Враждебный портной

– И что же? – заинтересовался Каргин. – Приказал расстрелять?

– Нет, попросил подробную карту области. Долго изучал, а потом сказал, да, в такой местности, да на таком аэродроме другому самолету и не приземлиться. Надо развивать малую авиацию, правильный сюжет! Ваньку уже почти выгнали из института, а тут сразу перевели из кандидатов в члены, ввели в партбюро.

– А деду это не понравилось? – предположил Каргин. – Он ведь не любил Сталина?

– Дед тогда сидел в тюрьме и знать не знал ни про Ваньку, ни про сюжет. Его выпустили в пятьдесят третьем по бериевской амнистии, – чиркнула спичкой Ираида Порфирьевна. Она, как и Порфирий Диевич, курила исключительно папиросы, причем одного сорта – «Любительские». Где она их находит, удивленно посмотрел на бледно-фиолетовую, строгого сталинского дизайна пачку Каргин, наверное, покупает в каких-то специальных магазинах для табачных гурманов? – Отец первый раз увидел Ваньку, когда возвращался из лагеря и был проездом в Ленинграде. – Не обнаружив на столе пепельницы, Ираида Порфирьевна пододвинула к себе изуродованную открывалкой крышку от банки с солеными огурцами. – Он привез мне деньги на шубу, но я лежала в роддоме на сохранении. Они встретились с Ванькой в гостинице «Астория». Отец отдал ему деньги, причем с запасом, чтобы и Ванька купил себе пальто, а то он ходил зимой в габардиновом плаще.

– И что дальше? – Каргин подумал, что дед был парень не промах, если по пути из лагеря остановился в фешенебельной «Астории» (как его туда пустили без паспорта?) и денег, похоже, у него было как грязи. Он явно отличался от прочих зэков, плацкартно перемещавшихся в пространстве в ватниках, кирзе, с деревянными чемоданами и ночевавших в лучшем случае на вокзалах.

– А то дальше, – усмехнулась Ираида Порфирьевна, – что пальто Ванька себе купил, а мне шубу – нет. Сказал, что деньги украли. Разрезали карман и вытащили всю пачку.

– Может, так оно и было, – предположил Каргин, – сколько тогда жулья выпустили по этой амнистии. Они всю страну на уши поставили. Люди по вечерам на улицы боялись выйти.

Ему вдруг стало до слез жалко отца, умершего несколько лет назад от инфаркта. Когда случалось бывать в Питере, Каргин навещал его. Отец после очередного развода и дележа имущества доживал свой век в однокомнатной квартире на Заневском проспекте с восточного происхождения женщиной, служившей в фирме, устанавливающей домофоны. Когда они виделись последний раз, отец хорохорился, тяпал рюмку за рюмкой, вспоминал, как дружил с Бондарчуком, Тарковским и чуть ли не с Феллини, рассказывал о многомиллионном российско-голливудском проекте, куда его якобы пригласили главным оператором. Он орлом посматривал на то и дело уплывавшую на кухню восточную женщину по имени Зульфия Ибрагимовна, рисуя руками в воздухе очертания ее фигуры. Получалась большая и широкая восьмерка. Зульфия Ибрагимовна была сильно моложе отца и, как все восточные женщины, в разговоре не участвовала, изредка бросая на Каргина настороженные взгляды. Отец сказал, что завтра они отправляются в загс подавать заявление. Когда после похорон и поминок Каргин позвонил скоропостижной вдове – ему потребовалась копия свидетельства о смерти, – трубку в отцовской квартире сначала взял ребенок, не понимавший по-русски, а потом джигит, назвавшийся братом Зульфии Ибрагимовны.

– Никто ему и слова не сказал, – не стала спорить Ираида Порфирьевна. – Отец сразу же прислал мне перевод, я сама купила себе отличную беличью шубу.

– Подожди, мама, мы поминаем деда, а не… – Каргину не хотелось слушать про неблаговидные проделки отца. Он, как ни странно, помнил эту изношенную до кожаных рубцов шубу. В последние месяцы их жизни в Ленинграде она лежала на кресле в прихожей. Там отдыхала, уткнув нос в лапы, такса Груша. И – одновременно – хотелось узнать, чем закончилось «шубное» дело. Не тем же, что отец банально присвоил деньги? О такой мелочи мать не стала бы вспоминать. Пока был жив Порфирий Диевич, она не нуждалась в деньгах.

– Мы поминаем всех, кто был рядом с дедом, – строго уточнила Ираида Порфирьевна. – Поминая их, мы поминаем не только его, но и нашу общую жизнь, то есть самих себя, – выразительно посмотрела сначала на Каргина, потом на «Полугар». – Потому что, когда… сам понимаешь… мы себя помянуть уже не сможем.

– Это точно! – охотно наполнил рюмки Каргин. Ему понравилась идея поминать себя живого. Сколько же людей в России, подумал он, неустанно поминают себя. Неужели жизнь в России – это… поминки?

Он вспомнил, как двадцать с лишним лет назад – в дни ГКЧП – позвонил матери. Каргин только что посмотрел по телевизору знаменитую пресс-конференцию, и его переполняли противоречивые чувства. Ему было плевать на перепуганных вождей мятежа, но что-то мешало опережающе радоваться их неотменимому концу. Помнится, он налил в стакан спирта «Royal» (тогда вся страна пила эту дрянь), добавил воды, проглотил теплое, дерущее горло пойло, тупо глядя в окно. Прямо перед окном его тогдашней квартиры размахивало ветвями большое дерево. Приглядевшись, Каргин рассмотрел затаившихся в ветвях мелких птиц. Они не щебетали, как это водится у птиц, а сидели молча. Наверное, тоже были возмущены действиями ГКЧП и, подобно многим интеллигентным и свободолюбивым людям, готовились к отлету из страны. У него возникло странное чувство, что он находится на собственных поминках, хотя он был в то время относительно молод, полон сил и жил с глазами, закрытыми на смерть.

«Ну что, мама, пропала Россия?» – спросил Каргин.

«Идем с Маргаритой Федоровной к Белому дому», – ответила Ираида Порфирьевна.

«Зачем? С какой Маргаритой Федоровной?» – опешил Каргин.

«С соседкой. Она пожарила мясо, а я испекла пирог. Отнесем ребятам».

«Каким ребятам?»

«Не паясничай, трус!» – прикрикнула Ираида Порфирьевна.

Каргин услышал в трубке какой-то шум. Упал пирог, мстительно догадался он.

«Что быстро поднято, то не упало, – утешил мать. – Двойное „крошево“ еще вкуснее».

«Лезешь под руку! Настоящие мужчины там – на баррикадах! Одну секунду, Маргарита Федоровна, уже выхожу!» – швырнула трубку Ираида Порфирьевна.

…Через год она вступила в КПРФ, не пропускала ни одного митинга и шествия. В то время тысячи людей шествовали по Москве, выражая презрение и ненависть к власти. Однажды ее фотография даже попала в газеты. Всклокоченная, в музейной советской плащ-палатке (в сравнении с ним беличья шуба, если бы ее в свое время выдернули из-под Груши, показалась бы с царского плеча), она держала над головой транспарант: «Ельцин – это смерть!» А в первых числах октября девяносто третьего Ираида Порфирьевна и вовсе исчезла. Каргин не мог до нее дозвониться. Отчаявшись, поехал к матери домой. Долго и безрезультатно ломился в дверь. Из соседней квартиры вышел мужик, назвавшийся мужем той самой Маргариты Федоровны. Он сообщил Каргину, что пожилые дамы уже вторую неделю, как на работу, ходят к Белому дому. Каргин бросился туда, едва успел вытащить из отправляющегося в Останкино автобуса Ираиду Порфирьевну и примкнувшую к ней похожую на шуструю седую мышь Маргариту Федоровну.

– За что пьем? – поинтересовался Каргин. – За деда, отца, или… за всех, кто уже в… море?

– За сухопутных людей! – предложила Ираида Порфирьевна.

Каргин не возражал.

Ему было все равно.

3

За окном тем временем стемнело. Под водку всегда темнеет быстро и незаметно. Повалил зернистый, крупный, как попкорн, снег. Жестяные оконные карнизы гремели на ветру, словно в дом рвалась нечистая сила. Если народы, подумал Каргин, это мысли Бога, то погода – это настроение Бога. Похоже, сегодня вечером Всемогущий пребывал в скверном расположении духа.

– Сухопутные люди – это те, кто лежит в могилах? – уточнил Каргин.

Он чувствовал, что поминальная беседа расползается, как «крошево». Мать – последняя живая нить, связывающая его с исчезнувшим миром. Ему хотелось столько всего у нее узнать, пока она в относительном разуме и (спасибо «Полугару»!) склонна к откровенности. Нечто грозное и судьбоносное услышалось Каргину в словосочетании – «сухопутные люди».

– Наливай, – поторопила Ираида Порфирьевна, – надо еще выпить за Посвинтера.

– Зачем? Кто он нам? Мама, остановись! Ты завтра не встанешь!

– А зачем мне вставать? – удивленно посмотрела на него Ираида Порфирьевна. – Я буду лежать.

– Где? Здесь? – оглядел комнату Каргин.

Лампа под мятым желтым абажуром напоминала лунный глобус. Она едва освещала стол, заставленный тарелками и пластиковыми коробками. Суши мерцали сквозь прозрачный пластик, как цветные фонарики. Вдоль стен угрюмо темнели списанные книжные шкафы. Это не лунный глобус, посмотрел на лампу Каргин, а… глобус мертвых. Многие из окружавших его людей разместились на бескрайних просторах этого (сухопутного?) глобуса. Туда, в костяной глобус мертвых, незаметно переместилась большая часть его жизни. Глобус живых – в голубых океанах, зеленых и желтых материках, белых полярных шапках – стал Каргину неинтересен. Как же так, недоумевал он, ведь я еще жив…

– Здесь буду лежать, – кивнула на просиженный, в леопардовых пятнах диван (должно быть, отчаявшиеся получить гонорары авторы вонзали в него горящие сигареты) Ираида Порфирьевна, – а потом в могиле. Да, все забываю тебе сказать, завещание в ящике письменного стола, в синей папке, где квитанции и документы. На папке написано: «Вода». Там, кстати, твое свидетельство о рождении, случайно нашла, думала, оно у Ваньки…

– Не надо про завещание, еще поживешь, – отмахнулся Каргин. – Почему… вода?

– Показания счетчиков горячей и холодной воды, – объяснила Ираида Порфирьевна. – Их надо до двадцатого числа каждого месяца передавать в контору.

– Отец был сухопутным человеком?

– Стопроцентно! – уверенно подтвердила Ираида Порфирьевна.

– А дед?

– Дед? – задумалась она. – Не знаю… Не уверена.

– А этот, как его… Посвинтер? – Каргин как будто вернулся в детство и играл с матерью в «слова».

– Был сухопутным, стал… снежным! – огорошила Ираида Порфирьевна.

– В каком смысле? – уточнил Каргин, незаметно отодвигая в тень нетронутую бутылку «Полугара».

Водка с «крошевом», подумал он, плохой тандем, еще и не то услышишь… Насчет себя же подумал, что он, как и дед, видимо, не стопроцентно сухопутный человек, если его свидетельство о рождении хранится в папке с надписью «Вода». Сомнительное это умозаключение преисполнило Каргина немотивированной гордостью. Хватит пить! – решил он, отгоняя, как муху, мысль о последней рюмке. Но эта муха, даже если на время улетала, всегда успевала вернуться.

В этот момент, как в фильме ужасов, вдруг распахнулась форточка. В комнату влетел холодный – со снегом! – ветер. В нос ударил (его ни с чем нельзя было спутать, он запоминался сразу и на всю жизнь) запах… АСД.

Каргин подошел к окну, закрыл форточку. За окном свистела темная пустота. Явление АСД в атмосфере не имело рационального объяснения. Снег не мог пахнуть АСД! Мысль, что таким образом Порфирий Диевич передает им привет из потустороннего мира, показалась Каргину навязчиво очевидной, а потому – ложной. Он слишком любил и уважал деда, чтобы допустить, что тот превратился в фантомный запах АСД, летающий вместе со снегом.

– Посвинтер всех нас переживет, – продолжила Ираида Порфирьевна. – Знаешь, сколько живут Снежные люди? Двести лет! Если, конечно, – добавила задумчиво, – его не поймают. Но он умеет прятаться и… греться. Зимой в Мамедкули ходил в Ванькином пальто.

– Ты чувствуешь? – спросил Каргин. – Чем пахнет?

– Как чем? – удивилась вопросу Ираида Порфирьевна. – АСД, чем же еще?

– Но почему?

– Потому что он здесь, – недовольно посмотрела на пустую рюмку Ираида Порфирьевна.

– Дед? – Каргин решил ничему не удивляться.

– Посвинтер! – вздохнув, потянулась к папиросам Ираида Порфирьевна.

– Посвинтер? – машинально (муха триумфально вернулась) наполнил рюмки Каргин.

– Дед его прикармливал все годы, пока жил в Мамедкули. – Выпив, мать не поставила трофейную серебряную, покрытую вишневой эмалью рюмку на стол, а продолжала ее вертеть в руке, разглядывая овальный пасторальный пейзаж с летящими над камышами утками.

Ну, конечно, догадался Каргин, медиумы вертят на спиритических сеансах тарелки, а она – рюмку из загородного дворца адмирала Хорти! И какая-то дикая мысль: неужели там… внутри эмалевого пейзажа… тоже пахнет АСД? Что вообще такое это загадочное АСД? Если убрать букву «С», а это… неужели снег, останется «АД»! Значит, АСД – это… вода ада? Он точно не знал, горит или нет это лекарство, но почему-то был уверен, что горит, еще как горит. Вода ада не могла не гореть.

– Интересный глагол – «прикармливал», – спокойно (на спиритических, пусть даже стихийно начавшихся, сеансах нельзя волноваться) произнес Каргин. – Особенно когда речь идет о человеке. Как будто тот, кого… прикармливают, он… и не человек.

– Отец лечил его от псориаза АСД, – продолжила, неотрывно глядя на рюмку, Ираида Порфирьевна, – ставил компрессы, заставлял купаться в море, стоять под солнцем, ходить по горячему песку, одним словом, лечил, как положено по науке. И все шло хорошо, зуд проходил, кожа очищалась. Но этот дурак где-то вычитал, или кто-то ему сказал, что процесс можно ускорить, если вводить АСД внутривенно. Отец, естественно, объяснил, что это опасный бред. А он утащил у него бутыль АСД, купил в аптеке шприц и… начал сам себя колоть, как наркоман.

Что и требовалось доказать, посмотрел на костяной глобус Каргин. Вот она, семейная тайна. Скелет в шкафу. Только не в шкафу, а…

– И где дед его закопал? – Он испытал определенное разочарование от незамысловатости, учитывая профессию деда, семейной тайны. Даже если допустить, что несчастный Посвинтер не сам себе вкалывал АСД, а это делал дед в рамках научного эксперимента. Вспомнилась известная присказка: у каждого врача свое кладбище. Не суть важно, официально задокументированное или, так сказать, свободное, неформальное.

…Каргин, кстати, так до конца и не уяснил, как Порфирий Диевич относился к экспериментам и экспериментаторам. Однажды за карточным столом тот поведал историю о хирурге, удалявшем пациенту в присутствии студентов-практикантов паховую грыжу. Этот хирург (Каргин запомнил фамилию: Петрушанский) был настолько уверен в себе, что делал операцию… с завязанными глазами. И все у него, по рассказу деда, шло неплохо. Только в самом конце, когда он воскликнул: «Операция прошла LegiArtisl», то есть, в переводе с латыни, по всем правилам (врачебного) искусства, рука дрогнула, и скальпель перерезал семенной канатик. Чем это обернулось для пациента и как отреагировали на это студенты, Порфирий Диевич не сказал, но и так было понятно, что этот хирург редкий мерзавец. Мы с ним ушли на фронт в один год, продолжил дед, а в сорок четвертом ко мне пожаловал особист. Он сказал, что Петрушанский в Румынии перебежал к немцам, расспрашивал, как он жил в Мамедкули. Странно, в сорок четвертом к немцам уже не перебегали. А в пятьдесят седьмом, закончил рассказ дед, я встретил его на Казанском вокзале в Москве. Он был в очках с линзами и с бородой. Преферансисты выслушали историю молча, и только Дима поинтересовался, узнал ли Петрушанский Порфирия Диевича. Какая разница, пожал плечами дед. «Что же это за человек? Зачем он все это делал?» – не отставал Дима. «Я думаю, – ответил Порфирий Диевич, – ему было скучно жить. А когда человеку скучно жить, он экспериментирует со своей и… чужими жизнями».

Дима понял, что дед не выдал милиции предателя Петрушанского.

В другой раз Порфирий Диевич вспомнил про военного врача в армейском госпитале, на стол которого попал боец с тяжелейшей осколочной черепно-мозговой травмой. Этот врач объявил, что в голове раненого образовалась гематома, взял огромную, прокаленную над спиртовкой иглу и насквозь проткнул череп несчастного от виска до виска. В отличие от удаления паховой грыжи, эту операцию маленький Дима вообразил себе очень живо. «И он…» – «Конечно», – кивнул дед. «Но разве так можно?» – спросил Дима. «На войне все можно, – ответил Порфирий Диевич. – Потому-то, – добавил после паузы, – многие жалеют, что она рано или поздно заканчивается».

– Если бы! – нисколько не удивилась чудовищному предположению Каргина Ираида Порфирьевна. – В том-то и дело, что не закопал. Идиот вколол себе столько АСД, что у него начались необратимые генетические изменения. Он… зарос шерстью по самые глаза, вырос на полметра, руки свесились, как махровые полотенца, и еще у него… – Ираида Порфирьевна замолчала, стыдливо опустив глаза.

– Ты сама видела? – не поверил Каргин.

– АСД запретили тихо, окончательно и по всему миру, – продолжила Ираида Порфирьевна, – как в свое время ДДТ, было такое средство против вредных насекомых и сорняков. Знаешь, как АСД назывался в Англии и Америке? WB!

– Warnerbrothers? – усмехнулся Каргин.

– В каком-то смысле, – согласилась Ираида Порфирьевна. – Wayback, то есть дорога назад. Никто долгое время не догадывался, почему изобретатель так его назвал. Думали, что речь идет о коже. Она становится чистой и мягкой, то есть какой была до болезни.

– А на самом деле? Ты что, когда была цензором, читала медицинскую литературу?

– Wayback – человек возвращается к своим истокам, к древним, затерявшимся в веках brothers, точнее, праbrothers. Не каждый, конечно, примерно один из тысячи, – с презрением (или ему показалось?) посмотрела на Каргина Ираида Порфирьевна. Уж он-то, по ее мнению, точно не относился к этим избранным. – Из тех, кому регулярно вводили внутривенно большие дозы АСД, – уточнила она. – Предки – праbrothers – Посвинтера были Снежными людьми! И он к ним вернулся! Наливай! Ты же привез две бутылки? Что это за водка? Где ты ее купил? Какая-то кислая и слабая.

– Что ты несешь? – не выдержал Каргин.

– Она совсем на меня не действует.

– Я не про водку!

– Одни люди произошли от Снежных людей, – загнула палец Ираида Порфирьевна. – Странно… – на мгновение задумалась. – Неужели… все евреи от них? Другие, – загнула второй палец, – от питекантропов. Третьи – от неандертальцев… – Два пальца – большой и указательный – остались не загнутыми. Ираида Порфирьевна нацелила их, как пистолет, на Каргина. – Четвертые – от кроманьонцев, их больше всех. Пятые – от австралопитеков, они самые маленькие и тупые! – показала Каргину кулак. – Это все – сухопутные люди. А вот разные там оборотни, пришельцы, инопланетяне, – разжала кулак, как бы выпуская на волю… муху, – которых кто-то где-то видел, которые якобы насилуют в лесу и на балконах женщин, на самом деле жертвы АСД. Их осталось мало, потому что АСД запретили, но они еще есть… Ходят по лесам… Жрут… кошек.

– Кошек? – удивился Каргин.

– Собак, крыс, а может, и людей, – расширила меню праbrothers Ираида Порфирьевна.

– Водка, говоришь, не нравится? – спросил Каргин. – Значит, больше не пьем.

– Пьем, – сказала Ираида Порфирьевна, – или я больше тебе ничего не расскажу.

– Про что?

– Про черную деву, – усмехнулась Ираида Порфирьевна, – и страсть молодого вождя.

– Читали, читали Гумилева. В Мамедкули не водятся жирафы, только верблюды.

– Водки жалко?

– Черную деву! Страсть к водке ее погубит. Не жарко в платке?

– Не жарко, – зевнула Ираида Порфирьевна. – Умереть от пьянства на девятом десятке – счастье, об этом можно только мечтать. Он жил в крепости, которую построил Александр Македонский. Я его встретила один раз ночью на дороге у кукурузного поля за нашим домом. Я поругалась с Ванькой, вышла через дальнюю калитку подышать свежим воздухом. Было холодно, но светло. Помнишь, какая там осенью луна? Желтая, как блюдо с урюком. Я пошла вдоль кукурузного поля и увидела его. Он был в Ванькином пальто нараспашку, и там… ну… у него как будто висел хобот… Раньше… – вдруг замолчала.

– Что? – вздохнул Каргин.

– Он у него мотался, как маятник. Раз нам здесь больше не наливают, – капризно потянулась Ираида Порфирьевна, – мы идем спать…

Какой-то бред, вздохнул Каргин. Александр Македонский – гений, покоритель мира. Он помнил величественные останки древней крепости. Их было отлично видно с крыши дома Порфирия Диевича. Особенно красиво, как обрыв, только не над морем, а посреди пустыни, крепость выглядела на закате. Остывающее солнце вставляло в нее, как в башмак, светящуюся ногу. Крепость была, как росчерк пера на одном из первых авторских проектов переустройства мира. Факсимиле божественного Александра на сыпучей песчаной странице.

И… Посвинтер – Снежный человек, почему-то в отцовском пальто и с… мотающимся хоботом. Каргин подумал, что, пожалуй, хобот – самая реальная деталь во всем этом (в духе Куинджи) ночном пейзаже.

– Что он сделал?

– Он увидел, что я дрожу от холода, снял пальто и надел на меня.

– И все?

– И все.

– Ничего не сказал?

– Сказал. Только он уже не очень хорошо говорил, слова как будто варились, булькали в горле. Он сказал, что, если бы все люди стали такими, как он, им бы была не нужна одежда.

– Точная мысль, – восхитился Каргин. – Зачем одежда, когда шерсть? Но почему он был в отцовском пальто?

– А еще сказал, – продолжила Ираида Порфирьевна, – что и деньги тогда были бы людям не нужны.

– Ну да, – неуверенно (после паузы) предположил Каргин, – это ведь было при Хрущеве. Никита обещал народу коммунизм к восьмидесятому году. У него могло получиться, если бы кто-нибудь подсказал про АСД.