‑тройку баттлов «Моета», пойдем ко мне и воспарим. А после мои сны поизучаем.
— Мальчик, — строго сказала Варя, — ты в паспорт свой смотрел? Тебе двадцать‑то есть?
— Ну и хорошо, что ты старше! Значит, опытная, гы. Поучишь меня уму‑разуму. И еще ты очень красивая, — убежденно бухнул футболист. — Такая мощная и красивая, ух! Сливки с персиком!
«А он поэт», — усмехнулась про себя Кононова, — уподобление сливкам и персику ей понравилось.
— Иди ты в сад! Это раз. А два — я замужем.
— А почему кольца не носишь?
— Не твое щенячье дело.
— А, просто бойфренд. Ну и ничего. Один разок согрешить можно. Больше любить его будешь, — футболист стал буравить ее взглядом, накрыл ее немаленькую кисть своей лапищей, но девушка вырвала. Рявкнула:
— В сад — значит, в сад! А то сейчас руку сломаю!
— Можно подумать! — воскликнул гладиатор зеленых полей, однако руку все‑таки убрал.
— Нужен быстрый секс — тебя поклонницы ждут. Одна там тебе телефончик оставила.
— Ах да! — воскликнул футболист, будто бы забыл (а может, и впрямь забыл), и полез в карман спортивных штанов за листочком.
Распрощались они с Варей дружески.
Неожиданное и совершенно неприемлемое предложение футболиста, хоть и было постыдным, вдруг подняло ей настроение.
Кононова шла зимними яркими улицами к метро «Китай‑город», и в душе у нее все пело: значит, она блеск — молода, красива и желанна, раз юные глупые мальчики на нее с такой силой ведутся! Не все еще, значит, потеряно в ее жизни, и многое еще впереди.
* * *
У «Китай‑города» Варя позвонила по своему «левому» мобильнику Петренко.
Кто бы мог подумать, что им придется таиться — не в ходе спецоперации, не от злодеев‑ворогов, а от вроде бы своих! И ничего ведь они не замышляли, просто хотела Варя с полковником посоветоваться — по работе. Но — с какой вдруг стати? (Мог бы возникнуть вопрос у тех, кто теперь власть в
Однако чтобы избежать ревнивого пригляда со стороны нынешних командиров‑начальников, требовалась осторожность. Отсюда — звонки по «левым» телефонам и именование в ходе разговора полковника «папой». А Петренко, в свою очередь, во время эфирных бесед ее «дочей» называл. Хоть и стыдновато было — вроде как она родного покойного отца‑генерала этим прозванием предает. Но, с другой стороны, по службе полковник за все эти годы ей помог стольким, что мало кто из сродственников мог бы с ним сравняться.
— Папуля? — спросила она в телефон. — Можем увидеться накоротке? Прямо сейчас?
Они договорились встретиться через час, где всегда — недалеко от места службы, там, где нет поблизости ничьих ушей — в парке Кусково.
Петренко история с понижением в должности сильно подкосила. Явно было видно, как постарел он, поседел, слегка осанку потерял, и походка стала не такой молодцеватой, как у князя Андрея Болконского — скорее слегка согбенная, шаркающая. Но мину полковник держал, по плечу Варю при встрече похлопал, усмехнулся:
— Ну что, доча? Чего вызывала? Рассказывай!
Они не спеша пошли по заснеженным дорожкам Кускова в глубь парка. Морозным парковым воздухом дышалось легко. За деревьями мелькал лыжник в красном свитере, но вскоре убежал вперед, исчез за кустами и буреломом.
Варвара передала полковнику, не упуская подробностей, только что состоявшийся разговор с Сырцовым.
Петренко теперь возглавлял исследовательский отдел, и знать по службе, что творят оперативники (в лице Варвары), ему не следовало. Но она по старой памяти, привычке и установившемуся доверию все‑таки рассказала. В том числе и потому, что, по сложившейся традиции, ждала совета. Но полковник (опять‑таки, как было заведено) спросил первый:
— Что сама по этому поводу думаешь?
Что еще хорошо в общении с Петренко было — он, в отличие от нынешнего, весьма строгого и приземленного начальства, принимал любые, даже самые завиральные Варины версии, и полета ее фантазии никогда не ограничивал. Лишь иногда усмехался — достаточно, впрочем, уважительно: «Эк завернула, Варвара!» Поэтому она раскрепощалась, порой воспаряла своими идеями высоко и далеко — и ведь при том, черт возьми, бывало, что права оказывалась!
Вот и сейчас Кононова задумчиво проговорила:
— Такое ощущение, что наш олигарх Корюкин создал нечто вроде машины времени. И на бедном футболисте Сырцове ее испытал. Смотрите: мы доказали в результате опытов с ДНК, что Сырцов на самом деле — не кто иной, как незаконнорожденный, в пробирке оплодотворенный сын великого футболиста прошлого Эдуарда Стрельцова. Но! У исследователей, благодаря деньгам Корюкина, не было никаких ограничений, в том числе моральных. Может, они сумели добиться того, чтобы личность сына могла из нашего времени переноситься в тело отца? Как в фильме и игре «Ассасин Крид»? Но как это может быть, если это не сказка, а реальность, я не могу понять!
— Есть множество вещей, мой друг Горацио, что и не снились здешним мудрецам… Поэтому хорошо бы по этому поводу тряхнуть ученых, что над темой работали.
— Среди живых никого не числится. Ни единого.
— Значит, надо потеребить самого олигарха Корюкина.
— Как вы его потеребите, Сергей Александрович? Он в Америке проживает, и гражданство у него не наше, и денег столько, что от любого допроса откупится.
— А ты поразмышляй на тему: как сделать, чтобы у него появилось желание тебе ответить? Поделиться своим знанием со страной, которая его вскормила, вырастила и миллионы заработать попустила?
— Поехать в Нью‑Йорк, вколоть ему «сыворотку правды» да допросить.
— Насчет поехать да спросить — наверное, а вот по поводу «сыворотки правды» — сильно сомневаюсь, что начальство твое сей фортель одобрит. Надо найти для него аргументы, чтобы Корюкин сам разговорился, безо всяких химикатов. Впрочем, ты ж, Варвара, понимаешь: я теперь ничего не решаю и никак тебя никуда в командировку отправить не могу. Тем более за кордон. Тем более в Штаты. Береди сама свое нынешнее начальство.
— Но вы думаете — тема того стоит?
— А что еще тогда стоит?! — с неожиданным жаром воскликнул Петренко. — Ты подумай: вековечная мечта землян о возможности путешествия во времени — и вот она совсем близко! А мы от нее — что? По своей воле отворачиваться будем? Зачем мы тогда с тобой здесь нужны?
— И правда, Сергей Александрович, — прошептала Варя.
Но Петренко довольно быстро погасил в себе романтический порыв, превратился в более привычного сухого рационалиста, размеренного служаку.
— Только ты, Варвара, своим нынешним начальникам слов этих, насчет путешествий во времени и вековечной мечте землян, ни разу не говори. Не поймут‑с. Подумай, под каким соусом пробить тебе командировку в Штаты. Да как от будущей беседы с Корюкиным толк получить.
* * *
Видно было, что Алеше не по себе. Варя его ужином накормила — вернулся он с работы, как водится, поздно, она уже к тому времени поела. Ел Данилов без аппетита, ковырял вилкой. Она даже спросила: «Ты здоров?»
— Как бык, как боров, — прибауткой откликнулся он.
Она не стала выяснять, что с парнем происходит, — наверно, на работе что‑то. Но если она не имеет права с ним делиться, что происходит на службе, — значит, и про него не должна расспрашивать. Захочет — сам расскажет. Он‑то никакой подпиской не связан.
Но чтобы развлечь любимого, Варя решила поделиться с ним — нет, разумеется, не тайнами, что выяснила днем у Сырцова, не разговором с Петренко и не собственными планами насчет олигарха Корюкина. Кононова о другом разговор завела, о гипотетическом.
— Скажи, — спросила, — а вот ты — если б у тебя машина времени была и ты в прошлое мог полететь — где бы хотел оказаться? И что изменить?
Данилов немедленно и совершенно безапелляционно сказал о том же самом, о чем и она не раз думала — и не только сегодня.
— Я бы сделал так, чтобы никакой революции семнадцатого года в нашей стране не было. Точнее, пусть буржуазная будет, а вот так называемая социалистическая — ни‑ни. Столько бед она России нанесла!
— И что же? Ты бы в тысяча девятьсот шестнадцатый отправился и Ленина убил? И рука бы поднялась?
— Ну, во‑первых, зачем убивать? Я ведь не террорист какой. Полетел бы в тысяча восемьсот семидесятый — он в этом году, что ли, родился?.. Точнее, в шестьдесят девятый отправился, за девять месяцев до. И напоил его матерь — Марию Ильиничну, кажется, Ульянову? — средством противозачаточным.
— Прямиком в тысяча восемьсот шестьдесят девятый отправился бы?
— А что? Хороший год. Толстой «Войну и мир» печатает, Достоевский — «Идиота».
— Ты так все помнишь? — удивилась Варя, отчасти искренне, отчасти, чтобы подольститься. Мужчины любят, когда их умом, знаниями и умениями восхищаются, — а ей ничего не стоит.
— Еще бы! Я ведь не зря на журфаке учился — а главное, поступил туда! Опять‑таки, тысяча восемьсот шестьдесят девятый — в самом расцвете Гончаров, Лесков, Островский. Есть с кем поговорить. У Жюля Верна «Двадцать тысяч лье под водой» выходит… Эх, поехал бы я в Симбирск, напросился в гости к деятелю тогдашнего гороно господину Илье Ульянову и подпоил его женушку противозачаточным. И вуаля!
— Не родился бы Ленин, были бы другие. Троцкий со Сталиным — что, лучше? Такие же упыри и вурдалаки, может, еще и пострашнее.
Поделиться книгой: