Враждебный портной

…Вдруг живо, как будто это было вчера, перед глазами возник пластмассовый черно-белый телевизор «Нева», купленный родителями в начале шестидесятых. Они часто уходили куда-то по вечерам, оставляя дома Диму одного. Единственным его развлечением был телевизор. Однажды вечером в нем появился Хрущев. Дима не вникал в его речь, но в какой-то момент ему показалось, что Хрущев смотрит прямо на него и обращается непосредственно к нему. А еще ему показалось, что Хрущев не вполне трезв, точнее, сильно пьян. «Что такое коммунизм? – задумчиво произнес Никита Сергеевич, – и Дима, завороженный, застыл перед экраном, как кролик перед раскрытой пастью удава. – Попробую ответить так, чтобы ты понял, – продолжил Хрущев, легко и естественно перейдя с (обобщенным) зрителем на „ты“. Он любил обращаться к народу по-простому. – Вот ты сейчас сидишь, смотришь на меня в телевизор, и у тебя один костюм в гандеропе. А в восьмидесятом году будет два!» – для наглядности вытянул вперед ладонь с двумя пальцами, как показал Диме игривого зайчика, Хрущев.

Да при чем здесь это? – изумился Каргин.

Но тут же подумал, что не где-нибудь махал хоботом Снежный человек Посвинтер, а… посреди кукурузного поля! Можно сказать, в самом дорогом Хрущеву месте. Никита Сергеевич собирался весь СССР превратить в большое кукурузное поле, чтобы и люди, и скотина были довольны и сыты, да не успел. А тут и фамилия «Посвинтер» с треском раскололась, как орех, на две половинки: «пос», то есть «поц», и… «винтер» – зима! Выходило, что в самой фамилии Посвинтера, как в математической формуле или в татуировке, было зашифровано его будущее: переродиться в Снежного человека («винтер») и махать поцем посреди кукурузного поля!

Я схожу с ума, констатировал Каргин, что тогда зашифровано в моей фамилии? Неужели мой удел – каркать и… гнить? Не АСД, не кукуруза, а водка губит Россию! – откупорив вторую бутылку «Полугара», решительно наполнил рюмки Каргин.

– Давно бы так, – одобрила Ираида Порфирьевна, пропустив мимо ушей неуместный и безнадежно запоздалый анти-хрущевский выпад. – А потом он показал мне, что все карманы на пальто целы, нигде ничего не разрезано.

– Да как оно к нему попало, это пальто? – с трудом восстановил нить прерванного (водкой, чем же еще?) рассказа Каргин.

– Это было то самое пальто, которое купил себе Ванька, когда у него украли деньги на мою шубу, – пояснила Ираида Порфирьевна. – У него хватило наглости приехать в нем в Мамедкули.

– А что, нельзя было? – удивился Каргин.

– Мы сели ужинать, и отец сказал, что знал в лагере одного специалиста по разрезанию карманов и изъятию денег. У него в Москве было что-то вроде школы, где он учил молодежь, как это делать. Потом покажешь, сказал отец Ваньке, я знаю, как работают эти щипачи, если их рук дело, я свяжусь со смотрящим, и они вернут деньги. Ну и все. А на следующий день Ванька ушел в город, вернулся пьяный, в одном пиджаке, сказал, что встретил у мечети босого нищего туркмена в драном халате, пожалел и отдал ему свое пальто.

– Благородно.

– Ага, – усмехнулась Ираида Порфирьевна, – он просто выбросил пальто в поле, потому что никто не резал карманов.

– И что было дальше? – Каргин вспомнил слова отца, что Порфирий Диевич все, что видел, клал в карман, а он, Иван Коробкин, молодой коммунист, честный советский парень, в его карман не поместился. Еще как поместился, с грустью подумал Каргин, и не просто поместился, а… просвистел сквозь карман, как ветер, не оставив следа.

– Что-что? – недовольно проворчала Ираида Порфирьевна. – Я вернулась домой, разрезала скальпелем, как надо, это проклятое пальто. Утром сказала, что туркмен его вернул. Отец, конечно, все понял, даже не стал смотреть. А когда мы улетали, на аэродроме дал Ваньке конверт с деньгами. Ровно столько, сколько у того якобы вытащили из разрезанного кармана. Сказал, что переговорил с кем надо и деньги прислали по телеграфу.

– Отец взял? – не поверил Каргин.

– Взял, – вздохнула Ираида Порфирьевна. – Но с дедом они больше не виделись.

Ожил мобильный.

Палыч известил, что стоит у ворот.

Ираида Порфирьевна возвращаться в Москву отказалась.

Договорились, что Каргин приедет на дачу завтра во второй половине дня, пересядет на свою машину, а ее отвезет домой на служебной Палыч.

– Забери с собой водку, – сказала Ираида Порфирьевна, когда он собрался уходить. – Ненавижу эту отраву!

Каргин молча захлопнул дверь.

Когда он справлял малую нужду за домом под окнами комнаты, где они поминали Порфирия Диевича и прочих людей, Ираида Порфирьевна включила фонари, освещавшие по периметру участок. В их неестественном, желтом, как блюдо с урюком, вспомнил Каргин, свете он увидел цепочку следов, косо протянувшуюся от забора к окну. Отпечатки огромных, широких, как ласты, босых ног не могли принадлежать человеку.

Глава восьмая

Косой подол

1

Президентский указ о создании государственной корпорации «Главодежда-Новид», как снег на голову, свалился в середине мая. Над Москвой гремели грозы, черные тучи стояли над землей, как если бы земля и небо поменялись местами. Молнии эсэсовскими зигзагами вылетали из туч, вонзались в обитые медью шпили высотных зданий. Шпили на мгновение уподоблялись взлетающим с неподъемным грузом ракетам. Они рассыпались искрами, расползались по небу светящимися змейками, как если бы гроза была лазерным шоу. Никто не ожидал снега, но он в одночасье (вместе с градом) высыпался из самой злой тучи, как рис из продранного мешка. Снегорис простучал по крышам и стеклам машин, по зонтам пешеходов и тут же растаял, смытый теплым дождем из другой, как будто с кипятильником в мохнатом брюхе, тучи.

Каргин, как теплого дождя после снегориса, ожидал второго указа – о своем назначении на должность, но дождь (указ) по каким-то причинам задерживался. «Главодежда-Новид» уже (правда, только на бумаге) существовала, а руководителя у вновь образованной государственной корпорации не было. Сотрудники косились на Каргина. По конторе поползли слухи, что его отправляют на пенсию, о чем ему со слезами на глазах поведала секретарша.

– На пенсию, – вздохнул Каргин, – не в тюрьму.

– Значит, правда? – всхлипнула она.

– Пенсия после шестидесяти неотвратима, как смерть, – мрачно пошутил Каргин, – а смерть у большинства мужчин России наступает раньше пенсии. Так что надо не рыдать, а радоваться, что дожил.

– А я? – спросила секретарша.

– Тоже хочешь на пенсию? – удивился Каргин. – Тебе еще рано.

Она вышла, хлопнув дверью, чего раньше никогда себе не позволяла. Теперь и чаю не нальет, огорчился Каргин.

Он от звонка до звонка сидел в кабинете, тупо глядя на безмолвствующий белый телефон с золотым гербом. Каргин ощущал себя архитектором, составившим проектную документацию на строительство дома. План приняли, стройплощадку обнесли забором, а архитектору… велели пока погулять.

Но были и обнадеживающие моменты. На расчетный счет новорожденной корпорации неожиданно перечислили из бюджета деньги. Выведенная, как и все сотрудники, за штат «в связи с реорганизацией организации дирекции директора», так это звучало на бюрократическом языке, начальница финансового управления едва сама не упала, увидев, какая «упала» на счет сумма. Каргин велел ей сделать запрос: остается ли действительной его подпись на финансовых документах? Из Минфина пришла официальная бумага, подтверждающая право Каргина до назначения на должность нового руководителя подписывать финансовые документы. С паршивой (или заторможенной, сонной, клонированной – еще было неясно) овцы хоть шерсти клок, решил Каргин. Он распорядился немедленно перечислить оговоренные в контрактах суммы фирмам Бивы и Выпи. После чего вызвал Надю и велел ей организовать «рабочее» совещание с дизайнершами.

– Чем-то же эти суки занимались все время, пока мы… Пока решался вопрос, – нейтрально закончил Каргин. Не могу же я сказать, подумал он, пока ты превращалась в рыбу, а я… слушал истории про Снежного человека. – Пусть хоть что-то покажут, – продолжил он. – Я не могу идти на встречу с президентом, – покосился на государственный телефон, – с пустыми руками.

– На следующей неделе? – предложила, почиркав пальцами по экрану айпада, Надя. – До среды деньги точно дойдут.

Такая оперативность показалась Каргину подозрительной. Он еще не определился с откатами по этим контрактам. У него давно была мыслишка насчет полноприводного дизельного «Range Rover». Каргин собирался стать активным, путешествующим пенсионером. Ишь, как вскинулась, покосился на Надю. Неужели тоже хочет нагреть руки, в смысле, плавники? Хотя зачем ей в воде деньги?

– Почему он не звонит, не вызывает? – спросил сам у себя, но получилось, что у Нади, Каргин. – Может быть, я уже сделал все, что мог, и дальше… покатится без меня?

– Он еще не решил, – ответила Надя, как если бы читала мысли президента. – Он думает. Но он дал деньги. Значит, он в игре. Он позвонит.

– Или вызовет? – Каргину вспомнился осьминог Пауль, сидевший в аквариуме в какой-то немецкой пивной и безошибочно определявший победителей в матчах на чемпионате мира по футболу. Неужели, жадно оглядел Надю, будущее лучше различимо из воды?

– Сначала позвонит, – угадывая намерения Каргина, отступила к двери Надя.

– Откуда знаешь? – спросил Каргин.

– Моя фамилия Звоник, – сказала Надя, – я предчувствую важные звонки.

– Наверное, плавниками? – предположил Каргин.

Ему мучительно хотелось дать волю рукам, проверить, как далеко зашел процесс превращения, главное же – определить его конечную точку. Не покроется же она вся чешуей, не отрастет же у нее, как у русалки, рыбий хвост? Но Надя была начеку. Пока что Каргин был вынужден констатировать, что она удивительно похорошела. Надя как будто помолодела лет на двадцать. С ее лица ушли (стекли?) морщины, спина распрямилась, как водопад, глаза прояснились и посветлели. Прежде Каргину иногда удавалось определить по глазам, о чем думает Надя. Сейчас он словно смотрел в прозрачную воду без дна или в черные, как пуговицы, глаза шевелящего в аквариуме щупальцами осьминога Пауля. Исчезновение у женщины второго лица, подумал Каргин, верный путь к… вне- (или над-?) половому совершенству. Пора, пора им (он был уверен, что Надя не единственная в новой видовой общности) ставить перед ООН и Страсбургским судом вопрос о признании своих неотъемлемых гендерных прав.

– Эмигрантка, – едва слышно пробормотал он, поймав краем взгляда собственное отражение в зеркале на стене кабинета. Он точно не помолодел. Старость прошивала его насквозь тройной нитью (Бивы?), била в грудь острым клювом (Выпи?).

Но Надя услышала.

– Эмигрантка? – обернулась она. – Откуда?

– Из страны сухопутных людей, – ответил Каргин.

– И куда? – спросила Надя.

– Туда, – пожал плечами Каргин, – где нельзя без плавников. Я придумал название нашему роману – «Старик и рыба».

– Стране сухопутных людей – конец. – Задумавшись, Надя сделала несколько шагов ему навстречу.

У Каргина вновь затеплилась надежда опытным путем проверить наличие второго лица в ее теле. Вдруг восстановилось в прежнем или новом (это было еще интереснее) виде?

– Почему, – вдруг вырвалось у Каргина, – у меня не растут плавники?

…Наверное, он на мгновение потерял сознание, потому что не уследил, как Надя (словно воздух превратился в воду, а в этой среде у нее было тотальное превосходство) приблизилась к нему вплотную, прижалась грудью (к счастью, эти части тела у нее пока не подверглись изменению), прошептала ему в ухо: – Потому что ты не просто старик, а… мерзкий, похотливый старик…

Каргину бы обидеться, но он, напротив, испытал радость, какой давно не испытывал. Как если бы вся его жизнь с денежными, строительными, карьерными и прочими хлопотами камнем ушла на дно и он вновь оказался с Надей в подсобке их магазина в Ленинградской области, где они поздними вечерами считали выручку, составляли списки нужных товаров, а потом укладывались на надувную кровать.

Каким же, однако, простым, успел подумать Каргин, прежде чем Надя легко, словно они вдруг оказались в невесомости, перенесла его на диван и сама опустилась рядом, бесхитростным и коротким было мое счастье…

А потом он выпал из реальности.

У него словно выросли плавники, и он плыл сквозь Вселенную, раздвигая плавниками звезды, заглядывая в глубины, куда, как казалось Каргину, до него заглядывал один лишь Бог.

…Он проснулся (очнулся?) от тревожного звука, который, минуя слух, проникал прямо в душу. Он лежал в своем (пока еще) кабинете на нелипком, как обычно, а абсолютно сухом кожаном диване. Один. Застегнутый на все пуговицы и «молнии», как покойник в гробу. Никаких плавников. Его мужской (Каргин первым делом проверил) орган, определенно, не был задействован в стремительном любовном космическом путешествии. Или, если все-таки был, успел вернуться в обычное, скажем так, невыдающееся состояние.

Что это было?

Возможна ли в земной жизни бесконтактная, вне– (над-?) физическая близость?

Неужели он умер?

Дверь в кабинет открылась.

– Дмитрий Иванович, – испуганно, но уже с возвращающимся почтением в голосе произнесла секретарша. – Это из администрации. Сейчас вас соединят с президентом.

– Звоник! Где Звоник? – вскочил с дивана Каргин.

– Я здесь. – Следом за секретаршей вошла в кабинет Надя. На ее деловом костюме не было ни единой помятости, как будто она только что не лежала на диване с Каргиным, куда перенесла его как… пушинку? А вдруг и впрямь… не лежала?

– Шевели плавниками, служивая! – прикрикнул Каргин. – Все бумаги по «Новиду» мне на стол! Мухой!

– Уже там, – ответила Надя. – Слева в красной папке. Крупным шрифтом, чтобы вы могли прочитать, если будете без очков.

2

Следующие несколько дней в новообразованной государственной корпорации прошли в бессмысленной бюрократической суете, взметнувшейся, как пена над кастрюлей с супом, после телефонного разговора Каргина с президентом. Каргин таинственно помалкивал о содержании разговора, а потому столпившийся у кастрюли чиновный народ самостоятельно анализировал сложившуюся ситуацию. Ждали, причем одновременно, невообразимого повышения зарплат и… поголовного увольнения. Особенно волновалась женская, численно преобладавшая и успевшая мысленно (и без большой печали) распрощаться с достигшим пенсионного возраста начальником, часть коллектива.

«Это правда?» – жарко шептала, наваливаясь на Каргина грудью, секретарша.

«Что?» – отстранялся тот, топя ладони в упругой, как будто с пружинами внутри, плоти.

«Что он хочет назначить тебя, – в мгновения сильных душевных переживаний, она переходила на „ты“, – премьер-министром?»

«Откуда… Кто это сказал?» – изумлялся Каргин.

«Сказали…» – смотрела сквозь него широко открытыми глазами секретарша, должно быть, уже видя пустынный премьерский этаж в Белом доме, посты охраны, приемную размером со спортивный зал и себя, покрикивающую на охранников, отдающую распоряжения нижестоящим сотрудницам.

«Иди, иди», – выпихивал ее за дверь Каргин, не давая однозначного ответа и тем самым поднимая градус женского (от их имени и по их поручению действовала секретарша) волнения до критического уровня.

– Скажи, что никого не уволишь и всем повысишь зарплату, – посоветовала Каргину Надя. Она, похоже, окончательно преодолела гравитацию пола (половую гравитацию?) и свысока смотрела на сослуживиц. – Иначе они сойдут с ума. Я передаю им твои указания, объясняю, кому надо звонить, какие письма подготовить, они ничего не соображают.

– Хорошо, – согласился Каргин, – собирай в актовом зале коллектив, я отвечу на все вопросы. Где эти… – он до сих пор с трудом произносил их имена (язык как будто примерзал к небу, по телу пробегала судорога), – Выпь и Бива?

– Ты что, – с плохо скрытым презрением посмотрела на него Надя, – до сих пор не понял? Они не бегают по первому звонку. Сами назначают время и приходят, когда считают нужным.

– С кем же мы будем проводить рабочее совещание? – тупо и безнадежно (он это предвидел) поинтересовался Каргин.

– Найдутся люди, – уверенно пообещала Надя. – Каждому овощу свой час.

– А сверчку – свой шесток. Время собирать камни, – развил народно-библейскую тему Каргин, – и… разбрасывать овощи.

– Ну-ну. – Покачав головой, Надя вышла из кабинета.

– Где Палыч? – выждав пару минут, выскочил в приемную Каргин. – Я отъеду… по делам.

– А как же совещание? – ахнула секретарша.

– К президенту, – приложил палец к губам Каргин. – Одна нога там, другая…

– На кресле? – прошептала секретарша.

– Ты… Я быстро! – направился к лифту Каргин.

Палыч лихо подкатил к подъезду, едва только он вышел на набережную из стеклянных дверей. Подняв глаза на этаж «Главодежды», Каргин увидел ряд разноцветных (молодые компьютерщицы красили волосы в неожиданные цвета) женских голов, как подсолнухи к солнцу, повернутых в его сторону. Только подсолнухи обычно смотрят вверх, а головы смотрели вниз.

Он приосанился, ощутил себя вождем племени, выходящим из пещеры на бой с мамонтом. Женское внимание грело тщеславие, хотя Каргин знал, как капризен, ненадежен и неверен этот огонь. Но едва ли в мире существовал мужчина, им не опаленный. А что произойдет, если они все станут как Надя, вдруг подумал он, если у всех у них…

Ответить на этот вопрос было так же трудно, как и на вопрос, есть ли жизнь после смерти. Садясь в машину, Каргин посмотрел на Москву-реку, Ему показалось, что ее свинцовую поверхность режут сотни острых плавников. В принципе, подумал он, между сухопутным деторождением и метанием икры нет большой разницы, если только размножающимся особям не надо будет лезть, как лососям, в одну реку. И еще он некстати вспомнил, что лососи мечут икру единственный раз в жизни, а потом погибают. Наверное, в этом заключалась высшая демографическая справедливость.

– В Каланчевский тупик, – сказал Каргин.

– К Нелли Николаевне? – уточнил Палыч, хотя мог бы этого не делать. Кроме магазина «Одежда», в Каланчевском тупике (во всяком случае, для Каргина) ничего представляющего интерес не наблюдалось.

– По твою душу, – вздохнул Каргин.

– Это как? – нахмурился, шевельнул усами Палыч. Как любой пожилой и солидный человек, он не любил неожиданностей.

– Вышло распоряжение, – объяснил Каргин, – с первого июля для водителей персональных автомобилей государственных служащих вводится униформа: фуражка с золотой кокардой, ливрея с галунами, перчатки и… белый шарф.

– Давно пора, – кивнул, подрезая не по чину разогнавшуюся маршрутку, Палыч, – а то в чем мне на яму, на мойку? Белый шарф – самое оно!

Доехали на удивление быстро. От Нового Арбата Палыч гнал по резервной полосе. Возле наряда ДПС за мостом на островке безопасности выстроилась вереница внедорожников с повторяющимися цифрами в номерах. Молодые и пожилые кавказского вида люди что-то недовольно бубнили в мобильные телефоны. Но Палычу майор только устало махнул полосатым жезлом. Неужели и они, проводил взглядом милиционеров Каргин, знают, что мне звонил президент? В России, подумал он, информация распространяется со скоростью мысли… президента. А раньше – великого князя, царя, императора, генерального секретаря ЦК КПСС.

Неведомая, но необоримая сила влекла его (как лосося на нерест?) к манекену в витрине магазина «Одежда». Магазин был храмом. Манекен – богом. Каргин – просителем. Не очень было понятно, кто в этой цепочке является жрецом. Каргин склонялся к мысли, что это видоизменившаяся Надя. Он понял, что люди во все времена обращаются к богу (богам), когда чувствуют подвох. Особенно когда перед ними, как у него после разговора с президентом, открываются новые горизонты и – одновременно – закрадывается подозрение, что эти горизонты – ложные. Ибо жизнь человека «от зловонной пеленки до савана смердящего», как полагали ветхозаветные пророки, есть ложь. А она, как и все на свете, бывает «прирученная» и «дикая». С «прирученной» ложью человек, как Каргин с «Главодеждой», постепенно сливается воедино. «Дикая» же – «Новид» – пугает его, как незнакомое чучело ворону на кукурузном поле.