Происхождение скотоводства (культурно-историческая проблема)

1 — маглемозе; 2 — старчево-криш-кереш-караново; 3 — культура линейно-ленточной керамики (ранний период); 4 — культура линейно-ленточной керамики (поздний период); 5 — культура керамики импрессо; 6 — эртебелле; 7 — уиндмилл хилл; 8 — днепро-донецкая культура; 9 — культура воронковидных кубков; 10 — буго-днестровская культура.

Многочисленные этнографические данные об охотниках, собирателях и рыболовах, до мельчайших деталей изучивших окружающий природный мир, что придает гибкость их хозяйству, приспособленному к любым сезонным колебаниям, но не делает их автоматически земледельцами и скотоводами, заставляют критически отнестись к подобным утверждениям. Действительно, предков большинства культурных злаков, которые выявлены в древнейших земледельческих комплексах. в Европе не было. Исключение составляла лишь дикая однозернянка, растущая на Балканах. Правда, достоверно известно, что туры и кабаны обитали в Европе в период мезолита. Сложнее обстояло дело с козами и овцами, находки костей которых в «мезолитических» комплексах зачастую используются в качестве доказательства их местной доместикации в Европе (например, находки костей овец под скальным навесом Шато-неф-ле-Мартигю в Южной Франции [838, с. 54] и в пещере Ла-Адам в Румынии [891, с. 282–315]). После тщательной проверки многих из подобного рода заявлений, как правило, оказывается, что в предшествующий «доместикации» период овец в данном месте либо вообще не было, либо они встречались крайне редко и не играли сколько-нибудь важной роли в хозяйстве. Часто выясняется, что такие памятники плохо датированы или же имеют поврежденный культурный слой. В некоторых случаях обнаруживается, что полученные данные отражают картину влияния земледельцев и скотоводов на обитавших по соседству охотников, рыболовов и собирателей (подробную критику рассматриваемых взглядов см. [823, с. 43–46; 825, с. 371, 372; 819, с. 20; 976, с. 52; 419, с. 97; 434, с. 165, 166]). Специальные исследования показали, что в позднем плейстоцене муфлоны обитали в основном в Италии, а в других районах Европы встречались крайне редко. Безоаровых коз в Европе в плейстоцене вообще не было [729, с. 180–183]. В голоцене ареал муфлонов также тяготел к Италии и Южной Франции, где прибрежное мезолитическое население время от времени охотилось на этих животных [819, с. 24–27; 692, с. 130; 872, с. 36, 38]. Однако никаких данных, надежно подтверждающих их местную доместикацию, до сих пор не обнаружено. Что же касается диких коз, то повсюду где удается установить их видовую принадлежность, они оказываются козерогами, а не безоаровыми козами. Поэтому сейчас нет оснований считать, что в материковой Европе водились дикие безоаровые козы.

Выдвинутое в свое время Г. Польхаузеном предположение о приручении северного оленя мадленскими охотниками с накоплением фактического материала все менее себя оправдывает. Детальное изучение охотничьей практики центральноевропейского населения в конце верхнего палеолита не дает никаких позитивных оснований для утверждений о выпасе оленьих стад. В лучшем случае речь может идти о развитой высокоопециализированной охоте [959, с. 55–94]. Любопытны сообщаемые М. Джерманом сведения о том, что среди убитых оленей на мезолитических стоянках часто преобладают молодые самцы, однако вряд ли стоит вслед за автором видеть в этом доказательство разведения благородного оленя [692, с. 125–135]. Много правдоподобнее, что зафиксированная тенденция характеризует особенности охотничьей практики. Равным образом одно только изучение соотношения костей молодых и взрослых особей кажется недостаточным для установления процесса доместикации диких свиней. Тот факт, что в мезолите главными объектами охоты стали благородный олень и кабан [692, с. 126], несомненно, связан с распространением лесных массивов и жизнью людей по берегам рек и озер, где водились эти животные.

Единственным животным, одомашненным местным доземледельческим населением в Европе, была собака. Она появилась в Восточной Европе, возможно, еще в верхнем палеолите, хотя этот вопрос остается мало изученным [380, с. 101, 102]. Более надежны данные о наличии домашней собаки в мезолите. Интересно, что ее появление связано не с теми мезолитическими группами, которые продолжали развивать прежние традиции охоты на северного оленя, а с более или менее оседлыми охотничье-рыболовческими коллективами. Древнейшие находки ее костей происходят с поселения Стар Карр (Великобритания, IX [VIII] тысячелетие до н. э.) и поселков североевропейской культуры маглемозе (VIII [VII] тысячелетие до н. э.) [523, с. 35–53; 522, с. 334–341; 489, с. 92–98]. Их анализ показал, что собак использовали в пищу. Однако вряд ли это послужило причиной их доместикации. К. Нарр справедливо отметил, что крайняя малочисленность костей собак, а также отсутствие какого-либо интереса к волкам у верхнепалеолитических охотников свидетельствуют против такого предположения [824, с. 342]. Можно также разделить скепсис Г. Мюллера по поводу идеи приручения собак для охоты [815, с. 96]. Скорее собак держали прежде всего в качестве «любимчиков», как подтверждают многочисленные этнографические материалы. Вместе с тем трудно согласиться с мнением, по которому это мезолитическое «собаководство» стимулировало одомашнивание других животных [815, с. 96]. Ведь последние впервые появились в Юго-Восточной Европе, а на север проникли гораздо позже.

Другой центр доместикации собак располагался в Юго-Восточной Европе и в отличие от первого сформировался, безусловно, под влиянием земледельческо-скотоводческого населения. Здесь древнейшие собаки встречались в двух синхронных, но типологически разнородных культурных комплексах: во-первых, наряду с другими животными у ранних земледельцев и скотоводов, а во-вторых, на некоторых поселениях местных охотников, рыболовов и собирателей, причем порой в качестве единственного домашнего животного. Есть все основания считать, что местное население заимствовало домашних собак у пришельцев. Об этом свидетельствует, например, полное сходство древнейших собак охотничье-рыболовческой культуры лепенски вир с собаками соседней земледельческой культуры старчево-кереш [436, с. 176]. В то же время на поселениях культуры лепенски вир попадаются и останки собак иного облика, близкого к местным волкам. Это позволило Ш. Бекени высказать весьма правдоподобное предположение о том, что охотники-рыболовы начали и сами одомашнивать волков [436, с. 172–176]. Подобно населению северного мезолита, носители культуры лепенски вир были в значительной мере оседлы и отличались относительно высоким уровнем развития, вполне позволявшим им содержать отдельных прирученных мелких животных. Поэтому неудивительно, что на некоторых поселениях, где особое значение имела охота на диких свиней, фиксируются морфологические признаки одомашнивания и этих животных [426, с. 200]. В самом Лепенски Вире охота на свиней отступала на задний план перед охотой на благородного оленя. Однако и здесь в поздний период наблюдался процесс одомашнивания местных свиней. Характерно, что он происходил именно тогда, когда местное население уже заимствовало южный земледельческо-скотоводческий комплекс. Здесь же фиксируется и доместикация — местного тура, хотя самые ранние кости крупного рогатого скота относились к особям, приведенным с юга [432, с. 1703, 1704].

Древнейшие свидетельства появления производящего хозяйства в Европе относятся к концу VIII — первой половине VII (конец VII — первая половина VI) тысячелетия до н. э. и происходят с Балканского полуострова и о-ва Крит. Некоторые исследователи включают Балканы в область первичной доместикации. Однако независимость этого процесса здесь вызывает сомнения. Ведь домашние козы и овцы появились на Балканах и в Греции внезапно в раннем неолите и сразу же стали основным источником мяса, тогда как в предшествующий период мясо поступало в значительной мере от охоты на благородного оленя и тура [689, с. 8; 692, с. 129]. Наличие среди древнейших культурных растений эммера и ячменя тоже указывает на внешние связи. О том же говорит облик культуры ранних земледельцев Юго-Восточной Европы, сохраняющий четкие следы анатолийского влияния. По всей видимости становление производящего хозяйства здесь шло в ходе инфильтрации земледельческо-скотоводческих групп из Анатолии [976, с. 68–71; 320, с. 25–29; 321, с.179; 1003. с. 1095, 1096; 855, с. 194; 903, с. 203; 800, с. 244, 260–262].

Вместе с тем уже древнейшие земледельцы начали одомашнивать местные виды растений и животных. Процесс этот, к сожалению, мало изучен. Поэтому сейчас трудно сказать, был ли первый крупный рогатый скот приведен в Европу из Малой Азии или же он произошел от местного, европейского тура. Более надежно предположение о местной доместикации свиней на Балканах, где они появились в домашнем состоянии в конце VIII (VII) тысячелетия до н. э., тогда как достоверных данных о наличии их в это время в Анатолии нет. Вряд ли прав Ш. Бекени, утверждая, что и домашние свиньи были приведены в Европу извне [434, с. 208–211].

Древнейшие земледельческо-скотоводческие коллективы в Европе появились в Македонии и Фессалии, где известны такие их поселения, как Неа Никомедия, Аргисса М агул а, Анза и другие, возникшие в конце VIII — первой половине VII (конец VII — первая половина VI) тысячелетия до н. э. Характерно, что производящее хозяйство в них было представлено уже относительно развитыми формами земледелия и скотоводства. В стаде повсюду доминировали козы и овцы с ярко выраженными доместикационными признаками, тогда как немногочисленные особи крупного рогатого скота и свиней зачастую относились к переходным от диких к одомашненным видам. Последнее может свидетельствовать о местной доместикации или же, во всяком случае, о том, что доместикация этих видов только еще начиналась [906, с. 271–273; 425, с. 39–41; 602, с. 117].

VII (VI) тысячелетие до н. э. — время постепенного упрочения позиций производящего хозяйства на Балканах и начала его проникновения в остальную Европу. Интересная картина, характеризующая этот процесс, была встречена недавно в Южной Греции при раскопках пещеры Франчти. Мезолитически е обитатели пещеры охотились главным образом на благородного оленя, а в позднем мезолите существенным источником питания для них стало рыболовство. С переходом к неолиту в начале VII (VI) тысячелетия до н. э. в хозяйстве наступили резкие изменения, свидетельствующие о появлении скотоводства и, видимо, земледелия. Основную массу костного материала теперь составляли останки коз и овец. Ко второй половине VI (V) тысячелетия до н. э. здесь относятся уже прямые свидетельства наличия земледелия: находки зерен эммера и ячменя [690, с. 350–353; 858, с. 120–131].

В Центральной и Западной Европе производящее хозяйство распространялось благодаря деятельности главным образом носителей трех культур: культуры старчево-криш-кереш-карано-во I, локализовавшейся в VI (второй половине VI — первой половине V) тысячелетии до н. э. на территории Болгарии, Югославии, Венгрии и Румынии [819, с. 32–34; 976, с. 78–96]; культуры керамики импрессо, памятники которой в VII — начале V (VI–V) тысячелетия до н. э. располагались вдоль северного побережья Адриатического и Средиземного морей [819, с. 34, 35; 872, с. 44–74]; культуры линейно-ленточной керамики последней четверти VI — первой половины V (второй половины V — начала IV) тысячелетия до н. э., с носителями которой земледелие и скотоводство появились в Центральной Европе от Восточной Франции до западных рубежей СССР и от Венгрии и Румынии до Голландии [320, с. 30–33; 819, с. 35–42; 976, с. 114–133]. Как теперь выяснено, формирование культуры линейно-ленточной керамики проходило под непосредственным воздействием культуры кереш [976, с. 125]. Вопреки встречающимся порой и до сих пор утверждениям о наличии производящего хозяйства у носителей мезолитической культуры эртебелле [977, с. 522, 523] ньгне установлено, что сложение земледелия и скотоводства в Дании и на юге Скандинавского полуострова происходило в первой половине IV (второй половине IV — начале III) тысячелетия до н. э. под влиянием южных культур, причем основную роль в этом сыграла развитая земледельческо-скотоводческая культура воронковидных кубков [320, с. 33, 34; 752, с. 115–122; 819, с. 27–29; 835, с. 160–163]. В Великобританию земледелие и скотоводство попали вместе с культурой уинд-милл-хилл во второй четверти IV (последней четверти IV) тысячелетия до н. э. [819, с. 72–74].

Процесс возникновения производящего хозяйства в южных районах Восточной Европы изучен недостаточно. Его ранние этапы известны на памятниках буго-днестровской культуры второй половины VII — первой половины V (второй половины VI— начала IV) тысячелетия до н. э. [102, с. 148–174; 257, с. 122–126]. Древнейшие из них были раскопаны на Среднем Днестре (поселения Сороки II, сл. 3–2 и Сороки I, сл. 2). Они принадлежали относительно оседлым общинам рыболовов, охотников и собирателей, которые являлись, по-видимому, потомками местного мезолитического населения, поддерживавшими активные контакты с балканской культурой лепенски вир [207, с. 131, 132]. Уже в докерамическую эпоху у жителей поселков Сороки имелись сначала домашние собаки и свиньи, а позже к ним прибавился и крупный рогатый скот. Первоначально исследователи считали, что эти животные были одомашнены в самой Молдавии в раннем неолите или даже в мезолите [101, с. 66, 67]. Однако данные фаунистического анализа заставляют в этом усомниться. Действительно, в палеолите и мезолите тура в Молдавии новее не было, а кабан встречался крайне редко [100, с. 3—53]. В раннем мезолите здесь встречался не то тур, не то зубр. В любом случае он не привлекал большого внимания мезолитических охотников. Ненамного чаще они добывали и кабанов. Главным объектом охоты им служили косули и благородные олени [207, с. 148, 149, табл. 7]. Таким образом, местная база для самостоятельной доместикации представляется недостаточной. Напротив, наличие устойчивых контактов с культурой лепенски вир прямо указывает на наиболее вероятный источник проникновения в Молдавию первых домашних животных. Это позволяет согласиться с В. И. Маркевичем в том, что неолитическая культура и производящее хозяйство складывались на Среднем Днестре под влиянием с Балкан, которое особенно усилилось в середине VI (начале V) тысячелетия до н. э. в связи с экспансией культуры старчево-криш-кереш [207, с. 133, 151].

В настоящее время некоторые исследователи отстаивают мнение, согласно которому скотоводство будто бы возникло у охотников и рыболовов юга Восточной Европы весьма рано и долгое время развивалось в отрыве от земледелия [102; 104, с. 25–29; 315, с. 21]. Основой для такой точки зрения служат будто бы данные об азовской, крымской и сурско-днепровской культуpax. При ближайшем рассмотрении этих материалов оказывается, что они не могут служить для столь однозначных заключений. Так, идея самостоятельной доместикации свиней, овец, туров, лошадей и ослов в горном Крыму, выдвинутая Д. А. Крайновым [168], была подвергнута убедительной критике со стороны ряда специалистов [351, с. 259–265; 331, с. 116, 117; 334, с. 23; 120, с. 19; 975, с. 381–384; 819, с. 21]. В. И. Цалкин справедливо полагал, что имеющиеся данные не дают права говорить даже о доместикации свиней [351, с. 264]. Действительно, большой процент костей молодняка в мезолите мог отражать особенности охоты на диких свиней. Что же касается мелких размеров крымских свиней, то это могло отражать особенности физического облика местной дикой популяции. Наличия же до-местикационных признаков на зубах этих животных, которое является наиболее надежным критерием одомашнивания свиней, в Крыму не прослежено.

Недавно вопрос о самостоятельной доместикации некоторых животных в Крыму был вновь поднят Л. Г. Мацкевым, обнаружившим кости домашних особей на ранних стоянках Керченского полуострова [221, с. 132–134], однако приводимые этим автором фактические материалы не позволяют с ним согласиться [221, с. 16, 17, табл. III]. Действительно, ни диких овец и коз, ни диких свиней, судя по его данным, в степных районах Керченского полуострова не было. Кости коз/овец и свиней происходят только из поздних слоев, которые автор относит к позднему неолиту и датирует второй половиной V — первой половиной IV (IV — началом III) тысячелетия до н. э. [221, с. 159, 160]. В единственном случае массового обнаружения бесспорных костей овец они происходили из слоя, сильно потревоженного в раннем железном веке и средневековье [221, с. 82, 90]. Несмотря на то что кости дикой лошади были обычной находкой на всех поселениях в разные исторические периоды, кости домашней лошади удалось выявить лишь в одном случае, в позднем слое поселения Фронтовое I. Но как раз в материалах этого слоя, по утверждению Л. Г. Мацкевого, обнаруживаются следы внешнего влияния [221, с. 81, 82].

Наконец, несколько слов о «доместикации» тура. Как показывает практика, процесс местной доместикации надежно фиксируется лишь в том случае, когда костный материал отличается большой вариабельностью и происходит от переходных от дикого к одомашненному видов. Ничего подобного в Крыму не фиксируется. И. Г. Пидопличко определил здесь кости либо «дикого», либо уже «одомашненного» быка. Поэтому сейчас без дополнительной проверки этих сведений не представляется возможным делать заключения о доместикации тура в Крыму. Еще меньше оснований для такого рода заключений дают рассмотренные выше материалы о других животных. Вообще следует отметить, что для мезолитических и неолитических поселков, раскопанных Л. Г. Мацкевым, ни абсолютная хронология, ни синхронизация с соседними культурами окончательно не установлены, а вопрос о направлении и характере внешних влияний нуждается в дополнительном анализе [335, с. 66].

Использование данных из Каменной могилы (Приазовье) и памятников сурско-днепровской культуры требует весьма критического подхода, так как они почти не опубликованы, плохо датированы, а правильность определения костного материала с них вызывает серьезные сомнения [102, с. 9—26; 266, с. 16–18, 21, 22, 54; критику см. 331, с. 89–91; 334, с. 22; 335, с. 67, 68; 975, с. 384–387]. Общая же картина, выявленная по широкому кругу археологических и палеозоологических источников, показывает, что появление домашних животных в южных районах Восточной Европы скорее всего было связано с культурными влияниями, идущими с запада [334, с. 19–24]. Это подтверждается последними исследованиями в Приазовье, где раскопано уже несколько поселков оседлых охотников, рыболовов и собирателей (поселения Матвеев Курган 1 и 2, Ракушечный Яр)> которые постепенно переходили к скотоводству и земледелию, заимствуя навыки у соседей [173, с. 49–52; 28, с. 23–28].

На указанных памятниках Приазовья с самого начала встречаются, хотя и в малом количестве, кости домашних животных (крупного рогатого скота, овец, коз, свиней и собак), а также косвенные показатели земледелия (роговые мотыги, зернотерки, вкладыши жатвенных ножей). Абсолютная хронология этих поселений и источники внешних влияний пока что до конца не ясны. Вместе с тем, по предварительным данным, речь может идти о контактах с буго-днестровской культурой на протяжении VI— первой половины V (второй половины VI–V) тысячелетия до и. э. В этом нет ничего удивительного, так как с течением времени носители буго-днестровской культуры постепенно расселялись все дальше на восток. Наиболее восточное из их поселений было недавно раскопано в Николаевской области (Ново-розановское поселение). Оно датируется второй половиной VI (серединой V) тысячелетия до н. э. [367, с. 52–64].

Под влиянием буго-днестровской культуры началось становление производящего хозяйства и в более северных районах. К началу V (концу V) тысячелетия до н. э. от ее носителей получили первых домашних животных (крупный рогатый скот, свиней, коз и овец) племена днепро-донецкой культуры, а во второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. они уже занимались земледелием и скотоводством [315, с. 9—11; 17, с. 112–128]. Любопытно, что раньше всего новые формы хозяйства победили в южной степной и лесостепной зонах расселения днепро-донецкого населения, тогда как в северной, лесной зоне охота и рыболовство доминировали до самого конца существования этой культуры. Этот факт показывает те очевидные трудности, с которыми сталкивалось производящее хозяйство в лесных областях, где местному населению было проще заниматься охотой и рыболовством. Поэтому оно было мало заинтересовано в переходе к земледелию и скотоводству, так как в лесной зоне это требовало выработки особых приемов, приспособленных к специфическим условиям местной природной среды. Поэтому глубокое проникновение производящего хозяйства в лесную полосу произошло довольно поздно.

В связи с исследованиями неолитических памятников в Белорусском Полесье некоторыми исследователями была выдвинута идея о возможности местной самостоятельной доместикации тура здесь в раннем неолите [922, с. 197]. Основанием для этого послужили находки на поселении Камень 2. Однако на этом поселении, содержащем два неолитических слоя, разорванных во времени, остеологическая коллекция не была соответствующим образом расчленена. Весьма вероятно, что обнаруженные кости домашних животных относились к слою позднего неолита, когда местное население испытывало сильное влияние со стороны пришлых земледельцев и скотоводов культуры шнуровой керамики (подробно см. [378]). Впрочем, отдельные домашние животные могли проникать сюда и раньше, так как связи с южными культурами, и в частности с буго-днестровской, фиксируются в Южной Белоруссии едва ли не с раннего неолита [132, с. 56, 57][9].

В целом на южных границах лесной зоны земледелие и скотоводство появились во второй четверти IV (рубеже IV–III) тысячелетия до н. э. под явным влиянием со стороны южных племен. Мощный импульс этот процесс получил во второй половине III–II (конец III–II) тысячелетиях до н. э. в связи с последовательными миграциями носителей ряда культур шнуровой керамики и боевых топоров (подробно о проникновении производящего хозяйства в лесную зону см. [169, с. 149–163; 297, с. 181–192; 734, с. 50]). В ходе их расселения происходило знакомство аборигенов с новыми видами хозяйства, однако, как свидетельствуют материалы, кропотливо собранные Ю. А. Красновым, процесс заимствования шел весьма медленно.

Если Передняя Азия является классическим образцом местного становления производящего хозяйства, то европейские материалы дают наиболее полную картину его распространения и позволяют довольно подробно изучить механизм этого процесса. Сейчас выяснено, что крупные миграции больших масс населения на сравнительно далекие расстояния в неолите если и происходили, то крайне редко. В гораздо большей степени распространение производящего хозяйства было связано не с ними, а с медленным расселением земледельческо-скотоводческих групп в процессе сегментации [488, с. 45–48; 474, с. 176–180; 397, с. 674–687; 224а]. Причины расселения имели прежде всего социально-экономический характер (рост населения, нехватка земли, необходимость расширения процесса производства и т. д.), однако его направление и границы во многом определялись экологическими факторами. Эти факторы были весьма удачно сформулированы К. Бутцером [468, с. 573–581], который подчеркнул следующие важные закономерности в расселении древних земледельцев по территории Европы. Первоначально ранние земледельцы селились в Юго-Восточной Европе в районах, в целом сходных по природной обстановке с переднеазиатскими. Их миграция в Центральную Европу происходила в период максимально теплой фазы атлантического времени. Она была направлена на очень плодородные лессовые равнины, обработка которых могла вестись крайне примитивными средствами, давая при этом обильные урожаи. Начало миграции потребовало существенных изменений в материальной культуре и образе жизни и выработки их новых форм, более подходящих к обитанию в новой природной среде. Заселение холмистых районов с более кислыми и частично щелочными лесными почвами произошло еще позже, когда были выведены менее прихотливые сорта культурных злаков. Еще позже земледельцы появились на болотистых влажных почвах. На севере граница раннеземледельческой области надолго установилась у глинистых морен, оставленных последним ледником. Теми же основными принципами ранние земледельцы руководствовались и при заселении лессовых степей Восточной Европы и прибрежных районов Западной Европы.

Почти во всех отмеченных случаях заселению подвергались пустующие земли, которых избегало мезолитическое население. Так было на лессовых и аллювиальных равнинах крупных рек Центральной и Восточной Европы [976, с. 68], так было и на больших равнинах в некоторых других районах (например, на равнине Тавольере в Южной Италии [693, с. 187–191]). Напротив, в областях, ранее заселенных мезолитическими охотниками, рыболовами и собирателями, наблюдалась гораздо более сложная картина. Во многих из них появление неолитической техники, а вместе с ней земледелия и скотоводства не нарушало плавного развития местных культурных традиций, которые во многом оставались прежними. Такая картина сплошь и рядом встречалась в средиземноморской зоне и в некоторых областях Восточной Европы [335, с. 63–79; 976, с. 96, 102–105; 872, с. 44; 413, с. 131–150]. В этом случае, по-видимому, если и можно говорить о миграции ранних земледельцев, то лишь имея в. виду инфильтрацию мелких коллективов, быстро растворявшихся в местной культурной среде, передавая новые знания и идеи вместе с их материальным воплощением (культурные растения и домашние животные и в меньшей степени орудия труда) аборигенам. Таким образом, главный механизм описываемого процесса заключался в активном заимствовании, или диффузии. Процесс заимствования был специально рассмотрен Р. Уайтхауз на материалах Южной Италии [1021, с. 239–252]. По мнению этой исследовательницы, главную роль в нем сыграло косвенное влияние земледельческо-скотоводческого населения, само присутствие которого оказывало существенное воздействие на местную природную среду (истребление диких животных и растений или же оттеснение их в другие места). В итоге условия для ведения прежнего образа жизни аборигенами значительно ухудшались. Наиболее перспективный выход из создавшейся кризисной ситуации заключался для них в постепенном заимствовании новых методов ведения хозяйства у соседей. Причем в первую очередь произошло их знакомство с домашними животными, и лишь — позже совершился переход к комплексному земледельческо-скотоводческому хозяйству. Очевидно, первых домашних животных они добывали путем охоты и грабежа, чему есть масса этнографических аналогов. К собственному разведению скота они перешли, видимо, много позже.

Рассмотренные процессы, несомненно, вели к тому, что характер производящего хозяйства с переносом в новую природную или культурную среду так или иначе видоизменялся: менялось соотношение между различными его формами, происходила доместикация местных видов растений и животных. На Балканах и в Греции, а также во многих районах Средиземноморья, благоприятных для выпаса мелкого рогатого скота, он сохранял ведущее положение в стадах ранних земледельцев, тогда как крупный рогатый скот и свиньи занимали подчиненное место, хотя в ряде случаев и прослеживался процесс их местной доместикации. Напротив, носители культуры линейно-ленточной керамики разводили прежде всего крупный рогатый скот. Со временем в ходе их адаптации к местным условиям в хозяйстве возрастала и роль свиноводства, а значение коз и овец, наоборот, постепенно уменьшалось. В Северной Европе главными сельскохозяйственными животными с самого начала были крупный рогатый скот и свиньи, а мелкий рогатый скот встречался много реже. В Восточной Европе на первых порах наблюдалось то же самое. В дальнейшем эта стройная картина много раз нарушалась в связи с появлением новых пришлых культур, с проникновением населения в степи, с некоторой переориентацией хозяйства ряда этнических массивов, достигших более высокой технической оснащенности, и т. д. (подробно об этом см. [819]).

В последние годы в литературе появилось мнение о наличии особого пути развития, который будто бы проходят охотники-рыболовы, занимающиеся также и скотоводством [159, с. 180–181; 217, с. 124–126; 104, с. 25–29]. Выше уже отмечалось полное отсутствие каких-либо бесспорных данных о самостоятельной доместикации большинства сельскохозяйственных животных у такого населения. Домашние животные, как правило, попадали к нему разными способами от соседних земледельцев и скотоводов. Ниже будут рассмотрены этнографические примеры этого процесса. Здесь же следует отметить, что проникновение земледельческо-скотоводческого комплекса к охотничье-рыболовческому населению порой действительно начиналось с появления у него домашних животных как более мобильной части этого комплекса. Именно такая картина встречается порой в раннем неолите на юге Восточной Европы, а также в некоторых других районах Европы. Однако само по себе наличие немногочисленных домашних животных еще не свидетельствует о скотоводстве, так как этих животных люди могли получать с помощью обмена или же грабежа. С другой стороны, якобы полное отсутствие следов земледелия далеко не всегда означает его действительное отсутствие. Дело в том, что весьма примитивное раннее земледелие не. требовало сколько-нибудь сложного орудийного комплекса и часто имело дело с теми же орудиями, что и собирательство. В то же время зерна культурных растений обладают гораздо худшей сохранностью, чем кости животных, и обычно обнаруживаются в особо благоприятных условиях, которые встречаются не так уж часто. Поэтому на многих ранненеолитических памятниках Европы единственным доказательством наличия земледелия зачастую служат находки черепков посуды с отпечатками зерен культурных растений. Ясно, что в докерамических слоях исчезает и этот наиболее надежный источник, однако вряд ли такую картину всегда безоговорочно надо расценивать как доказательство отсутствия земледелия в соответствующую эпоху. Не случайно на памятниках, где в ранний период фиксируются кости домашних животных, в последующую эпоху неизбежно обнаруживаются и свидетельства земледелия. Это означает только одно: для ранней эпохи таких свидетельств еще найти не удалось, но, возможно, с развитием техники исследования удастся найти в будущем. Поэтому сейчас трудно безоговорочно разделить точку зрения тех специалистов, которые считают, что, по современным данным, можно с уверенностью утверждать приоритет проникновения скотоводства перед земледелием для различных районов Европы.

Африка

Колебания мирового климата конца плейстоцена — голоцена оказали важное воздействие на ландшафт и гидрографический режим большей части Африки. Как и в других районах мира, в последний ледниковый период здесь наблюдалась температура, на 5–8° более низкая, чем сейчас [1059, с. 44, 45]. Затем наступило длительное потепление, изредка прерывавшееся временными холодными интервалами. Начиная с конца плейстоцена Африка пережила несколько гумидных фаз, в течение которых осадки были более обильны, а уровень воды в реках и озерах — выше современного. В эти периоды площади, занимаемые пустынями, сокращались до минимума. Хуже всего известна ранняя гумидная фаза. В Верхнем Египте и в Нубии она датируется концом верхнего палеолита, когда климат был несколько холоднее и влажнее, чем сейчас [469, с. 182, 183; 1010, с. 245]. В последующем наблюдались две или три влажные фазы, разделенные сухими промежутками. Точная датировка этих фаз и сведение их локальных проявлений в единую непротиворечивую картину представляет большие сложности, так как соответствующие работы еще только начинаются. Поэтому выводы разных специалистов, пытавшихся нарисовать общую картину, пока что несколько разнятся между собой. Так, К. Бутцер отмечает три влажных периода в голоцене и датирует их 9250 (8250) или 10 700 (9700)—7400 (6400) гГ. до н. э., 6000–2650 (5100–2200) гГ. до н. э. и 1800—480 (1600—500) гГ. до н. э. [468, с. 581–585]. Дж. Саттон пишет о двух фазах: X — начало VII (IX — начало VI) тысячелетия до н. э. и середина V — середина III (IV–III) тысячелетия до н. э. [962, с. 527–529]. Е. фон Циндерен Бэккер также выделяет две фазы: 9500–4600 (8500–4000) гГ. до н. э. и 3640–1140 (3000–1000) гГ. до н. э., разделенные, по его мнению, более холодным и сухим промежутком [1059, с. 47, 48]. Судя по результатам изучения озерных отложений Восточной Африки, две ранние влажные фазы охватывали периоды 11 000—9500 (10 000—8500) гГ. до н. э. и 9000–7000 (8000–6000) гГ. до н. э. [470, с. 1069–1076]. Причины разногласий между исследователями заключаются, по-видимому, во-первых, в недостаточной разработанности методов абсолютного датирования, а во-вторых, в разнообразии локальных природных условий в Африке, которое оставляло свой отпечаток на общей картине, вследствие чего общемировые климатические изменения по-разному отражались в различных районах континента. Как бы то ни было, большинство специалистов сейчас сходится в том, что в интересующий нас период в Северной Африке и Сахаре наблюдалась влажная фаза в конце плейстоцена и две влажные фазы в раннем и среднем голоцене, причем последняя из этих фаз имела более умеренный характер, чем первые. Наличие полноводных рек и озер, связывавших удаленные друг от друга районы, значительно облегчало контакты между людьми и приводило к формированию культурного единства на обширных территориях. В этом, по справедливому мнению Дж. Саттона, заключалось важное значение влажных периодов голоцена для населения Сахары [962, с. 529].

Таким образом, в известные промежутки времени многие ныне пустынные области представляли собой цветущие оазисы, где первобытная культура могла успешно развиваться. Означает ли. это, что тогда здесь обитали предки культурных пшениц и ячменя и домашних коз и овец, которые послужили основой формирования местного производящего хозяйства, как иногда предполагают [145, с. 142, 149–151]? Недавние исследования в Нубии и Египте действительно позволили обнаружить остатки дикой пшеницы и, возможно, ячменя в комплексах, (мсиированных 13000—11 500 (12000—10500) гГ. до н. э. [1013, с. 270–274], и остатки дикого ячменя в раннем неолите в конце VIII — второй половине V (конце VII — начале IV) тысячелетия до н. э. [1014, с. 224]. Следовательно, природные предпосылки для перехода к земледелию в этих районах имелись. Некоторые египтологи считают, что домашние породы коз и овец также возникли в Африке — и произошли от местных вымерших видов или по крайней мере что гривистая порода древнеегипетских овец могла возникнуть в условиях доместикации африканских гривистых баранов [145, с. 151; 184, с. 78]. Однако бесспорных останков диких без-оаровых коз или муфлонов в Африке до сих пор обнаружить не удалось. Единственными видами, входящими в подсемейство овец и коз, в Северной Африке издавна были гривистые бараны и каменные козы, причем из них лишь гривистые бараны хорошо представлены в остеологических коллекциях с первобытных памятников. Еще в довоенный период зоологи указывали на невозможность доместикации гривистых баранов и на неправомерность идентификации с ними некоторых изображений овец в древнем Египте [36, с. 168–194]. Изучение кариотипов этих животных позволило окончательно исключить их из числа предков домашних овец [641, с. 176].

Конечно, Северная Африка и Сахара, в особенности во влажные фазы, обладали целым набором местных съедобных растений, которые использовали древние египтяне и которые до сих пор служат пищей некоторым народам (список растений см. [679, с. 485–487; 492, с. 64–70; 290, с. 54, 55]). Кроме того, в древности здесь в больших количествах водились туры, ослы и другие животные, причем, как полагают специалисты, многие из них были приручены, по крайней мере в древнем Египте исторического периода, а возможно, и раньше (см., например, [31, с. 392–408]). Однако до сих пор остается неясным, сложился ли земледельческо-скотоводческий комплекс в Африке самостоятельно, или же на его становление повлияли импульсы, исходившие из Азии.

Интересная картина была обнаружена на Ниле при изучении верхнепалеолитических комплексов 13 000—10 000 (12 000—9000) гГ. до н. э. в Верхнем Египте и Нубии. Выяснилось, что в этот период здесь обитали многочисленные коллективы охотников, рыболовов и собирателей, различавшиеся по характеру материальной культуры и хозяйственной ориентации. Некоторые из них представляли крупные оседлые общины, главной сферой деятельности которых было рыболовство и/или собирательство диких хлебных злаков. На нескольких особенно крупных поселениях в районе Иены собирательство растений составляло основу существования, а роль рыболовства была необычайно мала [1012, с. 145–153; 1013, с. 276–282]. Мысль о том, что жители Верхнего Египта в позднем палеолите занимались собирательством съедобных растений, не нова. Об этом говорили находки терочников, известные со времен открытия себильской культуры. Можно ли видеть в подобных находках свидетельства древнейшего земледелия, возникшего на Ниле на местной основе, как считают некоторые специалисты? (см., например, [469, с. 188; 664, с. 124–129]).

Археологические культуры и памятники неолита и раннего железного века Африки:

1 — средиземноморский неолит; 2 — неолит капсийской традиции; 3 — неолит суданской традиции; 4 — хартумский неолит; 5 — ранний район расселения нубийской группы А; 6 — культура кинтампо; 7 — древнейший район расселения культуры раннего железного века Восточной и Южной Африки (по Филлипсону); 8 — граница между западной и восточной ветвями культуры раннего железного века (по Филлипсону); 9 — путь миграции ранних овцеводов в Южной Африке (по Куку)

Последние исследования показывают, что процесс становления производящего хозяйства в Нильской долине шел весьма сложным и извилистым путем. В этой связи стоит сослаться на весьма поучительный пример с Ф. Уэндорфом, который, воодушевившись нубийскими находками, перенес свои исследования в Верхний Египет, ожидая найти там поселки древнейших местных культиваторов. Однако его ожидания долго не оправдывались. Выяснилось, что усложненное собирательство верхнепалеолитического населения Египта, равно как и Нубии, далеко не сразу и не везде переросло в земледелие. Специально изучавшие этот вопрос ученые считают, что последующее потепление создало неблагоприятную обстановку для диких хлебных злаков. Поэтому в раннем и среднем голоцене в прилегающих к среднему течению Нила районах площадь многих поселков резко сократилась, протоземледельческий инвентарь (терочники и жатвенные ножи) постепенно исчез, а рыболовство надолго стало основным источником питания [1012, с. 153, 159–161; 1013, с. 283, 284]. Впрочем, в период раннеголоценовой гумидной фазы в некоторых оазисах Ливийской пустыни снова временно возникло хозяйство с упором на усложненное собирательство диких растений [664, c. 124–129; 923, c. 141–147]. Именно здесь многолетние целенаправленные поиски древнейших следов земледелия, проводившиеся Ф. Уэндорфом и его коллегами, наконец-то увенчались успехом. Ученым удалось обнаружить серию поселков ранней фазы неолита суданской традиции (ранний хартумский неолит), датированных концом VIII — второй половиной V (концом VII — началом IV) тысячелетия до н. э. и расположенных в оазисе Харга и во впадине Набта Плайа в ныне пустынных районах. Раскопки одного из них в районе Набта Плайа дали массу растительных остатков, в том числе здесь были зафиксированы дикая и культурная разновидности ячменя [1014, с. 224, 228, 232].

Таким образом, уже с конца верхнего палеолита в Северо-Восточной Африке обитало относительно развитое население, которое умело манипулировало своими хозяйственными возможностями и чутко реагировало на изменения природной обстановки, ориентируя хозяйство в соответствии с требованиями максимально эффективного использования окружающих ресурсов. Как справедливо указывает Дж. Кларк [494, с. 71, 72], эта практика, несомненно, подготовила почву для возникновения производящего хозяйства, переход к которому в свете находок в Набта Плайа можно с большой долей вероятности связывать с деятельностью местного ранненеолитического населения. Более сложным представляется вопрос об истоках местного cкотоводства. Дж. Кларк предположил, что уже собиратели Северной Африки начали приручать животных [492, с. 62, 63]. Судя по остеологическим данным, с конца верхнего палеолита население Верхнего Египта и Нубии охотилось прежде всего на тура, коровью антилопу (бубала) и газель, несколько меньше — на ослов и гиппопотамов и много реже — на гривистых баранов и других животных [596, c. 97; 486, с. 259–261]. Казалось бы, при этом имелись возможности для приручения некоторых животных, однако сейчас трудно судить, были ли они полностью реализованы. На протяжении раннего и среднего голоцена роль охоты в хозяйстве падала, а роль рыболовства, как отмечалось, наоборот, возрастала. К середине VI (началу V) тысячелетия до н. э. многие районы Верхнего Египта и Нубии были населены рыболовами, которые занимались также в некоторой степени охотой и — собирательством, но домашних животных не имели [1011, с. 1168; 837, с. 6—17]. Только на ранненеолитических поселениях оазиса Харга и впадины Набта Плайа Ф. Уэндорфу и его коллегам удалось вроде бы обнаружить немногочисленные кости, принадлежавшие, по предварительным данным, домашним козам и овцам и, возможно, крупному рогатому скоту [1014, с. 224, 228, 232]. Однако при малой разработанности методики определения костей в Северной Африке следует воздержаться от преждевременных выводов до полной публикации материалов с подробным обоснованием сделанных заключений. Если они подтвердятся, можно будет говорить о культурном импульсе, исходившем из Палестины периода докерамического неолита В или раннего керамического неолита, откуда только и могли сюда попасть домашние козы и овцы.

Несмотря на то что древнейшие неолитические поселки (Меримде, Фаюм, Бадари и др.) были открыты в Египте еще в 20—30-е годы, вопрос об их происхождении до сих пор остается открытым (последние сводки по этому вопросу см. [407; 972; 416, с. 463–484; 490, с. 187–194; 727]). Все они в большей или меньшей степени были связаны с земледельческо-скотоводческим населением, в той или иной мере оседлым в зависимости от окружающей природной обстановки. Их обычно датируют второй половиной VI–V (второй половиной V — началом IV) тысячелетием до н. э. [528, с. 279; 475, с. 89–97], причем, по справедливому мнению некоторых специалистов, эти поселки не являются древнейшими. Их предшественники, видимо, скрываются под толщей нильского аллювия. Неолитические поселки Египта не дали такой прочной глинобитной архитектуры, как переднеазиатские. Однако ясные свидетельства развитого земледелия (ямы-хранилища с остатками эммера и ячменя, земледельческие орудия) и рыболовства заставляют говорить об оседлом образе жизни их насельников. Менее изучен вопрос о скотоводстве, так как в довоенный перйод здесь не только не пытались выявить наличие доместикационных признаков у потенциально домашних животных, но и сами виды животных определялись часто довольно неточно [897, с. 124, 125, 133 135]. В свете данных критического анализа материалов старых раскопок, проведенного Ч. Ридом, выяснилось, что наиболее ранние из надежных остеологических свидетельств доместикации относятся к довольно позднему времени. Древнейшие домашние свиньи были зафиксированы у бадарийцев, а козы и овцы — только у населения IV тысячелетия до н. э. [897, с. 133, 135; 898, с. 33]. Мало кто из египтологов всерьез полагался на эти факты, значительно-искажавшие реальную картину, искусственно омолаживая процесс возникновения скотоводства в Египте. Только недавно, с оживлением исследований в области первобытной истории Египта, появилась надежная основа для установления процессов, сопровождавших становление производящего хозяйства. Обработка материалов из Фаюма середины V (начала IV) тысячелетия до н. э. показала наличие там домашних овец и крупного рогатого скота [639, с. 198], а приведенные выше результаты раскопок в оазисах Ливийской пустыни позволяют предполагать и более раннее появление домашних животных в Египте.

До недавнего времени процесс возникновения производящего хозяйства в Египте представлялся в виде заимствования переднеазиатского комплекса местными рыболовами и собирателями. В свете новейших находок постановка вопроса в такой форме кажется уже неправомерной. Теперь ясно, что не все афро-азиатские параллели следует объяснять культурными контактами. Так, дикий ячмень рос в Северо-Восточной Африке, где, по-видимому, и сложился самостоятельный очаг его культивации. Вот почему импульсы, исходившие из Азии, не привели к коренной перестройке местной хозяйственной системы, а материальная культура неолита Египта имела — традиционно африканский облик — факт, давно подмеченный специалистами [355, с. 89–91; 415, II, с. 140; 490, с. 191, 192].

Это, конечно, не означает, что вопрос о древних афро-азиатских контактах стал неактуален. Контакты эти, несомненно, имели место и прослеживаются по меньшей мере с мезолита. О них говорят материалы, обнаруженные на многочисленных мезолитических стоянках внутренних районов Синая [514, с. 505]. На развеянных стоянках под Хелуаном еще в 20-е годы были встречены разновременные натуфийские орудия [886, с. 35–42]. О контактах более поздних периодов известно меньше, возможно из-за ухудшения природной обстановки на Синае. Все же там найдено несколько памятников докер амического неолита. О связях в период позднего (керамического) неолита Палестины середины VI — конца V (V — первой половины IV) тысячелетия до н. э. свидетельствуют находки некоторых палестинских форм орудий в Фаюме Айв Меримде. В Южной Палестане сейчас известны поздненеолитические поселки, с которых открывается беспрепятственный путь в Египет [807, с. 57]. Как ни малочисленны эти данные, они недвусмысленно свидетельствуют о контактах, издавна связывавших Египет и Переднюю Азию. Сопутствовавший им обмен информацией, несомненно, сыграл не последнюю роль в сложении земледельческо-скотоводческого комплекса в обоих регионах.

Переход к производящему хозяйству в долине Нила произошел не позднее второй половины VI (первой половины V) тысячелетия до н. э., когда различные группы земледельцев и скотоводов уже обитали на обширной территории от Дельты до Верхнего Египта. В некоторых областях, как, например, в Фа-юмском оазисе, неолитический комплекс появился внезапно в развитом виде, сменив к середине V (концу V) тысячелетия до н. э. местных рыболовов с их совершенно иными традициями [1012, с. 161].

Изученность неолита Северной Африки оставляет желать лучшего. Лишь в самое последнее время его удалось расчленить на несколько отдельных культур, взаимоотношения между которыми до конца еще не ясны [473, с. 22–25; 406, с. 221, 222; 680, с. 87 и сл.; 771; 472, с. 221–260]. В Южной и Центральной Сахаре от Нила до Мавритании ученые обычно выделяют область неолита суданской традиции, во внутренних районах Северной Африки и кое-где на побережье, а также в некоторых районах Северной Сахары — неолит капсийской традиции, на побережье Северо-Западной Африки — средиземноморский неолит. Некоторые специалисты полагают, что следует ввести еше более дробное деление. Датировка и хозяйственная характеристика этих комплексов широко дискутируются и пока что не могут быть определены сколько-нибудь однозначно. Поэтому нельзя разделить оптимизм тех исследователей, которые уверенно говорят о самостоятельном переходе местного населения к земледелию или скотоводству одновременно с переднеазиатским [471; 528, с. 271–291] (более трезвый подход см. [491, с. 621; 679, с. 484, 485]). Критический анализ имеющихся данных заставляет отнестись к этой возможности более сдержанно.

Несмотря на то что памятники неолита капсийской традиции вошли в научный обиход довольно давно, их изученность остается далеко не полной. Это касается прежде всего таких важнейших проблем, как абсолютная датировка и характеристика хозяйства, До недавнего времени неолит капсийской традиции датировался последней четвертью VI — серединой III (серединой V–III) тысячелетия до н. э. [909, с. 553–574; 472, с. 309; 528, с. 288], однако в последние годы были получены новые даты, возводящие его начало к VII (VI) тысячелетию до н. э. [680, с. 114; 882, с. 174]. По-видимому, на ранних этапах памятники неолита капсийской традиции сосуществовали с памятниками верхнего капсйя. Вместе с. тем, заключение о том, что первые в целом сформировались на базе вторых, остается в силе и сейчас. Поэтому особый интерес представляет сравнение хозяйства населения верхнего капсия и носителей неолита капсийской традиции. Оно показывает, что основа хозяйства с переходом к неолиту мало изменилась. И в эпипалеолите и в неолите люди жили главным образом собирательством растительной пищи, изредка устраивая крупные сезонные охоты; роль рыболовства была крайне незначительной [909, с. 571–572; 808, с. 316–318; 923, с 141–147]. Богатые фаунистические коллекции из пещеры Хауа Ьтеах (Киренаика) и со стоянки Дра-мта-эль-ма-эль-абу-ад (Южный Алжир) говорят о высокоспециализированной охоте капсийцев. В первом случае главную добычу охотников составляли гривистые бараны, что, кстати, вообще характерно для пещер Северной Африки [785, c. 18, табл. II, 2], а во втором — коровьи антилопы (бубалы) [808, c. 299–318]. Пораженный большим количеством костей антилоп в Южном Алжире [66,9 %], Ж. Морель предположил, что этих животных могли содержать за изгородью [808, с. 315], но это, конечно, явное преувеличение.

Более или менее надежные данные о появлении домашних коз и овец в неолите капсийской традиции происходят из двух пещер: Хауа Фтеах (Киренаика) и Капелетти (Магриб). К сожалению, характер данных не позволяет точно установить место домашних животных в хозяйстве аборигенов и время их появления. Этот вопрос заслуживает более подробного обсуждения, так как полученная картина вообще типична для современного состояния остеологических определений в Северной Африке и Сахаре. Как уже указывалось, единственным диким представителем породы овец в Северной Африке является гривистый баран. Поэтому само по себе появление здесь других пород овец и коз свидетельствует о проникновении домашних животных.

К сожалению, точная идентификация весьма схожих костей домашних коз и овец и гривистых баранов представляет собой сложную задачу. Во всяком случае, Э. Хиггсу, определявшему кости из Хауа Фтеах, полностью справиться с ней не удалось. Наличие домашних животных ему пришлось устанавливать чисто статистическим путем [654, с. 165–171; 785, с. 313–317]. В результате удельный вес домашних животных в хозяйстве неолитических обитателей пещеры остался неизвестным. Неясна и дата их появления. В одной из своих работ Э. Хиггс сообщает, что уменьшение размеров костей фиксируется уже в слое либико-капсия, где обнаружены две относительно мелкие метаподии, и делает заключение о проникновении домашних животных в период между 7450 и 5400 (6450 и 4800) гГ. до н. э. [654, с. 166, 169]. Но из другой его работы следует, что лишь в позднем неолите найден один фрагмент рога, несомненно принадлежавший козе, тогда как некоторые фрагменты метаподий в неолитических слоях, возможно, принадлежали овце [785, с. 18]. Таким образом, сообщаемые Э. Хиггсом данные представляются недостаточными для датирования процесса проникновения домашних животных к носителям неолита капсийской традиции. Неясным остается и источник культурного влияния. Теоретически его следует искать либо в Нижнем Египте, либо на островах Средиземного моря, где в VII — первой половине V (VI–V) тысячелетия до н. э. уже возникло скотоводство [785, с. 313].

Еще менее информативны данные из пещеры Капелетти, которые пока что остаются неопубликованными. Вначале общий облик культуры неолита, начавшегося здесь в середине V (на рубеже V–IV) тысячелетия до н. э., был воспринят исследователями как яркое свидетельство продолжения местных эпипа-леолитичееких традиций [909, с. 555–564]. Однако впоследствии обработка костного материала выявила будто бы огромное преобладание останков домашних коз и овец (до 90 %) [494, с. 73]. Приведенные выше данные из пещеры Хауа Фтеах заставляют воздержаться от чересчур поспешных выводов до полной публикации остеологической коллекции из Капелетти. Если заключение о наличии домашних животных подтвердится, шансы сторонников решения об островном пути миграции производящего хозяйства необычайно возрастут.

Ж. Кан попытался обосновать идею о скотоводстве в неолите капсийской традиции находками изображений барана с солярным диском на голове в горах Атласа. Он датировал их ранним неолитом, когда, по его мнению, здесь и появилось овцеводство. Его главный аргумент заключается в там, что вид изображенного барана (Ovis longipes) неизвестен в диком состоянии в Сахаре и мог быть приведен сюда только человеком [472, с. 327–336]. Как сейчас установлено, само по себе изображение диска на голове не свидетельствует о домашнем состоянии животного, а рисунки баранов с дисками на голове не характерны для скотоводческого периода [677, с. 195, 206], что было бы странно, если бы они действительно имели отношение к скотоводческой культуре. Видовая идентификация изображений требует дополнительного анализа, так как останки названного Ж. Каном вида полностью отсутствуют в остеологических коллекциях с первобытных памятников. Поэтому представляется более правомерным отождествление изображенного животного с диким бараном, как это делает А. Лот [757, с. 109].

Область средиземноморского неолита включает памятники с различной хозяйственной ориентацией, датированные в пределах 5350–1300 (4730–1142) гГ. до н. э. О некоторых из них сложилось мнение, что они принадлежали скотоводам, разводившим овец и свиней (например, пещеры Ашакара в Северном Марокко). К сожалению, характер данных, способных пролить свет на динамику хозяйственной жизни неолитического населения Северного Марокко, остается неудовлетворительным. Во-первых, полученные костные материалы происходят из смешанных или нерасчлененных слоев пещер [599, с. 14–17, 20]. Во-вторых, мнения зоологов по вопросу об идентификации костей диаметрально расходятся [599, с. 88–92; 472, с. 275]. В-третьих, не исключена возможность, что кости овец принадлежали одичавшим особям [599, с. 131]. Поэтому сейчас наиболее вероятным кажется предположение о проникновении скотоводства или отдельных домашних животных в Северное Марокко начиная с середины III (конца III) тысячелетия до н. э., когда отмечались оживленные контакты местного поздненеолитического населения с носителями культур энеолита и бронзового века Иберии.

Таково современное состояние наших знаний о хозяйственной картине неолитической Северной Африки. Ясно, что оно еще не позволяет говорить о сколько-нибудь заметной роли производящего хозяйства, следы которого на большинстве памятников полностью отсутствуют. Изложенные соображения заставляют пока что воздержаться от отождествления носителей неолита капсийской традиции с историческими скотоводами Ливии, с которыми, как это хорошо известно египтологам, египтяне вели войны по меньшей мере с первой половины III тысячелетия до н. э. [1031, с. 439].

Неолит суданской традиции представляет собой единую хозяйственно-культурную область, образовавшуюся в Центральной и Южной Сахаре во влажный период, когда природная обстановка обусловила развитие оседлого рыболовства [490, с. 171, 172; 962, с. 527–539]. Лучше всего он изучен в Нубии и в Судане, где в середине VI — середине IV (V–IV) тысячелетия до н. э. обитали различные группы рыболовов, которые в несколько меньшей степени занимались также охотой и собирательством [405; 837]. Вместе с тем, как показали упоминавшиеся выше исследования в районе Набта Плайа, некоторые из этих групп весьма рано перешли к земледелию. Есть бесспорные свидетельства того, что многие из восточных поселков неолита суданской традиции развивались в тесной связи с Египтом, где одновременно с ними жили земледельцы и скотоводы. Поэтому неудивительно, что сюда спорадически проникали домашние животные (козы и овцы), редкие останки которых найдены в хартумском неолите [405, с. 15, 16] и на одной из поздних стоянок группы абкан [837, с. 16]. Они попадали сюда путем обмена или грабежа и вряд ли свидетельствуют о сложении скотоводческого хозяйства. Иную картину дает так называемая нубийская группа А, сформировавшаяся на местной основе под сильным египетским влиянием и относящаяся к середине V — середине IV (IV) тысячелетиям до н. э. [837, с. 17–29; 973, с. 31–35]. Это были земледельцы, выращивавшие эммер, ячмень и бобовые. Кроме того, уже с конца V (второй половины IV) тысячелетия до н. э. они разводили крупный и мелкий рогатый скот и, возможно, начали одомашнивать ослов [973, с. 35]. В первой половине IV (второй половине IV) тысячелетия до н. э. поселки ранних земледельцев и скотоводов распространились на юг до Хартума* как показали недавние раскопки в Кадеро [726, с. 159–172].

Менее изучен вопрос о хозяйстве более западных областей, неолитическая культура которых родственна восточносуданской и уходит корнями в VII (VI) тысячелетие до н. э., а возможно, и в VIII (VII) тысячелетие до н. э., когда где-то в Судане или в районе оз. Чад у оседлых рыболовов, охотников и собирателей впервые появилась характерная керамика со штампованным волнистым орнаментом [473, с. 22–25; 837, с. 12; 962, с. 529–533]. Однако само по себе появление керамики отнюдь не свидетельствует о возникновении земледелия, как иногда полагают [471, с. 204]. Вообще вопрос о времени и обстоятельствах появления земледелия в Сахаре является остродискуссионным. Еще недавно некоторые специалисты возводили его древность едва ли не к началу неолита, указывая на наличие оседлости, керамики, специфического орудийного комплекса (терочники, зернотерки, жатвенные ножи и т. д.) и некоторые палеоботанические находки. Однако, кай показал детальный критический анализ, древнейшие надежные сведения о земледелии в Сахаре происходят только из Дар Тишитта третьей четверти II (конца II) тысячелетия до н. э. [930, с. 11З]. Что же касается «земледельческого» инвентаря и «земледельческих» сцен в искусстве Сахары, то сейчас появилась тенденция трактовать их как показатели собирательской активности, и не более того [494, с. 77, 78; 757, с. 85, 86, 228].

По-видимому, и утверждение об очень раннем возникновении земледелия в Сахаре, и утверждение о его позднем возникновении равным образом неверны. Конечно, орудийный комплекс и сцены жатвы не обязательно могут быть связаны с земледелием. Однако отсутствие палеоботанических указаний на земледелие в Сахаре во второй половине IV–III (III) тысячелетии до н. э., а возможно и во второй половине V — начале IV (IV) тысячелетия до н. э., объясняется, видимо, не столько его действительным отсутствием, сколько зачаточным состоянием соответствующих исследований, на что совершенно справедливо сетует А. Юго [680, с. 130; 172]. Ненамного лучше обстоит дело и с остеологическими определениями, В сводной работе, посвященной возникновению скотоводства в Северной Африке и Сахаре, Дж. Кларк смог назвать лишь шесть памятников в Центральной и Южной Сахаре, а также соседних южных районах, где были найдены кости домашних животных. Это Уан Мухуджиаг (4600 [4002] Г. до н. э.), Адрар Бу (4470 [3810] Г. до и. э.), Арлит (3770 [3200] Г. до н. э.), Менье (4100 [3450] Г. до н. э.), Каркаришинкат (2400–1570 [2000–1360] гГ. дон. э.) и Дар Тишитт (1700,[1500] Г. до н. э.). На всех этих памятниках, по его словам, были обнаружены кости крупного рогатого скота, а в Тишитте— и коз [494, с. 75]. Роль указанных находок для характеристики хозяйства носителей неолита суданской традиции заслуживает специального рассмотрения.

В Уан Мухуджиаг в Ахаггаре остеологические материалы дали будто бы много останков быков, а также коз/овец [811, с. 225]. Однако недоумение вызывает тот факт, что все животные здесь, кроме «немногочисленных антилоп», были определены исключительно как домашний крупный рогатый скот, козы и овцы. Это удивляло и самого руководителя работ Ф. Мори [809, с. 238, 239]. Скорее всего этот факт следует объяснять неудовлетворительностью определений фауны. В публикации не приводится ни статистика, ни критерии определения видов животных и степени их доместикации, а вид «коз/овец» остается неустановленным. В число последних могли благополучно входить гривистые бараны, на которых до сих пор охотятся туареги Ахаггара [831, с. 157]. Что же касается костей быков, то лишь один экземпляр, датированный 4600 ± 120 (4002) Г. дон. э., может быть отнесен к домашней особи [811, с. 225].

Адрар Бу является наиболее интересным памятником культуры Тенере (6360–2950 [5360–2400] гГ. до н. э.), одна из отличительных особенностей которой заключается в наличии массы терочников и зернотерок. Судя по остеологическим данным, в раннем неолите местное население жило охотой, собирательством и рыболовством и в огромных количествах питалось мясом гиппопотамов [680, с. 179–196; 493, с. 456]. В середине V (IV) тысячелетия до н. э. начался поздний неолит Тенере, культура несколько видоизменилась. К этому-то периоду и относится находка полного скелета домашнего быка, датированного 4470 (3810) Г. до н. э. [493, с. 457]. По предварительным сообщениям, здесь, возможно, имелся и мелкий рогатый скот [882, с. 182].

Недавно начатые исследования в Арлите позволили обнаружить несколько поселений и могильник, сходные по культуре с Адрар Бу [882, с. 182]. С поселений имеется единственная дата — 2570 (2130) год до н. э., а могильник датируется 4340–3400 (3600–2800) гГ. до н. э. [757, с. 164, 218]. Среди костей предварительно удалось установить образцы, принадлежавшие двум породам крупного рогатого скота, карликовым козам и овцам [757, с. 164, 165; 494, с. 83].

В Менье никаких костей домашних животных установлено не было [678, с. 149].

При раскопках в Ин-Итинен (Таюсили) в слое, датированном второй половиной IV (первой половины III) тысячелетия до н. э., был найден целый череп козы [757, с. 99, 100].

Поселки Каркаришинкат были обнаружены в Мали. Они исследовались пока что лишь предварительно с помощью небольших шурфов. Поэтому выводы об их населении и его образе жизни также имеют лишь самый предварительный характер. Люди здесь жили более или менее оседло и занимались охотой, рыболовством и собирательством. По-видимому, они знали и скотоводство, анализ которого крайне затруднен малоудовлетворительными остеологическими определениями. Подавляющее большинство костей принадлежало быкам, однако ни их видовая принадлежность, ни степень доместикации установлены не были. В стаде имелись и козы, но их кости не удалось отделить от костей газелей. Вопрос о земледелии вопреки его отрицательному решению автором раскопок А. Смитом следует пока оставить открытым [940, с. 33–54].

В Южной Мавритании поселки Дар Тишитт возникли в конце III (начале II) тысячелетия до н. э. К 1700 (1500) Г. до н. э. их обитатели уже, бесспорно, были скотоводами и пасли крупный рогатый скот и коз [816, с. 191].

Как ни скудны приведенные выше материалы, они недвусмысленно свидетельствуют о двух обстоятельствах, чрезвычайно важных для характеристики хозяйства неолитических обитателей Сахары. Во-первых, уже во второй половине V (IV) тысячелетия до н. э. или несколько раньше здесь возникло скотоводство. Во-вторых, в стадах помимо крупного рогатого скота имелся и мелкий рогатый скот. Значение этих фактов для уяснения картины становления производящего хозяйства весьма велико, тем более что они наконец-то позволяют оценить место сахарского наскального искусства как источника для изучения первобытного хозяйства.

Древние гравировки и росписи, в большом количестве встречающиеся в ныне пустынных районах, издавна использовались различными специалистами для изучения динамики развития сахарского общества, причем главным образом анализировалась его хозяйственная основа. Как ни странно, критическое рассмотрение степени информативности изучаемых сюжетов, которое, казалось бы, должно было предшествовать подобного рода работе, никем из исследователей проведено не было. Поэтому недостаточно критический подход к интерпретации наскальных изображений уже давно породил мнение о существовании в неолите скотоводов-кочевников, разводивших крупный рогатый скот. Этот вывод настолько укоренился в науке, что зачастую воспринимается как надежно установленный факт, не вызывающий никаких сомнений. В действительности, как известно, памятники первобытного искусства требуют особых критериев оценки, и, уж во всяком случае, при их использовании для реконструкции различных явлений первобытной жизни следует проявлять максимальную осторожность. Ведь явления реальной действительности отражались в первобытном искусстве не прямо, а через призму специфических представлений древних людей, которые при оценке этих явлений пользовались совершенно иными критериями, чем изучающие их специалисты. Помимо общих логических аргументов в пользу этого заключения можно привести массу фактов, накопленных современной этнографией, которые свидетельствуют о несовпадении или неполном совпадении картины хозяйственной жизни народа, полученной непосредственным наблюдением с применением новейшей методики исследования, и той, которая выявляется путем опроса населения.

Все это необходимо, учитывать при анализе сюжетов древнего искусства. Против мнения о кочевниках-коровопасах в неолите говорит целый ряд наблюдений. Во-первых, кроме коров на изображениях «скотоводческого периода» имеются козы и овцы, что мало кем из исследователей учитывается. Великолепные панно с изображениями крупных стад, состоящих не только из крупного рогатого скота, но в не меньшей степени из коз и овец, опубликованы А. Лотом. Представляется существенным, что они относятся не только к поздним, но и к ранним фазам «скотоводческого» периода [757, с. 250, рис. 44, с. 153, 154, рис. 55; 472, с. 260; 680, с. 270]. Во-вторых, крупный рогатый скот, как показывают этнографические данные (прежде всего африканские), с давних пор имел важное культовое и престижное значение, что не позволяет понимать многочисленность его изображений как указание на его ведущую роль в хозяйстве. По тем же соображениям превалирование скотоводческих сцен нельзя интерпретировать как свидетельство отсутствия земледелия, так как вообще земледельческий быт находит в искусстве иное отражение, чем скотоводство. В сахарском искусстве известны сцены жатвы. Одно время А. Лот считал их доказательством земледелия, однако позже изменил свое мнение, поскольку они в той же степени могут свидетельствовать и о собирательстве. По-видимому, окончательный ответ на вопрос о древности земледелия в Сахаре сможет дать только археология. Наконец, следует отметить, что датировка рассматриваемых сюжетов до сих пор дискутируется. Ф. Мори, пытавшийся возвести начало скотоводческого периода к VII (VI) тысячелетию до н. э., основываясь на единичной радиокарбонной дате, кажется, отказался от этого под влиянием критики со стороны А. Лота [811, с. 241; 809; 756; 810]. Последнему в 60—70-х годах удалось получить целую серию дат, хорошо укладывающуюся в пределах второй половины V–III (IV–II) тысячелетий до д., э. [757, с. 67, 68, 99, 100, 155]. Поэтому в настоящее время нет оснований датировать начало «скотоводческого периода» ранее середины V (IV) тысячелетия до н. э.

Не лучше обстоит дело и с антропологическим материалом. Изучение искусства «скотоводческого периода» показывает доминирование протосредиземноморского расового типа при почти полном отсутствии негроидного [202, с. 47, 124–127; 811, с. 56]. Вместе с тем антропологические данные позволяют увязывать неолит суданской традиции именно с негроидами [471, с. 202; 676, с. 100, 101]. Означает ли это, что искусство «скотоводческого периода» принадлежит полностью прото средиземноморцам? Мнения ученых на этот счет коренным образом расходятся [471, с. 202; 676, с. 100, 101]. Окончательно установлено лишь то, что протосредиземноморцы и негроиды жили бок о бок в Северной Африке еще в эпипалеолите, когда ни земледелия, ни скотоводства здесь не было [108, с. 395, 396]. Поэтому было бы неверным утверждать, что производящее хозяйство было привнесено сюда в ходе большой миграции переднеазиатского населения. Противопоставление северных скотоводов-средиземноморцев южным негроидам, земледельцам и рыболовам, которое порой и ныне встречается в литературе [591, с. 166–168; 472, с. 259], не имеет серьезных оснований, так как и скотоводы Нубии второй половины V–IV (IV) тысячелетия до н. э., и скотоводы Арлита второй половины V — первой половины III (IV–III) тысячелетия до н. э., как выяснилось, были в основной своей массе негроидами [550, с. 586; 757, с. 221].

Приведенный критический обзор показывает, что окончательное выяснение вопроса о генезисе неолитического хозяйства в Сахаре является делом будущего. Вместе с тем уже сейчас можно наметить некоторые пути его решения. Собственно говоря, в литературе уже выкристаллизовались две гипотезы, наиболее последовательно с учетом новейших данных отраженные в работах Т. Хейса и Дж. Кларка. Первый считает, что сахарское население перешло к скотоводству самостоятельно, одомашнив местного тура [639, с. 193–201], тогда как второй допускает проникновение первых домашних животных извне (из Европы или из Египта), которое наряду с последующей доместикацией местных животных привело к сложению скотоводческого уклада [494, с. 78]. Т. Хейс основывается главным образом на данных остеологии, по которым сахарские и египетские скотоводы выпасали будто бы разные породы крупного рогатого скота: в Фаю-ме встречен длиннорогий скот, а в Уан Мухуджиаг и Адрар Бу — короткорогий. Но на двух последних памятниках видовое определение удалось сделать только для двух образцов (!), что ни в коей мере не исключает элемент случайности. Действительно, на росписях «скотоводческого периода» встречался равным образом и длиннорогий и короткорогий скот [811, рис. 105; 757, с. 149]. Недавно достоверность их идентификации была подтверждена остеологическими исследованиями в Арлите, где удалось зафиксировать оба вида [757, с. 224]. Более того, по заключению Г. Эпштейна, короткорогий скот произошел от домашнего длиннорогого [563, I, с. 307–326].

Все это, конечно, не исключает вероятности одомашнивания местного африканского тура, которое, вне всякого сомнения, осуществлялось скотоводами Сахары. Вместе с тем в пользу решающей роли внешнего импульса в сложении сахарского скотоводства свидетельствует наличие здесь с самого раннего периода коз и овец, которые не могли быть одомашнены в Сахаре. Надо ли связывать этот импульс непосредственна с египетским влиянием? В свете последних исследований, не подтверждающих распространенное одно время мнение об интенсивных прямых контактах Египта и Сахары в додинастический период, это направление поисков становится все менее перспективным. Напротив, с развитием археологических исследований в Нубии вырисовывается все более важная ее роль как центра формирования чисто африканских систем производящего хозяйства. Проникновение производящего хозяйства из Египта в Нубию не привело к сколько-нибудь заметной смене населения; оно как бы наслоилось на местный субстрат, традиции которого во многом определяли развитие здешней культуры и впоследствии. Именно в Нубии и, возможно, в Верхнем Египте на этой синтетической основе могла совершиться доместикация африканских растений. Некоторые намеки на это уже имеются. При исследовании бадарийских памятников в Верхнем Египте наряду с ячменем и эммером часто встречались и остатки проса [640, с. 552–554]. Гипотеза некоторых специалистов о ранней доместикации сорго в Нубии [494, с. 82, 83; 973, с. 30, 31] как будто бы подтверждается раскопками в Кадеро, где на стенках глиняных сосудов были обнаружены отпечатки сорго и реже — проса [726, с. 166]. Что же касается данных о контактах древних нубийцев с западными соседями, то их более чем достаточно. Ведь неолитические общества Нубии в целом входили в массив неолита суданской традиции, состоявший из родственного населения с едиными в своей основе традициями материальной культуры и быта, различавшимися лишь в деталях. Значение нубийского центра подтверждается и некоторыми лингвистическими данными. Как сообщает Ч. Ригли, во многих суданских и восточноафриканских языках термин «крупный рогатый скот» происходит от нубийской формы «ти» [1043, с. 69].

Распространение производящего хозяйства из Сахары в южные саванны и в лесную зону началось во второй половине IV— первой половине III (III) тысячелетия до н. э. Оно особенно усилилось п первой половине III (второй половине III) тысячелетия до н. э., когда происходило несколько волн миграций, хорошо зафиксированных археологически [558]. С этими процессами и было связано появление таких поселков, как Дар Тишитт и Каркаришинкат, расположенных в северной части саванны. В конце первой половины II (начале второй половины II) тысячелетия до н. э. пришлая земледельческо-скотоводческая культура кинтампо внезапно сменила культуру местных охотников и собирателей в южной части саванны в Гане. Пришельцы привели с собой карликовую козу и мелкий вид крупного рогатого скота [580, с. 211–220]. В середине I тысячелетия до н. э. крупный рогатый скот, козы и овцы выпасались также населением Северного Камеруна. Следовательно, в конце первой половины II — первой половине I тысячелетия до н. э. крупный рогатый скот заходил в зону современного распространения мухи цеце. По предположению Дж. Кларка, в этот период и были выведены такие его породы, как ндама и западноафриканская короткорогая [494, с. 87, 88].

Распространение производящего хозяйства к югу и юго-востоку от Нубии началось примерно с начала II тысячелетия до н. э. Особенностью этого процесса было то, что он происходил в период, когда основные материальные предпосылки кочевого скотоводства уже сформировались и в Северной Африке обитали отдельные группы подвижных скотоводов, о чем пойдет речь ниже (в гл. IV). Некоторые из этих групп, возможно, принимали участие в распространении производящего хозяйства в Восточной Африке, где поэтому относительно рано мог сформироваться культурно-хозяйственный тип, основанный главным образом на скотоводстве. Скотоводство и земледелие проникали в Эфиопию несколькими волнами на протяжении II тысячелетия до н. э. В Эфиопии процесс доместикации местных видов растений, несомненно, продолжился, и именно здесь сформировался один из специфически африканских типов земледелия, который и попал в дальнейшем в Восточную Африку. Археологические раскопки последних лет позволили обнаружить в Кении и Северной Танзании поселения и могильники скотоводов и, возможно, земледельцев, которые мигрировали сюда из Южной Эфиопии не позднее начала I тысячелетия до н. э. Они привели с собой длиннорогий и безгорбый крупный рогатый скот, овец и, возможно, коз [961, с. 144; 961а, с. 35–38, 80, 81; 927, с. 489–494; 905, с. 363–365; 948, с. 179; 688, с. 410]. Наиболее древние поселки южноафриканского раннего, железного века возникли к северу и западу от оз. Виктория во второй половине I тысячелетия до н. э. [873, с. 66].

Именно с продвижением на юг населения раннего железного века и следует связывать проникновение отдельных элементов производящего хозяйства к местным охотникам и собирателям Южной Африки. Изучение этого процесса дает ключ к решению вопроса о становлении скотоводческого хозяйства у готтентотов. Судя по археологическим данным, ко времени формирования культур раннего железного века Южную Африку, включая Замбию и Зимбабве, населяли охотники и собиратели, оставившие памятники типа Уилсон и Смитфилд. Население раннего железного века, вступавшее в контакты с аборигенами, двигалось на юг двумя путями. Более ранний путь (первая половина I тысячелетия н. э.) вел на юг через территорию Малави, Восточную Замбию, Зимбабве и Трансвааль, причем мигранты сначала имели только коз или овец; коровы появились у них много позже. Второй путь пролегал через Центральную Замбию. По нему начиная с V в. н. э. двинулось население, знакомое уже и с мелким и с крупным рогатым скотом [873, с. 66–68; 847, с. 30, 31]. Недавние раскопки в Северо-Восточном Трансваале позволили выявить новую культуру раннего железного века, носители которой в первой половине I тысячелетия н. э. выращивали просо [714, с. 19–22].

Под влиянием пришельцев культура контактировавших с ними охотников и собирателей начала видоизменяться; на их стоянках (постепенно стали появляться керамика, бусы, металлические изделия и кости домашних животных. Наиболее ранние свидетельства этих контактов происходят из Зимбабве и с западного и южного побережья ЮАР. Существенным представляется тот факт, что на памятниках аборигенного населения побережья ЮАР с рубежа новой эры фиксируются древнейшие здесь останки овец [948, с. 180; 770, с. 171, 172; 494, с. 95; 919, с. 367, 368]. Крупный рогатый скот появился у аборигенов мыса Кейп много позже, не ранее конца I тысячелетия н. э. [948, с. 180].

Все же влияние земледельцев и скотоводов в I тысячелетии н. э. было еще невёлико, так как большая часть местного населения Южной Африки продолжала традиционный образ жизни. Ситуация стала меняться начиная с первой половины II тысячелетия н. э., когда количество поселков культур железного века значительно возросло, а многие охотничье-собирательские коллективы были оттеснены на менее благоприятные для жизни территории, причем часть из них была поглощена пришельцами, часть подверглась сильной аккультурации и лишь немногие группы сохранили прежнюю культуру и продолжали жить исключительно охотой и собирательством [919, с. 372].

Возможна ли в настоящее время какая-либо этническая интерпретация описанных процессов? К сожалению, задача эта и сейчас представляет известные трудности, так как проблема этнической принадлежности археологических культур является крайне дискуссионной, а лингвистические данные еще только начинают изучаться. Все же, судя по антропологическим данным, и бушмены, и готтентоты генетически связаны с автохтонным южноафриканским населением позднего каменного века [847, с. 23, 24; 653, с. 98—111]. Вместе с тем удлиненные пропорции физического типа позволяют сближать готтентотов и с восточноафриканскими народами, в том числе с восточными банту [653, с. 62, 63, 111]. Казалось бы, в совокупности с данными о том, что носителями культур раннего железного века в Южной Африке, как считают многие специалисты, были банту [873], эти факты позволяют считать культуру банту тем источником, которому готтентоты обязаны скотоводческим хозяйством. Однако все обстоит гораздо сложнее. Дело в том, что при всей неясности вопроса о наличии овёц у древних банту козы, безусловно, входили в их ранний земледельческо-скотоводческий комплекс [517, с. 18; 19]. Овцы, даже если они и были у банту в древний период, относились к волосатой тонкохвостой породе, которая дожила до недавнего времени [563, II, с. 156]. Напротив, в традиционном скотоводческом хозяйстве готтентотов имелись Исключительно жирнохвостые овцы, которые много позже именно от них попали к банту. Зато козы появились у готтентотов не ранее XIX в. [563, II, с, 150–159]. Эти сведения полностью совпадают с археологическими данными, по которым древнейшие овцы, распространившиеся в Южной Африке до мыса Кейп, были жирнохвостыми, факт, хорошо документированный произведениями древнего наскального искусства [504, с. 268, 269; 1027, с. 437; 847, с. 30].

Более того, анализ наскальных изображений позволил установить и путь распространения овцеводства, и в известной степени физический облик пастухов. Методом картографирования изображений было выяснено, что этот путь проходил по Зимбабве сначала на юг, а потом резко на запад и, пересекая Ботсвану, вел далее в Намибию, где снова поворачивал на юг и вдоль атлантического побережья достигал южной оконечности Африки. Повсюду он пролегал по хорошим пастбищным угодьям, фигуры пастухов часто отличались выраженной стеато-пигией, которая в Африке характерна исключительно для койсанцев (встречались, правда, и изображения без нее) [504, с. 263–283; 1027, с. 437]. Таким образом, можно считать установленным, что предки скотоводов-готтентотов заимствовали первых овец в северо-восточных районах Южной Африки.

Сложнее решить вопрос об источнике заимствования. Лингвистические исследования Ч. Эрета позволяют предполагать небантускую основу древней овцеводческой терминологии банту. По мнению этого исследователя, термин «овца» впервые попал в Южную Африку благодаря носителям центральносуданских языков [552, с. 217–220], которые проникли сюда за несколько веков до банту, приведя с собой кроме овец и крупный рогатый скот. Они занимались также земледелием и, возможно, металлургией. Именно им койсанцы, по мнению Ч. Эрета, обязаны всей древнейшей терминологией, связанной с производящим хозяйством [553, с. 13–25]. Реконструкции, сделанные Ч. Эретом. были встречены в науке довольно настороженно [517, с. 18, 19;. 873, с. 72–74], так как не все его выводы хорошо согласуются с археологическими, этнографическими и даже отчасти лингвистическими фактами. Так, если идея заимствования жирнохвостых овец у добантуского населения раннего железного века может быть принята [847, с. 37], то иначе обстоит дело с крупным рогатым скотом, попавшим к готтентотам, судя по различного рода археологическим источникам, много позже, чем овцы. Традиционный крупный рогатый скот готтентотов принадлежал к зебувидной породе, близкой к породе санга, которая появилась в северо-восточных районах Южной Африки примерно во второй половине I тысячелетия н. э., а к протоготтентотам проникла на рубеже I–II тысячелетий н. э. [847, с. 31; 1028, с. 45]. В этот период койсанцы граничили исключительно с банту, и ни о каких контактах с центральносуданцами не могло быть и речи. Таким образом, окончательно решить вопрос об источ нике (или источниках) становления скотоводческого хозяйства у готтентотов и изучить механизмы этого процесса современный уровень наших знаний пока что не позволяет.

Восточная и Юго-Восточная Азия

В Восточной и Юго-Восточной Азии климатические изменения имели менее резкий характер, чем в более северных областях. Тем не менее они привели к весьма существенной перестройке экологических систем во многих районах. Детальная картина этих изменений еще далеко не ясна. Однако в целом можно считать установленным, что в плейстоцене среднегодовая температура была на 4–6° (или на 5–7°) ниже современной, а климат отличался большей сухостью [479, с. 2; 870, с. 67–79]. В конце плейстоцена, раннем и среднем голоцене отмечалась тенденция к росту температуры, которая в период климатического оптимума VI–IV (V–III) тысячелетий до н. э. на 2–3° превышала современный уровень [479, с. 3]. Одновременно происходил подъем уровня Мирового океана и, как следствие, бурное формирование островной части Юго-Восточной Азии. В этот период многие области прежде единой суши превратились в географические изоляты [697, с. 4—10; 547, с. 1044]. Отступление ледника привело также к завершению образования обширного лессового района в Северном Китае, ставшего колыбелью древнекитайской цивилизации [939, с. 225–239; 663, с. 21–35]. Такова самая общая картина климатических колебаний и их последствий. Более детально реконструировать ее сейчас не представляется возможным из-за малочисленности и противоречивости данных. Так, до сих пор ведутся споры о палеоклимати-ческих условиях в среднем течении р. Хуанхэ. По мнению Хэ Пинди, здесь начиная с конца плейстоцена преобладала полу-аридная степь, кое-где перемежавшаяся с мелкими островками леса, тяготевшими к водным источникам. Напротив, Р. Пирсон считает, что значительные районы лесса были в неолите заняты открытыми широколиственными лесами, соседствовавшими со степью [860, с. 226–228] Некоторые данные позволяют предполагать, что периоды неолита и ранней бронзы в Северном Китае определялись субтропическими условиями, несколько более теплыми и влажными, чем сейчас [485, с. 228–230]. Решить этот спор станет возможным лишь с получением новых, более полных данных. Как бы то ни было, ясно, что климатическая картина в Восточной и Юго-Восточной Азии не была неизменной. Она отличалась и во времени и в пространстве (в разных районах климатические колебания проявлялись по-разному).

Области обитания гаура и бантенга и археологические культуры в Восточной и Южной Азии:

1 — ареал гаура; 2 — ареал бантенга; 3 — яншао; 4 — цинляньган; 5 — лян-чжу; 6 — луншань; 7 — цюйцзялин; 8 — осиноозерская культура; 9 — хаобинь; 10 — банчиенг

Возможности населения Восточной и Юго-Восточной Азии в одомашнивании животных были весьма ограниченны, так как лишь немногие местные дикие виды поддаются доместикации. К древнейшим местным домашним животным относятся собаки и свиньи, которых в раннеземледельческий период разводили практически везде. Гораздо хуже известны обстоятельства доместикации местных быков? Ясно лишь, что такие домашние виды, как балийский скот и гаял, произошли соответственно от диких бантенга и гаура [573, с. 52–56]. История скотоводства в Восточной и Юго-Восточной Азии была тесно связана с историей земледелия, поэтому нехватка данных о первом отчасти компенсируется материалами о развитии последнего. Современные ботаники вслед за Н. И. Вавиловым выделяют два района происхождения культурных растений: Северный Китай с прилегающими к нему районами, с одной стороны, и Южный Китай и Юго-Восточную Азию — с другой [55, с. 353–360, 365–368; 478, с. 179]. При этом наиболее вероятным центром доместикации проса считается Северный и Северо-Восточный Китай, а также горные районы Монголии [57, с. 124–127; 123, с. 9, 204–206; 663, с. 57–61], а риса — Восточные Гималаи от Бенгалии до Южного Китая [27, с. 17, 18; 362, с. 3]. Такие культуры, как таро и ямс были одомашнены скорее всего где-то в Южном Китае и Юго-Восточной Азии [478, табл. 1; 634, с. 187].

С конца плейстоцена в Юго-Восточной Азии широко распространилась хоабиньская культура [44, с. 72—107; 783, с. 89–94; 615, с. 300–316], носители которой вели правильный сезонный образ жизни, чередуя обитание в пещерах и на открытых прибрежных стоянках. Главным объектом охоты хоабиньцев были дикие свиньи, на втором месте шли олени. В меньшей степени охотились на других животных, из которых следует особо отметить диких буйволов (Bubalus bubalis) и гауров (Bibos frontalis). [615, с. 307–310]. Хоабиньцы занимались также рыболовством, особенно в прибрежных районах, однако главной сферой их деятельности было собирательство, о чем говорит как своеобразный облик их материальной культуры, так и отсутствие зооморфных изображений в искусстве [44, с. 94]. Не так давно ученым удалось обнаружить остатки растений, которые они собирали. Факт этот первоначально был расценен как указание на земледелие [614, с. 102], что встретило вполне обоснованные возражения со стороны ряда специалистов [1045, с. 4; 578, с. 284–286; 632, с. 52; 991, с. 19]. Сейчас нет оснований видеть в хозяйстве хоабиньцев конца плейстоцена — начала голоцена нечто большее, чем собирательство, охоту и рыболовство. Столь же осторожно надо оценивать единичную находку кости «домашней свиньи» в «Пещере духов» в Таиланде, тем более что костный материал более позднего времени как будто не подтверждает наличия здесь скотоводства [614, с. 95, 98]. Не менее ошибочно отрицание потенциальных возможностей хоабиньцев, которые, несомненно, заложили основы доместикации растений и животных. К сожалению, о степени реализации этих возможностей в настоящий момент судить трудно, так как поздний период развития хоабиньской культуры плохо изучен и плохо датирован. В целом эта культура относится к XI–VII (X–VI) тысячелетиям до н. э., но в отдельных местах ее носители дожили, видимо, до IV (III) тысячелетия до н. э. [614, с. 98, табл. 1; 615; с. 303; 950, с. 166].

Несомненно, одной из древнейших земледельческо-скотоводческих культур Юго-ВОсточной Азии является открытая недавно в северной части плато Корат в Таиланде культура банчиенГ. Сейчас помимо уже известного с конца 60-х годов поселения Нонноктха зафиксировано еще несколько памятников, часть из которых (и в первую очередь Банчиенг) подверглась более или менее систематическим раскопкам. Серия радиоуглеродных и термолюминесцентных дат позволяет датировать ранний этап этой культуры IV (серединой IV — началом III) тысячелетием до н. э. [616, с. 15–17; 660, с. 3]. К сожалению, этот этап изучен пока что недостаточно. Относящиеся к нему нижние слои изученных памятников представлены исключительно погребениями; остатки поселений, также прорезанных многочисленными погребениями, появляются позже. Как бы то ни было, самые ранние памятники уже бесспорно связаны с земледельческо-скотоводческим населением. Об этом говорит развитой характер культуры, топография памятников и самое главное — многочисленные отпечатки риса на сосудах. Более того, уже самые ранние слои Банчиенга дали многочисленные находки бронзовых изделий. Костный материал весьма детально изучен на поселении Нонноктха [660], где, как выяснилось, главным источником мяса являлись быковые, свиньи и в несколько меньшей степени олени. Любопытно, что из погребений происходили в основном кости быковых и свиней, тогда как основная масса костей оленей и других животных встречена вне погребений. Население Нонноктха уже имело домашних животных. Это прежде всего собаки и свиньи, доместикация которых надежно установлена по морфологическим показателям [660, с. 72 сл.]. Сложнее оказалось идентифицировать кости быковых. Первоначально исследователи сочли их мелкие кости принадлежащими зебу [661, с. 54–56]. Однако в самой Юго-Восточной Азии местной основы для доместикации зебу не было и, коль скоро определения оказались бы верными, следовало бы говорить, о контактах с Индией, свидетельств которых ни в Нонноктха, ни в других местах обнаружить не удалось. Кроме того, сами авторы этих определений (Ч. Хаем и Б. Лич) не были в них полностью уверены. Поэтому пересмотр первоначальных выводов Ч. Хаемом, детально изучившим коллекцию из Нонноктха, не оказался неожиданным. Ч. Хаем пришел к заключению, что останки быковых принадлежали преимущественно гауру и бантенгу; кости буйвола встречались крайне редко, а зебу не было вовсе. При этом вне погребений кости принадлежали крупным особям, сходным с дикими, а в погребениях — более мелким. По предположениям Ч. Хаема, жители Нонноктха клали с умершим мясо исключительно домашних животных [660, с. 44–69, 134–139]. Таким образом, население культуры Банчиенг представлено рисоводами, разводившими свиней и одомашненных гаура и бан-тента (гаяла и балийский скот).

Во Вьетнаме производящее хозяйство возникло, видимо, несколько позднее. Правда, некоторые специалисты считают, что домашние животные и птицы (буйволы, свиньи, собаки, куры) уже представлены в материалах раковинной кучи Да-Бут в период среднего неолита [760, с. 41], однако, по мнению советских ученых, здесь была домашней лишь собака [44, с. 119–122; 239у с. 29]. Напротив, в позднем неолите население Вьетнама уже знало рисоводство и обладало домашними животными (буйволами, свиньями и крупным рогатым скотом). Вьетнамские исследователи датируют этот период серединой V — серединой III (IV–III) тысячелетия до н. э. [760, с. 46], однако не менее вероятна более поздняя датировка (вторая половина III–II [II] тысячелетия до н. э.) [44, с. 129].

В Китае наиболее ранние рисоводческие культуры известны в устье р. Янцзы и в соседних районах. Наиболее древняя из них — недавно открытая культура хэмуду, датированная первой половиной V (второй половиной V) тысячелетия до н. э.[10]. Позже ее сменила культура цинляньган, относившаяся ко второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. [186, с. 39–42]. Другие рисоводческие культуры Китая (лян-чжу, цюйцзялин, паомалин) также располагались вдоль р. Янцзы от ее среднего течения до устья, но в более поздний период (конец IV–III [III] тысячелетия до н. э.) [186, с. 42–45; 477, с. 527]. Все они являются древнейшими известными раннеземледельческими культурами Южного Китая. К сожалению, сколько-нибудь надежных сведений о доместикации животных в Китае почти нет. Детальное изучение результатов остеологических определений, проведенное Хэ Пинди, показало, что в лучшем случае китайские специалисты определяют животных до вида, тогда как критерии доместикации ими, как правило, не анализируются [663, с. 91, 92]. Среди костного материала на памятниках культуры цинляньган попадались останки таких «потенциально домашних» животных, как свиньи, собаки, крупный рогатый скот, буйволы, овцы. Некоторые из китайских ученых считают этих животных уже, несомненно, домашними, однако другие, как, например, Хэ Пинди, предупреждают против скоропалительных выводов, указывая на отсутствие обстоятельной публикации остеологических коллекций [663, с. 98—100]. Эту осторожность можно только приветствовать. Как бы ни трактовать указанные данные, они, безусловно, свидетельствуют о том, что большинство из перечисленных животных водилось в низовьях Янцзы и теоретически они могли быть одомашнены местным населением. Оговорки требует лишь утверждение Хэ Пинди об автохтонной доместикации обцы в Китае [663, с. 107]. По твердо установленным зоологами данным, муфлоны границ Восточной Азии никогда не достигали. Овцы в Китае представлены лишь разновидностями архаров, ареал которых захватывает северные районы Северного Китая, нигде не приближаясь к Янцзы [79, с. 78]. Данные о наличии «домашних» овец в культуре цинляньган тем подозрительнее, что они происходят лишь с одного из четырех поселений, откуда имеется остеологический материал. Более того, на этом поселении (Люлинь) кости овец составляют всего около 3 %, подавляющее большинство материалов происходит от свиней (61 %), на втором месте идут олени (21 %), на третьем — быки (11 %) [663, с. 99]. Поэтому вопрос о том, каким образом восемь костей овец попали на поселение Люлинь, еще предстоит тщательно изучить. Во и-сяком случае, их принадлежность домашним животным пока что представляется сомнительной, тем более что из всех синхронных цинляньгану культур только в яншао в двух случаях удалось зафиксировать кости овец, которые, более чем вероятно, принадлежали диким животным [663, с. 93–95]. Для более позднего периода кости овец были обнаружены только на поселениях культуры луншань. Вопрос об их происхождении будет рассмотрен ниже. Что же касается свиней и собак, то об их разведении носителями древних рисоводческих культур Китая можно говорить с гораздо большим основанием. Во всяком случае, судя по определениям палеозоологов, домашних свиней и собак знали уже носители культуры хэмуду.

Картина происхождения производящего хозяйства в Северном Китае, Монголии, Манчжурии и Приморье до сих пор окончательно не выяснена. Эта проблема в значительной мере связана с вопросом о происхождении раннеземледельческой культуры яншао, который разные исследователи сейчас решают по-разному. В зарубежной науке долгое время господствовало убеждение, что истоки культуры яншао следует искать на западе. В настоящее время этой точки зрения придерживается Л. С. Васильев [69, с. 146–151]. Китайские археологи издавна отстаивали теорию о сугубо местных северокитайских корнях яншао, к чему сейчас склоняются и некоторые другие специалисты, не обнаруживающие никаких контактов с западными регионами в раннем неолите [479, с. 5, 6; 1006, с. 23–29; 481, с. 204–206]. Сторонники обеих точек зрения в основной своей массе "предполагают, что в остальные районы Китая и примыкающие к нему области земледелие и скотоводство попали вместе с расселявшимися из Северного Китая мигрантами-луншаноидами, потомками яншаоcцев. Впрочем, после получения необычно ранних дат для древнеземледельческих культур Южного Китая и Юго-Восточной Азии в лагере сторонников этой концепции возникли некоторые колебания. Так, Чжан Гуанчжи, хотя и продолжает в целом придерживаться концепции о распространении луншаноидов с севера на юг, уже не настаивает на ней столь категорично, как раньше, и допускает возможность альтернативного решения, признавая, что они могли равным образом двигаться и в обратном направлении [ср. 479, с. 5, 6; 477, с. 527]. Действительно, с развитием археологических исследований все более перспективным становится поиск истоков культуры яншао, а вместе с ней и так называемых луншаноидных культур в Южном Китае, на территории которого складывались многие из культурных элементов, вошедшие в самые различные неолитические комплексы Китая [180, с. 147; 356, с. 88, 89; 364, с. 119–122; 139, с. 154, 155; 417, с. 167; 663, с. 37–40].

Впрочем, как бы ни были близки и взаимосвязанны проблемы происхождения культуры яншао и возникновения производящего хозяйства в Северном Китае, решения их ни в коей мере не могут подменять друг друга. В самом деле, признание южных корней яншао само по себе еще не дает права судить о хозяйстве и образе жизни пришельцев. Поэтому за неимением четких археологических данных, которые могли бы прояснить картину, специалистам пока что приходится ограничиваться гипотезами. Одна из гипотез гласит, что пришельцы, будучи выходцами из восточногималайского очага доместикации, принесли с собой земледельческие навыки, в частности они еще до прихода в лессовый район умели выращивать просо [362, с. 10–12]. Вторая гипотеза, наоборот, утверждает приоритет лессового района в возникновении просяного земледелия у мигрантов, которые до прихода на север занимались охотой, рыболовством и собирательством [663, с. 40–42]. Слабость первой гипотезы заключается в основном в отсутствии сколько-нибудь убедительных доказательств в пользу южного происхождения просяных культур. Нельзя, конечно, не признать всей сложности проблемы поиска центров происхождения культурных видов проса, так как ареалы диких сородичей этих растений остаются в значительной степени неизученными. И все же трудно согласиться с теми, кто стремится выводить просяное земледелие с тропического юга, природная обстановка которого мало благоприятствовала обитанию таких ярко выраженных ксерофильных растений, как просо. Напротив, гораздо более аридные условия Северного Китая и соседних с ним территорий[11] несравненно лучше подходили для диких видов проса, и не случайно именно здесь ботаники локализуют гипотетический центр их доместикации [663, с. 57, 58]. Эта идея кажется тем более справедливой, что ареалы известных ныне в Евразии диких просяных культур тяготеют к поясу степей, протянувшихся от Европы до Тихого океана.

Слабость второй гипотезы состоит в полной неразработанности проблемы становления земледелия в лессовом районе. Малоправдоподобно, что охотники, рыболовы и. собиратели, придя в бассейн Хуанхэ, молниеносно перешли к земледелию на основе просяных культур, совершенно незнакомых им в предшествовавший период. Другое дело, если их миграция совершилась значительно ранее первой половины V (V) тысячелетия до н. э. и они относительно долго занимались усложненным собирательством проса. Теоретически это не противоречит мнению о южном происхождении пришельцев, так как и южномонголоидный антропологический тип, и шнуровая керамика — факты, имеющие решающее значение для поиска южных корней яншао, — появились в Южном Китае не позднее раннего голоцена и, видимо, до возникновения производящего хозяйства. Распад сино-тибетской языковой семьи начался также, очевидно, раньше

V тысячелетия до н. э. [389, с. 101, 103]. По предположению Чжан Гуанчжи, шнуровая керамика Северного Китая уходит корнями в столь же отдаленную эпоху, как в Юго-Восточной Азии и Японии [479, с. 4, 5]. Однако фактических подтверждений этого тезиса пока не найдено, и хотя в бассейне Хуанхэ известны немногочисленные микролитические памятники, очевидно, более ранние, чем культура яншао, их связи с ней остаются неизученными [186, с. 20–24, 52, 53]. Как бы то ни было, твердо установлено сейчас лишь одно: во второй половине V — первой половине IV (IV) тысячелетия до н. э. в среднем течение Хуанхэ обитало относительно развитое население, которое уже выращивало просо и разводило свиней и собак [186, с. 24–30; 69, с. 152 и сл.; 663, с. 43–95].

С гораздо большей уверенностью можно говорить о местном субстрате древнейших земледельческих культур Северо-Восточного Китая и Среднего Амура, которые восходят своими корнями к автохтонным микролитическим культурам оседлых рыболовов, охотников и собирателей, перешедшим со временем к выращиванию проса и разведению свиней и собак. В Северо-Восточном Китае эти культуры (линьси — чифэн) возникли в первой половине IV — первой половине III (IV–III) тысячелетия до н. э. [186, с. 19], а в среднем течение Амура (осиноозерская культура) — в первой половине III (второй половине III) тысячелетия до н. э. [251, с. 3–4; 110, с. 236].

Взаимоотношения указанных культур с яншао изучены недостаточно. Некоторые специалисты считают отмеченные районы весьма благоприятными для становления производящего хозяйства и на этом основании выделяют особый дальневосточный очаг, включая в него Монголию, южную часть советского Дальнего Востока, Внутреннюю Монголию, Северо-Восточный Китай и Корею [251, с. 11–14; ср. 1006, с. 23]. По мнению других исследователей, «выделение самостоятельного дальневосточного очага вряд ли оправдано» [110, с. 239]. Казалось бы, черты сходства с яншао, встречающиеся на неолитических памятниках Северо-Восточного Китая, можно трактовать как свидетельство продвижения на север южных земледельцев, передавших земледельческо-скотоводческие навыки своим северным соседям [191, с. 59; 69, с. 217; 1006, с. 27–29]. Однако С. Кучера показал возможность альтернативного решения вопроса: по его мнению, микролитические культуры Северо-Восточного Китая продвигались на юг, будучи уже земледельческими, и столкнулись с носителями культуры яншао лишь на позднем этапе своего развития, в результате чего в пограничной зоне и возникли памятники смешанного характера [186, с. 19–20].

Таким образом, в настоящий момент представляется весьма затруднительным сколько-нибудь детально реконструировать процесс становления производящего хозяйства в Северном Китае и на соседних территориях. Соблюдая известную осторожность, можно пока что говорить лишь об очаге возникновения земледелия и скотоводства в Восточной Азии в широком смысле, понимая под ним обширную территорию Северного и СевероВосточного Китая, Монголии и южной части советского Дальнего Востока. Судя по имеющимся данным, неолитические культуры этих районов развивались во взаимодействии, обмениваясь различными достижениями. В процессе контактов ранний земледельческо-скотоводческий комплекс (просо, собаки, свиньи) постепенно проникал из первичного очага своего возникновения в окружающие области, где творчески воспринимался местным населением. Известную роль в становлении неолита Северного Китая сыграли миграции с юга, детальную картину которых еще предстоит восстановить.

История неолитических культур Восточной и Юго-Восточной Азии свидетельствует о том, что они развивались в условиях тесных контактов, которые облегчали распространение отдельных достижений на огромные расстояния. Именно эти контакты создавали условия для проникновения древнейшего скотоводческого комплекса, включавшего свиней и собак, в новые районы. Как уже отмечалось, этот комплекс был характерен для всех раннеземледельческих культур. Вряд ли следует считать, что в каждой из них процесс доместикации происходил самостоятельно и независимо. В то же время нет также оснований говорить о западном происхождении местных домашних свиней, как это делает, например, Г. Эпштейн [563, II, с. 360, 361, 371, 372]. Во-первых, свинья неспособна на дальние переходы, особенно через горные перевалы. Во-вторых, разведение свиней играло подсобную роль в скотоводстве Индии, Передней и Средней Азии. Если бы в ранний период имелись контакты с западом, то в первую очередь в Китай проникли бы домашние козы и овцы, чего, однако, не отмечается. Тот факт, что свиньи, останки которых были найдены на яншаоском поселении Баньпо, отличались от местных диких [1007, с. 294], следует скорее относить за счет плохой изученности диких свиней и сложности костных определений, нежели за счет диффузии с запада. Впрочем, не исключена возможность принадлежности баньпоских находок южной разновидности восточноазиатских свиней, которая и была приведена сюда предками яншаосцев с юга. О предпосылках зарождения свиноводства твердо можно говорить лишь для ЮгоВосточной Азии, где еще у хоабиньцев охота на кабанов играла важную роль. Судя по ряду косвенных данных, эти предпосылки имелись и в Восточной Азии, где многие мезолитические и неолитические культуры были связаны главным образом с биотипами, подходящими для обитания диких свиней. Вместе с тем скудность данных не позволяет в настоящее время наметить какие-либо очаги доместикации свиней в Восточной и Юго-Восточной Азии.

Древнейшие находки одомашненных гауров и бантенгов происходят из Таиланда (культура банчиенг). О доместикации буйволов, безусловно, свидетельствуют материалы культуры лян-чжу в низовьях Янцзы, а возможно, и предшествующих ей культур хэмуду и цинляньган [663, с. 96—100]. В Северный Китай и рис, и одомашненные буйволы, и куры попали с юга в период культуры луншань во второй половине III (конце III — начале II) тысячелетия до н. э. Вместе с тем в этот период, как справедливо подчеркивает Л. С. Васильев [69, с. 208–219], Северный Китай испытывал и сильное влияние с севера или северо-запада. Именно луншаньцы были первыми из предков китайцев, которые познакомились с пшеницей и ячменем и начали разводить овец и коз.

Выше отмечалось, что вопреки мнению Хэ Пинди биологической базы для доместикации овец в Китае не было. Не считая спорных находок костей овец в низовьях Янцзы и нескольких костей диких овец в Яншао, основная масса их останков происходит из луншаньских поселений Северного Китая [663, с. 96, табл. 5]. Так как в этот период здесь начали появляться козы, можно допустить, что по меньшей мере часть находок принадлежала домашним овцам, которые сплошь и рядом выпасались скотоводами степного пояса в одном стаде с козами и были пригнаны в Китай, видимо, вместе с ними. Бесспорные находки костей домашних овец и крупного рогатого скота на поселении Далиталиха культуры номухун (провинция Цинхай) датированы 2080 (1720) ± 90 Г. до н. э. [477, с. 527], а древнейшие находки пшеницы на Среднем Амуре появляются во второй половине III (первой половине II) тысячелетия до н. э. [110, с. 241, 242]. К еще более раннему времени относятся кости коз в Мяо-дигоу II (2620 [2190] ± 90 Г. до н. э.) [663, с. 406]. Таким образом, импульсы, исходившие с запада, достигли Северного Китая и Дальнего Востока ко второй половине III (концу III — первой половине II) тысячелетия до н. э. В среднем течении Янцзы домашние овцы появились, видимо, у носителей культуры цюй-цзялин также в середине III (конце III) тысячелетия до н. э. [663, с. 97].

Как ни скудны современные данные о ранних этапах развития земледельческо-скотоводческой культуры в восточных районах Старого Света, они все же позволяют наметить по меньшей мере один мощный центр становления производящего хозяйства, оказавший заметное влияние на весь ход дальнейшей истории этих регионов. Это восточногималайский очаг, где рисоводство возникло не позднее VI (рубежа VI–V) тысячелетия до н. э. и было разнесено в соседние области (Таиланд, Вьетнам, ЮгоВосточный Китай, Индия и т. д.) расселявшимися отсюда во все стороны носителями сино-тибетских языков [362, с. 1—16]. Косвенно об этом свидетельствуют не только данные лингвистики [389, с. 100 и сл.], но и данные палеоантропологии, локализующие центр формирования южных монголоидов в Южном Китае, откуда они в период неолита постепенно проникали на север (культура яншао) и на юг (неолитические культуры ЮгоВосточной Азии) [356, с. 82–89; 239, с. 48, 72, 73].

Много сложнее решить проблему о возникновении клубнеплодного земледелия и его взаимоотношениях с рисоводством… До недавнего времени она представлялась относительно простой: вначале население Юго-Восточной Азии научилось выращивать таро и ямс, а потом перешло к разведению риса, который встречался на огородах таро в качестве сорняка [414, с. 341]. Этому, казалось бы, соответствовали и данные из Океании, где широко распространилось клубнеплодное земледелие, тогда как рисоводство не пересекло линии Уоллеса, хотя, по мнению специалистов, для этого не имелось никаких природных барьеров [1045, с. 4]. Обнаружение раннего очага доместикации риса, возникшего, очевидно, задолго до распространения земледельческой культуры в Океанию, заставляет взглянуть на рассматриваемую проблему под иным углом зрения. Весьма вероятно, что некоторые из групп поздних хоабиньцев перешли к возделыванию таро и ямса примерно одновременно с сино-тибетскими народами (возможно, тоже частично хоабиньцами), которые начали заниматься рисоводством. Впоследствии движение рисоводов в Юго-Восточную Азию привело к тому, что первые частью переняли у них новые навыки, а частью мигрировали в Океанию. Действительно, зерновое земледелие в отличие от клубнеплодного вообще имеет тенденцию к экспансии. Судя по ботаническим и историческим данным, в прошлом разведение таро и ямса было распространено несравненно шире [634, с. 190]. По словам Я. В. Чеснова, «у ряда народов, прежде всего индонезийских, рис появился после овладения ими клубне- и корнеплодным земледелием» [362, с. 13].

Как единодушно утверждают лингвисты, протоаустронезийцы, безусловно, были знакомы с ямсом, таро и многими тропическими растениями, рано вошедшими в культуру [548, с. 10; 424, с. 22]. Что же касается риса, то здесь единодушие кончается. Р. Бласт пишет о знакомстве протоаустронезийцев с рисом и просом [424, с. 31–33], а А. Дайен это категорически отрицает, допуская, правда, что часть аустронезийцев в поздний период перешла к рисоводству [548, с. 7]. Проверить справедливость этих суждений археологически в настоящее время почти невозможно. Данные о возникновении производящего хозяйства в Океании необычайно скудны и сводятся главным образом к нескольким находкам костей «потенциально домашних» животных, которые вроде бы косвенно свидетельствуют о появлении земледелия[12]. Наиболее ранние останки свиней, несомненно приведенных сюда человеком, датируются на Новой Гвинее третьей четвертью IV (началом III) тысячелетия до н. э. [462, с. 504, 505] и последней четвертью VI (серединой V) тысячелетия до н. э. [1018, с. 142]. Правда, последняя дата небесспорна. На о-ве Тимор свиньи появились не позднее второй половины IV (первой половины III) тысячелетия до н. э. [606, с. 176]. Наиболее ранние прямые сведения о земледелии в островной части Юго-Восточной Азии происходят с о-ва Сулавеси, где в среднем слое пещеры Улу Леанг, относящемся ко второй половине V–IV (IV — первой половине III) тысячелетию до н. э., удалось обнаружить остатки риса. Предполагается, что здесь имелись и одомашненные свиньи [607, с. 51, 52]. И на о-ве Тимор, и на о-ве Сулавеси ранние данные о производящем хозяйстве сопутствуют существенным изменениям в материальной культуре: появлению орудий на пластинах, геометрических микролитов, керамики и т. д., позволяющим говорить о волне мигрантов из материковой Азии [607, с. 43, 51].

Связать эту миграцию с какими-то лингвистическими построениями пока что не представляется возможным Индикатором следующей волны мигрантов, которые разнесли производящее хозяйство в более восточные районы Океании, является керамика лапита, широко распространившаяся начиная со второй четверти II (середины II) тысячелетия до н. э. от Западной Меланезии до Западной Полинезии [932, с. 57]. Ее носители, часто отождествляющиеся с протополинезийцами, появились первоначально на побережье островов в западной части этого региона. Они занимались главным образом рыболовством и морским промыслом и имели домашних животных (собаки, свиньи, куры), хотя и в небольшом количестве. По-видимому, они знали и земледелие, имевшее, правда, подсобный характер. Тот же образ жизни фиксируется у носителей керамики лапита, проникших позднее в Западную Полинезию, где их поселки являются древнейшими в этих местах памятниками человеческой культуры. К рубежу новой эры во многих районах и керамика лапита, и домашние животные исчезли, так что ко времени прихода сюда евроцейцев на некоторых островах от них не осталось-и воспоминаний [511, с. 315–318].

Америка

В древней Америке скотоводство получило гораздо меньшее распространение, чем в Старом Свете. Изучение его тем не менее представляет исключительный теоретический интерес, так как в сравнении с картиной, полученной для Старого Света, позволяет выявить некоторые общие закономерности.