Успеть изменить до рассвета

После того как Алексей согласился, старушка повеселела. Большинство светофоров в Мытищах либо не работали, либо были переведены в автоматический режим — мигал желтый свет, поэтому городские кварталы автобус миновал довольно бодро.

— Пора просить, — настойчиво проговорила давешняя пожилая дама, и Алексей встал, двинулся по проходу и похлопал водителя по плечу: «Можете остановить вблизи Кордубцева?»

— Опять! — выругался шофер. — Когда вы уж все вместе с ним вознесетесь? — Потом он выругался беззвучно и слабо понятно, что‑то вроде, в переводе на литературный русский, «Надоели святоши!» — однако через три минуты лихо тормознул у тротуара и выкрикнул: — Кордубские! С вещами на выход! Дальше «кирпич». Пешком идите.

Данилов выскочил первым и, в силу природной вежливости, подал руку старушке. Она с достоинством вдовствующей королевы оперлась на его ладонь, спустилась и молвила: «Благодарю вас, молодой человек». Автобус бодро отвалил от бордюра и скрылся в переулке. «Вот кто может рассказать мне, что происходит», — подумал молодой человек в адрес пожилой леди.

— Извините меня! — окликнул он ее. — Не могли бы вы, пока мы идем, кое‑что мне пояснить?

— Пояснить? Что же?

— Вы знаете — вы только не смейтесь, я вас не разыгрываю, — но у меня случай амнезии, довольно редкий. — Бабуля заинтересованно слушала. — Я ровным счетом ничего не помню из того, что происходило в мире в последние пятнадцать лет. Прямо‑таки ничегошеньки. Поэтому хочу спросить: что случилось? Что творится? Со страной и людьми? Почему так мало людей на улицах? И машин? И бензоколонки закрыты? И нефть такая дешевая?

— Да ты хохмишь! — недоверчиво глянула старушка. — Косишь под придурочного?

Косишь и хохмишь как‑то выпадали из традиционного старушечьего лексикона, но потом Алексей прикинул, что пожилой леди на вид, верно, лет восемьдесят — восемьдесят пять. Стало быть, она — тысяча девятьсот пятидесятого — пятьдесят пятого года рождения, поэтому словечки как раз звучали из ее поколения.

— Ни разу не вру.

— Во всем виноват Трамп, — убежденно и эпически молвила женщина. — Как он сказал, гад, в восемнадцатом году: «Мы эту Россию проучим», — так оно и вышло. Правильно его пристрелили.

— Пристрелили?! Кто?

— Один чернокожий фанатик‑демократ. Его судили, да оправдали потом.

— А что же Трамп нам сделал?

— Договорился с империалистической кликой, олигархами, — стала шпарить, как по писаному, бабуля, — что они свои разработки возобновляемых источников энергии перестанут под спудом держать, а откроют и начнут ими широко пользоваться. Так оно и вышло. Машины стали на водороде ездить да на электричестве. Электростанций понастроили ветряных да солнечных. Вот нефть и рухнула. Все специально, чтобы нам, России, досадить.

— А почему в Москве машины‑то не ездят? Нефти в стране полно — значит, бензину должно быть дешевого — хоть залейся.

— Э, неправильно это. Нам Киселев все объяснил…

— Он живой еще?!

— А что с ним будет? Киселев, — проговорила старушка с придыханием, — это наш министр культуры и энергетики.

— Какой кошмар, — проговорил Алексей, спохватился и добавил: — То есть я рад за него и за всех нас.

— Короче говоря, — продолжила вещать леди, — невыгодно стало нефтюшку нашу российскую в стране перерабатывать. Нефтяные компании разорились. Один магнат — такой, широкомордый — сам застрелился. Другого, толстенького, за долги пришили. В общем, бензина теперь в стране больше нету. Кто богатый — на водороде ездит. Но богатые у нас, как обычно, наперечет… — И она меленько рассмеялась.

— А почему народу в Москве так мало?

— А потому и мало. Что тут делать‑то теперь? Денег нет, налогов нет. Еле на пенсии наскребают. Все подались в деревню, на природу. Картошку растят, курей заводят, кроликов. Кто помоложе, коров, бычков выращивают. Маслодельни, сыродельни всякие организуют.

— А что с памятником покорителям космоса случилось? И с Останкинской башней? И с «Рабочим и колхозницей»?

— Подвальные озоруют.

— Какие «подвальные»?

— Позиционеры. Террористы. Которые хотят нашего великого президента скинуть.

Тем временем они дошли по пустынной улице до городской площади. Ее зрелище реально впечатляло. Вся она оказалась окружена по периметру железными полицейскими барьерами, просветы в которых охраняли фигуристые бойцы нацгвардии в бронежилетах, касках и с электрошокерами на поясе. Несмотря на это, внутри, за загородками, вся площадь была переполнена народом. Тысяч пять, а то и десять здесь собралось. Люди стояли группами, поодиночке, переходили с места на место. В центре, словно на каком‑нибудь майдане, зеленело штук семь больших армейских палаток и дымила полевая кухня. На краю площади возвышался целый строй синеньких пластиковых туалетов.

Бабулька с сиреневыми букольками воткнулась в нац‑гвардейца рядом с оградкой и стала умолять его пропустить на площадь — а тот лишь повторял, довольно ласково: «Здесь вход закрыт».

— Где ж он открыт? — вскричала пожилая леди.

— Попробуйте с противоположного конца площади.

Старушка бодро бросилась обходить, но Алексей откуда‑то понимал, что это все туфта, ни там, ни где‑нибудь еще даму не пропустят. А вот он почему‑то может пройти. И когда пожилая леди удалилась от него на достаточное расстояние (жаль было огорчать ее), Данилов подошел к тому же гвардейцу и тихо сказал:

— Моя фамилия Данилов. Я есть в списке.

Гвардеец немедленно связался с кем‑то по рации — отвернувшись и произнося слова так тихо, что Алексей ничего не понял, а потом отодвинул свое огромное бронированное тело: «Можете пройти».

Многочисленная толпа, собравшаяся на площади, тяготела к административному зданию, стоявшему на ее краю. В ту сторону она как‑то густела, плотнела — да и вообще народ чаще обращался туда взглядами, будто бы ждал чего‑то. Некогда в здании, возможно, заседала власть: конструктивистский стиль, три этажа, башенка с часами, длинный балкон. «Не на этом ли балконе, — мелькнуло в голове у Данилова, — происходило действо, что описали в радиопередаче? Раздача еды и исцеление страждущих?» Он пробирался сквозь толпу в сторону здания. Миновал две полевые кухни, оттуда несло гречневой кашей, и люди отходили с плошками, переполненными едой.

Встретилась еще одна цепь из загородок, охраняемая гвардейцами. Повторился тот же диалог: Алексей уверил, что состоит в неких списках — и его пропустили.

Наконец он достиг подъезда здания — его сторожили не только бойцы, но и пара человек в штатском, у которых, однако, на боку болтались автоматы Калашникова. В ответ на фамилию Данилова в их руках явились пресловутые списки, по которым один из вооруженных штатских помусолил пальцем, нашел искомое и мотнул вовнутрь стволом автомата: «Пройдите».

Внутри складывалось впечатление, что здание недавно захвачено и используется явно не по назначению. Что‑то вроде революционного Смольного.

То и дело проходят деловитые штатские люди — но многие из них с огнестрельным оружием, кто‑то тащит под мышкой партию листовок, в кабинете, куда случайно распахивается дверь, идет совещание, и оттуда вдруг доносится обрывок фразы: «…Вопрос не в том, когда мы выступим на Москву, а…» — но дверь на самом интересном месте захлопывают.

Провожатый довольно споро ведет Данилова по коридорам — Алексей едва за ним поспевает. Наконец они достигают некой приемной. Там сидит довольно строгая тетя в роли секретарши — руки на клавиатуре ноутбука, — а также двое охранников в штатском с автоматами.

Секретарша поднимает глаза от печатного текста. «Доставили», — кивает даниловский провожатый. Начальница приемной, обходя охранников, словно бессловесные тумбы, подходит к кабинету и очень ласково, на пределе слышимости стучит. Алексей замечает, что со стены свинчена табличка с именем былого руководителя — а новой нет, остались только отверстия под шурупы.

В ответ из кабинета раздается ровный голос:

— Войдите!

Секретарша скрывается за дверями, а через минуту, не глядя в лицо Данилову, строго говорит ему: «Можете заходить».

Кабинет по старой советской моде оснащен тамбуром — чтобы подчиненные не слышали, что вершится в начальственных покоях. Такой, помнится, был у отца, когда Алексей мальчиком приходил к нему на завод. В каком году это было — в восемьдесят восьмом, восемьдесят девятом? Отец тогда пребывал в бодром здравии и силе, директор завода в любимом Энске. Воспоминание приходит и отлетает. Данилов оказывается в кабинете.

Он весьма просторен, а за широким французским окном в самый пол виднеется пресловутый балкон (верно, о нем шла речь в радиотрансляции). Видны также часть огромной, переполненной народом площади, дым от полевых кухонь и пластиковые сортиры.

За столом сидит красивый молодой мужчина лет тридцати с небольшим — из породы тех, в которых даже по фотографии влюбляются женщины, особенно не самой первой молодости и много повидавшие и пережившие: тонкие черты лица, чувственные и немного капризные губы, длинные белокурые вьющиеся волосы, длинные ресницы, тонкий нос, красивые глаза. Его можно было бы даже уподобить Иисусу Христу — если бы не глаза. У Спасителя они хоть и строгие, но всепонимающие и всепрощающие. У этого типа — наоборот: жесткие и безжалостные. Готовые не все простить, а все свершить. В том числе любую подлость, поддаться на любой соблазн.

Мужчина замечает появившегося Данилова, но делает предостерегающий жест — он диктует. Напротив него сидит юная стенографистка и со страшной скоростью шпарит за ним в планшете. А хозяин кабинета продолжает свою мысль — голос его звучит патетически, обороты в речи используются выспренние:

— …Вы можете спросить меня, почему мы не идем на Москву и когда наконец мы вступим в нее? Это законный вопрос, и я отвечу вам на него так: мы ничего не сделаем против воли народа, против вашей воли. И когда вы призовете нас, когда во всеуслышание скажете МНЕ, — «мне» звучит в его речи, будто выделенное самым крупным шрифтом, — придите к нам! — тогда Я и люди мои придут и возьмут вас! Тогда — но не раньше того, как вы позовете! — Затем совершенно другим, не выспренним и не патетическим, а совершенно обыденным голосом диктующий произносит: — Все, точка. Конец. Дай гляну — и отдавай в печать. — Девушка‑стенографистка робко протягивает ему через стол планшет. Начальник делает небрежный жест Данилову — типа, сядь уже наконец, не маячь — и углубляется в экран с набранным текстом. Вдруг в какой‑то момент зловеще восклицает: «Это еще что такое?!» — и швыряет, да, самым буквальным образом швыряет планшет через стол секретарше. Ей удается неловко поймать планшет на лету, и она принимается в него всматриваться. Девушка начинает дрожать — видно, что она чрезвычайно опасается своего руководителя. Она, кажется, не понимает, чем он недоволен и чего от нее хотят.

— Что это ты написала? — спокойным и чрезвычайно ровным, но зловещим голосом произносит он и цитирует по памяти: — «Я обещаю дать вам все, что вы только не захотите: дома и квартиры, и лучшую пищу, и прекрасные зрелища — все, что вы ни пожелаете». Ты откуда это взяла?

— Но вы же говорили… — подрагивающим голосом произносит девушка.

— Не выдумывай, пожалуйста. Вычеркни.

— Но вы…

— Не спорь. — Голос звучит зловеще.

И тут, прямо на глазах Данилова, происходит следующее: голова девушки вдруг сама собой дергается и отшатывается. На щеке проступает красная полоса. Полное впечатление, что ее кто‑то ударил, стегнул кнутом. Но физически ее никто не бил. Начальник как сидел вдали от нее, отделенный столом, так и сидит — разве что пристально смотрит ей прямо в глаза.

В глазах у стенографистки закипают слезы.

— Простите, — шепчет она.

— Бог простит, — усмехается начальник. — Иди и вычеркни все эти обещания. Пока не время.

Девушка вскакивает и выбегает из кабинета.

Сидящий за столом руководитель обращает свою красивейшую голову к Данилову:

— Иногда они не понимают, приходится волей‑неволей давать им уроки, — и Алексей догадывается, что вся эта сцена — и придирка к ошибке, и сдержанный гнев, и виртуальный хлыст, вдруг обрушившийся на девушку, — не что иное, как игра на публику. Постановка, у которой один зритель — он, Данилов. И цель ее очевидна и единственна: продемонстрировать ему свои умения и могущество.

— Я рад, что ты пришел, — говорит, обращая к нему свои прекрасные и безжалостные голубые глаза, хозяин кабинета. — Пусть пока виртуально, но все‑таки пришел. Пойдем. — Он привстает и делает гостю жест подняться, потом манит к окну и отдергивает штору. На балкон они не выходят, просто стоят вместе, рядом, и Кордубцев кладет руку на плечо Данилову.

Замечая их в окне, вся площадь разражается приветственными криками и аплодисментами. Кто‑то в толпе опускается на колени.

— Ты видишь, какая мы сила? — шепчет он в ухо Алексею. — Видишь, какая мы сила вдвоем?

Потом он отводит его от балкона и посреди кабинета, уставившись Алексею прямо в очи, говорит:

— Найди меня там, в твоем времени. Найди, и мы сумеем начать раньше — и сделать больше. Найди — и весь мир покорится нам — не сейчас, в тридцать третьем, а раньше, много раньше. Разве ты не хочешь считаться на земле богом или полубогом, иметь все, чего только ты не пожелаешь, и вершить дела всего мира? Ты один, сам по себе, Данилов, слаб — и ты слишком порядочен, слишком скован запретами своего никчемного воспитания. А я — я освобожу тебя от всяческих затхлых табу, и ты, усилив мою мощь своими умениями, станешь (вместе и рядом со мной, разумеется) настоящим и подлинным владыкой мира, властителем всего живого — а значит, всей Вселенной!

Данилов слушает его и понимает, что, несмотря на самые прельстительные речи, невзирая на самые широковещательные обещания, от Кордубцева исходит крайне тяжелое ощущение — одновременно страшное и гадливое, как если бы этот молодой красивый мужчина был омерзительной тварью, чужим с капающей изо рта ядовитой слюной. А предложение, что он изрекает, пусть оно и звучит прельстительно, но для Алексея настолько неприемлемо, словно предложение убить любимого человека, разделать его тело и съесть его печень.

И Данилов кричит во сне, дергается и, слава богу, просыпается.

Варвара

В тот же день

Как ни странно, Варе в тот день по службе тоже потребовалось заниматься снами. Слава богу, чужими.

С какой вдруг стати?

Не так давно ей пришлось расследовать разбойное нападение на лучшего футболиста России, центрфорварда сборной и столичного «Гладиатора» Игоря Сырцова. Однажды ночью его сильнейшим образом избили на московской улице[4]. С тех пор прошла пара лет, а Сырцов так и не оправился. К концу следствия, слава богу, вышел из комы. После чего долго лечился в московском госпитале, потом в Германии. Восстановился, но на высшем уровне пока не заиграл. Пропустил чемпионат мира в Бразилии, французское первенство Европы. И до сих пор не набрал кондиции, выступал за вторую команду клуба, «Гладиатор‑два», играл то в Хабаровске, то в Тюмени, то в Тамбове. Не в высшей, а во второй лиге. А когда возвращался в столицу, сидел взаперти на базе, соблюдал спортивный режим.

Варя за ним долго охотилась, намеревалась поговорить — да не по собственному желанию, полковник Марголин требовал поставить все точки над «i» в давнем деле. Но только сейчас, в конце ноября, когда первая половина сезона кончилась и игроки разъезжались на каникулы, футболист соизволил согласиться с ней побеседовать. И то ведь только потому, что мама игрока, Антонина, вмешалась. Помнила, как Варя сидела вместе с ней у распростертого тела сыночка, прикованного к койке. Как носилась по городам и весям, залезала в чужие души без мыла — расследовала его дело.

Встречу Сырцов назначил в лобби гостиницы «Маджестик» в самом центре Москвы. Чтобы не связываться с пробками и парковками, которые в последнее время стали совсем невыносимыми, Варя отправилась туда на метро.

Швейцар в цилиндре, похожий на молодого доцента, открыл перед Варей тяжелую дверь. Лобби пятизвездного отеля дышало спокойным пафосом. В первый момент Кононова даже заробела из‑за неновых сапог, оттоптанных в метро, да и пальтишка своего — хоть и в Америке купленного, от «Ральфа Лорена», так ведь не «Берберри» же, не «Валентино». Но потом подумала: какого черта! Она сюда не на свидание пришла, а по работе. И если кому‑то не нравится, как она выглядит, пусть идет лесом!

Вообще, Варю в последнее время (заметим в скобках) стали посещать мысли о собственной никчемности. Тут и неприятности по службе вместе с понижением в звании и должности сыграли свою роль. (Невзирая на то, что ни в чем Варя не раскаивалась. Считала, что абсолютно правильно в той истории с Алешей поступила.)

Вдобавок мысли о женском предназначении… Подружки по школе и университету практически все замужем, иные по второму разу. А даже те, что в разводе, — почти все наследниками обзавелись, кое‑кто даже двумя. Да и трехдетные были! А они с Даниловым, даром что любовь, вопрос о будущих ребятишках даже друг с другом не обсуждают. Потому что и без того ясно, что стремно — и ему, и, тем более, ей: а вдруг будущая детка унаследует странные качества папаши? И хорошо еще, если они социально приемлемыми, как у Алеши, окажутся — лечить наложением рук, исчезнувшие предметы разыскивать. А если дочка или сыночек с асоциальными свойствами выйдет? Станет, как даниловская сестрица сводная, океанские теплоходы затапливать усилием мысли? Портьеры в гостинице поджигать?[5] Словом, получалось одновременно: и желается, и нужно, и нельзя, и опасно. Поневоле взвоешь от подобного когнитивного диссонанса!

Когнитивный диссонанс — этому выражению Варю филолог Алеша научил. Хорошее словосочетание, умное, хотя описывает то же, что и русская народная поговорка: «И хочется, и колется, и мамка не велит».

Вот такие мысли пролетели в голове Варвары в тот краткий миг, что она входила в вестибюль отеля «Маджестик».

Как ни странно, футболист Сырцов уже ждал ее. Невзирая на тяжелейшую недавнюю травму и ссылку во второй по значимости дивизион, выглядел он совершенно преуспевающим. Высоченный мускулистый красавец с голубыми глазами и легкой модной небритостью. Спортивный костюмчик со скромной эмблемой «Гладиатора» носит с таким видом, будто это «Барселона». Борсетка от, разумеется, «Луи Вьюитона» небрежно валялась на столе, запястье оттягивал золотой «Роллекс». Только вчера, буквально, парень бегал во дворе хрущобы в поселке Благодатный, да и сейчас звезд с неба не хватал, — а держится так, будто он бог или, по меньшей мере, полубог, звезда, равная Роналду.

— Выпьешь чего? — небрежно спросил он Варю. И добавил: — Я угощаю.

— Ты капучино пьешь? Закажи и мне тоже.

— Может, чего покрепче?

— Я на работе.

— А я в отпуске. С сегодняшнего дня.

— Поздравляю. Куда собираешься?

— Не знаю. Вася с Лешей зовут на Мальдивы, а Федя на Сейшелы намылился. Еще подумаю.

— Как мама? — поинтересовалась Варя вроде бы светски, но ей в самом деле было интересно. Так трогательно Антонина ухаживала за своим сыном, пока тот был в коме, с таким чувством рассказывала историю своей беременности, родов, первых лет его жизни!

— Да хорошо все с мамашей, сейчас подскочу к ней в Благодатный, бабла ей зашлю.

— Платят тебе вовремя? — спросила Варя. Она хоть и краем уха, но слышала о проблемах в российском футболе, особенно в низших дивизионах, где задержки зарплаты были обычным делом.

— Я же не в «Томи» какой‑нибудь, — фыркнул футболист, — «Гладиатор» своим башляет.

Посчитав дебют их разговора разыгранным, Варя перешла к делу.

— Послушай, Игорек, ты мне рассказывал, что, когда был в коме, тебя очень яркие видения посещали. Можешь мне их пересказать?

— Видения! — усмехнулся футболист. — Да то не видения были! Не сон, не галлюцинация, понимаешь? Все как по правде было. Как будто я там в реале был!

— Как в кино?

— Да что там кино! Говорю тебе: как по правде! Будто я сам там находился, все видел и во всем участвовал! Не только наблюдал, слышал, но чувствовал, осязал, вдыхал! От реальности вообще ни разу не отличишь!

— Подробней расскажи, — попросила Варя, но тут припорхнули две девицы — по виду кто‑то из обслуги, поварята или посудомойки, но в цивильной одежде. Только что сменились, наверное, и пробрались в холл для чистой публики. Попросили у Сырцова автограф и позволения сфоткаться вместе. Футболист милостиво позволил, но в душе, видно было, весь растекся радостью. Так‑то его, похоже, забывать стали, во второй‑то команде. Девицы, злобно поглядывая на Варю, немилосердно с игроком кокетничали и, когда снимались, прижимались к нему что есть силы цыплячьими своими грудками. Одна, заметила Кононова, подсунула футболисту листочек бумаги — наверняка со своим телефончиком. Девиц можно было понять: игроки — народ богатый, да и особо не пьющий в силу спортивного режима. Однако Варе трудно себя было представить на их месте в каком угодно возрасте. Смотрела она на них свысока, с умудренным скепсисом. Наприжимавшись к мастеру «ногомяча», девицы наконец угомонились и свалили.