Происхождение скотоводства (культурно-историческая проблема)

Некоторые исследователи придают необоснованно большое значение соотношению костей домашних животных из погребений, считая, что оно верно отражает состав стада. Однако этнографические материалы показывают, что у многих народов животные, представляющие большую ритуальную или престижную ценность, не являются наиболее важными с хозяйственной точки зрения [512, с. 249–250]. Та же картина известна в энеолите Венгрии, где в погребениях часто находят кости иных животных, нежели те, которые доминируют на поселениях [819, с. 93, 94], Поэтому при изучении раннего скотоводства следует полагаться в первую очередь на данные, происходящие из поселений. Но и они требуют к себе критического отношения. Так, изучение трех стоянок современных скотоводов Северной Африки показало, что на расстоянии всего 30 км характер костных останков значительно меняется: у постоянных источников воды наблюдался высокий процент костей крупного рогатого скота, на аридных склонах преобладали кости овец и верблюдов, далее к югу росло количество костей газелей [655, с. 155]. При этом все стоянки принадлежали одному и тому же населению, хотя и разным его группам, которые в различных условиях пасли разных животных, а также в разной степени сочетали скотоводство с охотой.

Следует также учитывать, что соотношение костных останков отражает картину хозяйственной важности отдельных видов лишь в условиях мясного скотоводства. Если же имелись и другие хозяйственные направления, или в скотоводстве преобладал престижный момент, или большую роль играл обмен домашних животных на другие продукты, то картина, полученная по остеологическим данным, будет, очевидно, искаженной (важные замечания о возможностях интерпретации костного материала см. [856, с. 65–79]).

Гораздо менее информативны, нежели кости, предметы материальной культуры и сюжеты изобразительного искусства. Относительно важные сведения, которые можно почерпнуть из них, связаны с довольно поздними периодами развития скотоводства. Для изучения процесса доместикации они не дают ничего [694, с. 84]. Так, по мнению некоторых специалистов, различные предметы, надетые на шею или помещенные на голове животных, на изображениях древней Сахары служат бесспорным доказательством процесса доместикации. Однако, как теперь установлено, подобные же атрибуты связаны и с несомненно дикими животными (носорогами, слонами, жирафами). Поэтому аналогичные сюжеты правильнее трактовать как отражение каких-то культовых представлений, не более того [677, с. 195].

Следует особо подчеркнуть, что выводы о составе стада, полученные при анализе сюжетов искусства, также весьма неудовлетворительны. Так, судя по остеологическим данным и по письменным источникам, в древнем Египте мелкого рогатого скота в стаде было значительно больше, чем крупного. Однако в египетском искусстве изображения последнего значительно преобладают [146, с. 193]. Аналогичная ситуация сложилась в Нубии, где масса изображений крупного рогатого скота одно время воспринималась как указание на его преимущественное разведение носителями культуры нубийской группы С. Сделанные впоследствии остеологические анализы заставили пересмотреть этот вывод, так как большинство найденных костей принадлежало овцам. Выяснилось также, что нубийские пастбища более приспособлены для овцеводства, чем для выпаса крупного рогатого скота. Преобладание изображений быков в Нубии надо объяснять скорее высоким престижным значением этих животных, а не преобладанием их в стаде [973, с. 52]. В наскальном искусстве Зимбабве, Намибии и ЮАР тысячелетнее разведение крупного рогатого скота местным населением, напротив, не нашло почти никакого отражения в отличие от овцеводства, которое представлено десятками изображений. Между тем крупный рогатый скот играл здесь не меньшую роль, чем овцы. Изучавший эти сюжеты А. Уилкокс пришел к выводу, что создавшие их бушмены интересовались главным образом овцами [1028, с. 44–47]. Как бы то ни было, все приведенные примеры красноречиво (предупреждают против чересчур прямолинейной трактовки сюжетов наскального искусства.

Теоретически весьма важные данные о хозяйственной деятельности людей можно получить, анализируя систему их расселения [657, с. 8, 9]. Однако известные в настоящий момент поселки и стоянки, относящиеся к периоду доместикации животных или к непосредственно следующему за ним периоду, настолько немногочисленны, что эти материалы пока что возможно использовать не более чем для построения гипотетических моделей [812, с. 293–296].

Неразработанность методики чрезвычайно осложняет проблему изучения раннего скотоводства и требует особой осторожности при интерпретации известных данных. Представляется, что главная задача сейчас заключается в том, чтобы правильно локализовать первичные очаги доместикации и наметить направления распространения домашних животных в другие районы. Решение ее в целом возможно, хотя недостаточная изученность некоторых областей заставляет порой прибегать к гипотезам. Сложнее обстоит дело с реконструкцией других аспектов раннего скотоводства, которая невозможна в узких рамках археологии и заставляет прибегать к помощи ряда других наук.

Климатические изменения конца плейстоцена и раннего и среднего голоцена

Тесные связи, которые существовали между формами первобытного хозяйства и окружающей природной средой, заставляют уделить особое внимание изучению последней. Это тем более необходимо, что, как теперь выясняется, переход к производящему хозяйству зачастую происходил на фоне изменений окружающей среды и тем самым мог представлять собой один из способов активной адаптации отдельных человеческих коллективов к этим изменениям. Работами палеогеографов было установлено, что начиная с конца плейстоцена имело место несколько важных общемировых климатических колебаний, на фоне которых происходило формирование современного ландшафта. Начало им положили повышение температуры и отступление ледника в период беллинг по европейской шкале (XV–XIV [XIV–XIII] тысячелетия до н. э.). В раннем дриасе (XIII [XII] тысячелетие до н. э.) наблюдался временный ледниковый рецидив, после которого прежние тенденции вновь возобладали в период аллереда (XII–XI [XI–X] тысячелетия до н. э.), отличившегося относительно теплым и влажным климатом. Последнее короткое похолодание, сопровождавшееся сухостью, наступило в позднем дриасе (X [IX] тысячелетие до н. э. в Европе и Передней Азии и IX [VIII] тысячелетие до н. э. в Америке). Затем (последовало длительное всеобщее потепление на протяжении пребореального и бореального (IX–VIII [VIII–VII] тысячелетия до н. э.), а также атлантического периодов (VII–IV [VI–IV] тысячелетия до н. э.). Смена сухих, и влажных условий наблюдалась кое-где и в это время, но она имела локальный характер. Так, на Русской равнине и Тихоокеанском побережье СССР первая половина поелеледниковья отличалась умеренной или недостаточной влажностью, а — в континентальных районах Сибири этот период, напротив, был ознаменован влажной фазой. Зато в последующее время наблюдалась прямо противоположная картина. Начиная с III (второй половины III) тысячелетия до н. э. отмечалось некоторое похолодание, которое местами сопровождалось установлением более сухого климата [245; 246; 346; 468; 1041]. Отмеченные колебания в той или иной степени затронули все районы мира, однако их последствия в разных областях были далеко не однозначны. Наиболее чувствительно они отражались на пограничных районах, лежащих на стыке разных природных зон. Особым образом таяние ледника отразилось на прибрежных территориях, так как оно повлекло за собой подъем уровня Мирового океана, который за последние 10 тыс. лет повысился на 30–45 м, в результате чего многие древние побережья были затоплены, а на месте крупных (перешейков образовались островные цепи [695, с. 54–65; 697, с. 4—10].

Влияние климатических изменений на первобытное хозяйство заключалось не только в том, что последнее должно было так или иначе трансформироваться, но и в том, что эти изменения создавали определенный биологический фон, характер которого обусловливал сам облик новых форм хозяйства. К сожалению, при современном уровне знаний этот биологический фон далеко не всегда удается воссоздать. Однако есть ряд любопытных гипотез, исходящих из того, что некоторые подходящие для доместикации виды возникли лишь в конце плейстоцена. Так, С. Пейн предположил, что овца появилась в результате мутации только в этот период, а выжить ей помогло вмешательство состороны человека [857, cv 381, 382]. Есть также мнение, по которому однолетние злаки представляют собой продукт мутаций и гибридизаций, вызванных потеплением в конце плейстоцена [892, с. 133–134; 1022, с. 141–143]. При весьма слабой изученности фауны и флоры плейстоцена сейчас трудно проверить, насколько эти гипотезы справедливы. Все же нельзя не отметить, что расширение ареала диких хлебных злаков как будто бы фиксируется пыльцевыми диаграммами в конце ледникового периода. В это же время завершился процесс образования лесса, лессовые области окончательно локализовались, став одним из наиболее перспективных для примитивного земледелия районов (недаром именно с ними связано развитие таких важнейших раннеземледельческих культур, как яншао в Восточной Азии и культура линейно-ленточной керамики в Европе).

Все отмеченное выше заставляет видеть в переходе от плейстоцена к голоцену важный рубеж, который был отмечен сложением существенных биологических предпосылок для перехода к производящему хозяйству.

Передняя Азия

Передняя Азия справедливо считается одним из главных очагов происхождения скотоводства. До сих пор здесь водятся дикие козы, овцы, свиньи, а в прошлом водился первобытный бык (тур). Для понимания процесса доместикации необходимо остановиться на вопросах систематики и некоторых биологических особенностях этих животных.

Известные сейчас науке дикие козы представлены несколькими видами: безоаровые козы (Capra hircus aegagrus), винторогие козы (C.falconeri), ископаемый козел (C.prisca Adametz-Niezabidowski), несколько видов каменных коз (С. ibex, C.caucasica, C.cylindricornis, C.sibirica и дp.), а также одичавшие популяции, встречающиеся и некоторых изолированных районах материковой Европы (Юра) и на островах Средиземноморья (Северные Спорады) (C.dorcas). В свое время Л. Адамец считал, что первые три вида дали домашних потомков [7, с. 40–45]. Позже был поставлен вопрос о том, что домашние козы типа prisca могли произойти и от безоаровых коз [93, с. 110]. В современной науке наибольшее распространение получил взгляд, согласно которому основным диким предком домашней популяции были безоаровые козы [897, с. 130; 1057, с. 130; 563, II, с. 224 и сл, 649, с. 50]. Винторогие козы если и были приручены, то под влиянием уже существующего козоводства [563, II, с. 284–286; 706, с. 149–158]. С помощью цитогенетики удалось выявить сходство кариотипов домашних коз и диких каменных коз (2N = 60), а от их скрещивания было получено плодовитое потомство [641, с. 176]. Это не позволяет полностью отрицать какую бы то ни было роль каменных коз в развитии домашней популяции, по крайней мере в образовании новых пород. Однако до сих пор никаких свидетельств доместикации каменных коз обнаружить не удалось. И ныне сохраняется мнение о происхождении домашних коз Юго-Восточной Европы от C.prisca [779, с. 233], но доводы его — сторонников пока что малоубедительны.

Области обитания азиатских муфлонов, безоаровых коз и каменных коз:

1 — ареал азиатского муфлона; 2 — ареал безоаровой козы; 3 — ареал каменной козы

Безоаровые козы в настоящее время обитают на обширной территории от островов Эгейского моря до западных отрогов Гималаев. Это типичные жители скалистых ландшафтов. Они превосходно чувствуют себя и в высокогорьях (до высоты 2500 м над уровнем моря), и у подножия гор, как, например, в Больших Балханах. Безоаровые козы экологически более пластичны, чем другие виды диких коз, и обладают способностью к значительному расселению. Решающим в выборе ими места обитания является наличие крутых обрывистых скал и ущелий; важное значение имеет и близость леса, хотя они прекрасно уживаются и в безлесных районах. Сезонность обитания не везде выражена достаточно четко. Вместе с тем в Передней Азии удалось установить, что зимой все половозрастные группы пасутся в одних и тех же стадах на высотах 600–900 м, весной взрослые самцы уходят вверх в горы, а самки с козлятами, напротив, спускаются ниже. До поздней осени самцы и самки с детенышами обитают врозь. В настоящее время чаще всего встречаются небольшие группы этих животных по 7—10 голов, а также пары и индивидуальные особи, но еще в XIX в. в Копет-Даге встречались стада по 90 голов, а в Малой Азии — и по 100 голов. В спокойной обстановке козы движутся шагом, а от опасности уходят, с легкостью вскарабкиваясь на труднодоступные крутые скалы и утесы. Напротив, на ровной местности они легко становятся добычей хищников, так как быстро бежать не могут. Питание диких коз составляют главным образом травы, листва и молодые побеги [303, с. 412–416; 637, с. 337–339].

В осторожности и сообразительности безоаровые козы значительно уступают другим представителям вида. Эта особенность могла сыграть известную роль в процессе доместикации, так как сообразительность является отрицательным качеством домашних животных. Поэтому, как показывают исследования, со степенью доместикации вес мозга уменьшается [908, с. 127–132]. В Леванте сейчас безоаровых коз пет. Здесь их сменяют каменные козы (C.ibex), ареал которых локализуется в основном в Аравии и Палестине, но на севере достигает Северной Сирии [637, с. 330–335].

До недавнего времени вопрос о диких предках домашней овцы и даже о систематике диких овец вызывал бурные дискуссии. Однако в последние годы, благодаря развитию цитогенетики, удалось убедительно показать справедливость выдвинутого когда-то Л. Адамецом [7, с. 36–39] разделения диких овец Старого Света на следующие основные виды: европейские (Ovis musimon) и азиатские (O.orientalis) муфлоны, уриалы (O.vignei), архары и аргали (O.ammon) [79, с. 76, 78]. Однако в от личие от Л. Адамеца цитогенетики пришли к выводу, что не все эти виды, а лишь муфлоны стали родоначальниками домашней популяции [79, с. 77]. Был окончательно решен и вопрос о роли гривистых баранов Северной Африки (Ammotragus lervia) в доместикации овцы, роли, которая некоторыми авторами необоснованно преувеличивалась. Обследование показало несходство кариотипов, гривистых баранов (2N=58) и домашних овец (2N=54) [926, с. 183], а попытка их скрещивания оказалась абсолютно безуспешной [641, с. 176].

Сейчас европейские муфлоны сохраняются лишь на о-ве Сардиния и на Корсике. Небольшая популяция азиатских муфлонов обитает в Малой Азии, но их основной ареал располагается в Восточном Ираке, Западном Иране, Южном Закавказье и Южном Прикаслии. По приведенному выше мнению С. Пейна, овца как вид появилась лишь в позднем плейстоцене в какой-то узкой области Передней Азии в результате мутации группы козлообразных и выжила лишь благодаря вмешательству человека [857, с. 369–382]. С этим трудно согласиться. Во-первых, по утверждению зоологов, различия между козами и овцами настолько значительны, что они не могли образоваться в столь короткий срок [515, с. 303]. Во-вторых, как показывают археологические данные, в некоторых местах овцы были обычной добычей охотников доскотоводческого периода.

Современные азиатские муфлоны — звери горных ландшафтов, но так было не всегда. Как указывал еще Н. А. Северцев, а вслед за ним и В. И. Цалкин, крутые склоны и скалы служат диким — баранам лишь убежищем от врагов. Их далекие предки предпочитали обширные открытые пастбища и были позднее, оттеснены в горы домашним скотом [348, с. 283]. Последние исследования в Передней Азии все больше подтверждают эту идею, свидетельствуя о широком расселении овец в степях далеко за пределами их современного ареала в раннем голоцене. Сейчас азиатские муфлоны обитают на высоте 100—3000 м над уровнем моря. Они и ныне в отличие от коз предпочитают плато, пологие склоны, закругленные вершины, но не избегают также, ущелий и глухих оврагов, которые служат им местом отдыха. При преследовании они больше рассчитывают на быстроту ног, чем на способность вскарабкиваться на склоны. В большинстве районов сезонные дальние миграции отсутствуют или выражены слабо. Перемещение животных обычно совершается в вертикальном направлении: летом — в горы, зимой — в предгорья. Однако в ряде районов были зафиксированы их значительные миграции. Так, овцы Закавказья зимой внедряются глубоко на территорию Ирана и Турции, а на лето возвращаются назад. Впрочем, гораздо более характерны для миграционного цикла диких баранов различия в направлении движения животных разных половозрастных категорий. В конце осени и зимой самцы и самки обитают на одних и тех же высотах, образуя стада, достигающие 100–200 голов. Весной стада распадаются: взрослые бараны поднимаются высоко в горы, а самки с детенышами и частью молодняка, напротив, спускаются в более низменные районы. Поэтому летом те и другие пасутся мелкими группами по 5—20 голов. В пределах особенно удобных территорий овцы предпочитают малоподвижную жизнь и пользуются постоянными тропами. Главной пищей им служат травы, причем в особенности они любят злаки. Пойманные в молодом возрасте, дикие овцы легко приручаются [348, с. 283, 284; 303, с. 504–516; 637, с. 340–343].

В прошлом специалисты выделяли два основных вида диких предков крупного рогатого скота: дикий евро-африканский тур (Bos primigenius) и найденный лишь в плейстоценовых отложениях Индии азиатский (индийский) бык (Bos nomadicus) [7, с. 8—23]. В настоящее время считается, что у крупного рогатого скота был один дикий видовой предок В. primigenius, который включал ряд подвидов: европейский В.р. primigenius Bojanus, азиатский В.р. nomadicus Falconer et Cautley, североафриканский B.p.opisthonomus Pomel и камбоджийский B.p.sauveli [1056, c. 160; 1057, c. 201; 563, I, c. 226; 351, c. 126]. По сути дела, это чисто географическое разделение, так как внутри подвидов наблюдается значительное разнообразие [1057, с. 207; 563, I, с. 226]. Считается, что обыкновенный крупный рогатый скот произошел от европейского и североафриканского подвидов, однако не все детали этого процесса достаточно ясны, вызывая споры, касающиеся в особенности роли африканской разновидности [ср. 7, с. 12, 13; 429, с. 106; 563, I, с. 235–241]. От В.р. nomadicus происходит индийский горбатый скот, зебу.

Области обитания кабанов и туров:

1 — ареал кабанов; 2 — ареал туров (прерывистой линией обозначены малоизученные районы)

Тур теперь полностью вымер. В древности он обитал от Тихого до Атлантического океана, от северной тундры до Индии и Северной Африки. Трудно что-либо точно сказать о его повадках и особенностях обитания. По всей видимости, тур предпочитал увлажненные участки степей и открытых лиственных лесов с умеренным и теплым климатом. Вместе с тем его широкое распространение говорит о способности приспосабливаться к весьма различной природной обстановке. Так, родоначальником зебу стал пустынный подвид тура, хорошо переносивший сухой жаркий климат и живший, по мнению Г. Эпштейна, на окраинах (пустынь Гельманд, Лут и Большой Солончаковой [563, I, с. 518]. Летом туры питались травой, молодыми побегами и листьями, осенью большую роль в их, питании играли желуди, а зимой им приходилось довольствоваться сухими ветвями и листвой. Тур представлял собой сильного, быстрого и свирепого зверя, и приручить его было довольно сложно [303, с. 600–616].

Точная систематика диких свиней до сих пор не выработана. В прошлом наблюдалась тенденция выделять несколько видов этих животных. Л. Адамец называл три вида: северо- и центральноевропейский (Sus scrofa ferns), средиземноморский (S. mediterraneus) и азиатский вид Южной и Восточной Азии (S. vittatus), [7, с. 45–48]. Г. П. Адлерберг объединял европейских, средиземноморских и восточноазиатских свиней в один вид (Sus scrofa), выделяя внутри него ряд подвидов. Он считал, что дикие свиньи Южной Азии относятся к особым видам: S.cristatus и S.vittatus [8, с. 202–206]. Подобным же образом Ф. Цейнер еще недавно выделял в особый вид Sus scrofa с подвидами S.s. scrofa (кабаны Северной Европы), S.s. meridionalis (средиземноморский подвид, включающий также и североафриканского S.s. barbarus) и S.s. attila (евро-азиатские кабаны), а также вслед за Г. П. Адлербергом он группировал свиней Юго-Восточной Азии в два особых вида. По мнению Ф. Цейнера, европейские домашние свиньи произошли от S. scrofa, а китайские от S.vittatus [1057, с. 256]. Сейчас считается, что все современные дикие свиньи относятся к одному виду S. scrofa, который делится на ряд подвидов [897, с. 139; 563, II, с. 316]. Так, Г. Эпштейн выделяет следующие подвиды: свиньи Юго-Восточной Азии (S.s.vittatus и S.s. cristatus), Центральной Европы (S.s.scrofa), Северной Африки (S.s.barbarus) и Северо-Восточной Африки (S.s. sennaarensis) [563, II, 316]. Впрочем, общепринятой внутривидовой систематики до сих пор нет.

Дикие свиньи ныне широко распространены от Атлантического океана до Тихого и обитают в самых разнообразных природных условиях. Они населяют долины и дельты больших и малых рек, приморские низменности, леса, горы вплоть до альпийской зоны. В определенные сезоны они не избегают и пустынных ландшафтов. Все же, где бы они ни обитали, они всегда держатся вблизи сырых болотистых мест, у водоемов. Для укрытия свиньи используют кустарники, заросли камыша, молодую поросль хвойного леса. В горах они придерживаются лесной зоны. В случае опасности животные мчатся напролом и свободно проходят там, где не только человеку, но и собаке пройти невозможно. В горных районах жизнь свиней отличается сезонностью. Лето они проводят в нижнем поясе леса, зимой часть популяции (молодые и холостые самцы) поднимается высоко в горы. В конце лета — осенью кабаны концентрируются в рощах диких фруктовых и ореховоплодных деревьев. Кабаны — всеядные животные, однако они предпочитают травянистые растения (злаки и др.), которые составляют их основную пищу весной — в начале лета. Дикие свиньи держатся, как правило, небольшими группами, редко превышающими 10–20 голов [303, с. 74–96; 637, с. 372–376]. Свиньи Южной и Восточной Азии отличаются скороспелостью и способностью к откорму, а свиньи Европы — крупными размерами и плодовитостью [7, с. 47]. Пойманные в молодом возрасте поросята диких свиней легко становятся ручными [303, с. 96].

Так как одним из важных источников питания всех названных животных являются дикие злаки, неудивительно, что ареалы тех и других во многом совпадают. Для диких хлебных злаков границы ареалов в последние годы были установлены довольно точно [1060, с. 48–66]. Дикая однозернянка (Triticum boeoticum) в своих двух разновидностях встречается от Балкан до Палестины и гор Загроса, эммер (Tr. dicoccoides) концентрируется в Леванте, а ячмень (Hordeum spontaneum) растет от Палестины до Юго-Западного Ирана. Все эти растения тяготеют к дубово-фисташковой лесостепи, однако местами заходят глубоко в степи, что особенно характерно для засухоустойчивого ячменя. В этих же районах локализуется первичный ареал диких бобовых, которые наряду со злаками составили тот биологический фонд, который лег в основу древнейшего земледелия [1061, с. 887–893]. Совпадение областей обитания диких сородичей домашних животных и культурных растений во многом объясняет то, почему производящее хозяйство возникло в Передней Азии как комплексное, сочетающее в себе земледелие и скотоводство.

Данные о современном расположении растительных зон имеют лишь относительную ценность для изучения процесса перехода к производящему хозяйству, так как начиная с конца плейстоцена их границы колебались как в связи с климатическими изменениями, так и в связи с деятельностью человека [691, с. 21–25]. Поэтому огромное значение имеет вопрос о реконструкции природной обстановки конца плейстоцена — начала голоцена. К сожалению, данных для изучения древнего климата в Передней Азии еще немного, и они зачастую трактуются по-разному. Все же сопоставление результатов, полученных разными методами независимо друг от друга (изучение морских и озерных отложений, атмосферных данных, пыльцевых диаграмм, микрофауны и т. д.), позволяет представить общую картину изменений природных условий в конце плейстоцена и в раннем и среднем голоцене (обзорные работы см. [372; 1049; 570; 468, с. 547–551; 513; 1052; 840]).

Теперь можно считать окончательно установленным, что примерно с XIV (XIII) тысячелетия до н. э. наблюдался длительный период потепления. Если в начале этого периода среднегодовая температура в Передней Азии была на 5–7° ниже современной [570, с. 557; 840, с. 12], то 10 (9) тыс. лет назад она достигла современного уровня, а 6,5 (6) тыс. лет назад она превысила его на 3° [513, с. 320; 840, с. 19]. Аналогичная последовательность отмечается и при изучении уровня влажности с той лишь разницей, что изменения влажности следовали за температурными изменениями с некоторым отставанием (в несколько сотен или тысяч лет?) [840, с. 15, 16]. Процесс потепления не был непрерывным. Временами он сменялся относительно короткими периодами похолодания, которые, правда, не были столь резко выражены, как в Европе, и поэтому фиксируются не во всех районах Передней Азии. Лучше всего сейчас известно похолодание, наступившее в позднем дриасе в X (IX) тысячелетии до н. э. В это время в Анатолии наблюдалось короткое наступление ледника [798, с. 222], а в Палестине и Южном Прикаспии проходила очередная регрессия [786, с. 391–399; 983, с. 40]. Пыльцевая диаграмма из пещеры Шанидар тоже свидетельствует о более холодном и влажном климате в этот период [947, с. 736]. Изучение микрофауны — с некоторых памятников Палестины, а также пыльцевой анализ, проведенный в пустыне Негев, показывают, что по крайней мере частично натуфийцы жили в период, более влажный, чем сейчас [983, с. 36, 39]. Наконец, данные, собранные У Нютцелем, также подтверждают, что в X (IX) тысячелетии до н. э. в Передней Азии наблюдалось временное похолодание, хотя количество осадков продолжало расти [840, с. 13–17].

В соответствии с климатическими колебаниями изменялись и границы природных зон. Холодные степи позднего ледникового периода во многих районах в конце плейстоцена начали сменяться теплой саванной, за которой следовала дубово-фисташковая лесостепь, а в некоторых более гумидных областях, где в вюрме сохранялись островки леса, наблюдалась широкая экспансия древесной растительности. Исходя из того что ареал диких видов пшениц и ячменя тяготеет к поясу дубово-фисташковой лесостепи, некоторые специалисты не без основания предполагают, что накануне периода потепления заросли диких хлебных злаков жались к узким полоскам леса и на большей территории Передней Азии отсутствовали [1051, с. 44, 45; 468, с. 550, 551; 578, с. 274; 372, с. 32]. Действительно, изучение имеющихся пыльцевых диаграмм, за редкими исключениями, позволяет проследить колебания в количестве пыльцы злаков, и в частности хлебных злаков, соответствующие климатическим колебаниям [1049, рис. 3; 833, рис. 3; 673, с. 267–273; 1052, с. 106–112, 124–128]. Лишь с началом потепления хлебные злаки и бобовые становились обычным компонентом предгорных и горных биоценозов. Тогда-то они и привлекли внимание человека, и роль их в первобытном хозяйстве с этих пор прогрессивно возрастала. Ясно, что в этих условиях колебания климата в аллереде, позднем дриасе и пребореале не могли не сказаться на хозяйственной деятельности человека, так как временное наступление более продолжительных сухих периодов летом [1052, с. 140] так или иначе отражалось на развитии диких хлебных злаков и бобовых, и их урожайность, по-видимому, не всегда оправдывала ожидания людей. Вряд ли стоит доказывать, что это явление могло сыграть не последнюю роль в становлении древнего земледелия (подробнее см. [372, с. 32, 33]).

Колебания климата в меньшей степени сказались на расселении животных, которые в целом обладают большей экологи ческой пластичностью, чем растения. Поэтому неудивительно, что фауна позднего плейстоцена Передней Азии уже имела современный характер. Все же трудно представить себе, что границы районов обитания различных животных совершенно не менялись. В этом смысле кажется показательным факт широкого распространения охоты на газель в мезолите, что соответствовало общему потеплению климата [594, с. 149–154; 570, с. 554; 412, с. 364]. Ареал безоаровых коз и азиатских муфлонов; был в мезолите шире, чем сейчас. Первые обитали не только в Северном, но и в Южном Загросе, а также проникали в Левант до Палестины, хотя, правда, в самой Палестине они встречались крайне редко. В Леванте ареал безоаровых коз накладывался на ареал каменных коз. По мнению — специалистов, наиболее вероятное объяснение этому следует искать в различиях в повадках этих животных, занимавших разные экологические ниши в пределах единой географической зоны [1057, с. 131; 857, с. 373]. Центром концентрации азиатских муфлонов, как и ныне, являлся Северный Загрос. Кроме того, они встречались в степях Северной Сирии и даже достигали Палестины, хотя и в весьма малых количествах [544, с. 80, 81; 500а, с. 272, 273]. Теперь можно ставить вопрос и о распространении безоаровых коз и азиатских муфлонов в каменном веке до Гиндукуша, где их останки известны с позднего плейстоцена [864, с. 73]. Палеолит и мезолит Анатолии, к сожалению, остаются практически неизученными, фаунистических данных оттуда нет, и сказать что-либо об обитании там коз и овец в эти периоды сейчас невозможно.

Тур был постоянным объектом охоты мезолитического населения во всех степных и полустепных районах Передней Азии, однако сколько-нибудь важное значение в снабжении населения пищей он имел лишь в Северной Сирии и, видимо, в Анатолии, судя по его большой роли в охоте ранненеолитического населения последней. Расселение кабанов в каменном веке вряд ли существенно отличалось от современного. Большой интерес представляют собой находки эквидов в Леванте и Сирии, где в отличие от Загроса и Анатолии встречались не только онагры, но и какие-то другие виды. В свое время Д. Бейт определила в пещерах Г. Кармел лошадь, близкую лошади Пржевальского, а Р. Вофрей нашел нечто напоминающее зебру Северной Африки (об этом см. [983, с. 25]). Недавно в Ябруде У. Леману также удалось обнаружить останки каких-то эквидов, отличающихся от ослов, однако они были надежно зафиксированы лишь в палеолитических слоях [751, с. 185]. В 60—70-е годы в Северной Палестине и Сирии на нескольких мезолитических и ранненеолитических памятниках разными специалистами были определены кости дикого осла (Equus asinus) [541, с. 73; 542, с. 273–289; 751, с. 185, 186; 749, с. 75], который, как считалось ранее, обитал только в Африке. По мнению П. Дюкоса, его ареал в древности располагался на равнинах между Алеппо и Пальмирой и между горами Палестины и равнинами Джезира. Установив, что Передняя Азия входила в зону обитания диких ослов, П. Дюкос не без основания предполагает, что в бронзовом веке в Месопотамии люди использовали в транспортных целях не онагров, а одомашненных ослов [542, с. 287, 288; 544, с. 77–79] (кстати, эту идею в свое время высказал еще А. А. Браунер. См. [46, с. 126]).

Памятники конца верхнего палеолита, мезолита и неолита Передней Азии, Кавказа, Средней Азии и Афганистана

В конце верхнего палеолита и в мезолите в пределах зоны, где складывались природные предпосылки для перехода к производящему хозяйству, археологические исследования последних лет позволяют выделить несколько культурно-исторических областей, к важнейшим из которых относятся горы Загроса, Юго-Восточная Анатолия и Северная Сирия, а также Палестина. В горах Загроса — в период позднего плейстоцена обитали охотники и собиратели культуры зарзи [445, с. 155–157; 668, с. 159; 943, с. 8]. Они вели подвижное сезонное хозяйство с использованием различных экологических ниш, о чем свидетельствует характер их расселения, связанного как с базовыми лагерями (пещеры, скальные навесы), так и с временными стоянками (открытые местонахождения). Они охотились главным образом на безоаровых коз и муфлонов, благородных оленей, диких свиней и местами на онагров. Можно предполагать, что в этот период рос интерес к собирательству диких хлебных злаков. У носителей культуры зарзи уже имелись домашние собаки [978, с. 96–140]. Существенные сдвиги в хозяйственной деятельности наступили в последующее время — в XI–X (X–IX) тысячелетиях до н. э., когда сезонные передвижения населения стали более правильными и регулярными, о чем говорят остатки жилищ-полуземлянок и хозяйственных ям на временных открытых поселениях.

Новый образ жизни, несомненно, базировался на более интенсивном использовании окружающих природных ресурсов, одним из важнейших направлений которого стало усложненное собирательство дикорастущих хлебных злаков и бобовых, на что указывает рост количества жатвенных и терочных орудий, а также некоторые палинологические данные [945, с. 182–192; 753, с. 143–147]. Другим важным видом хозяйства стала — специализированная охота на безоаровых коз и муфлонов, которая создала предпосылки для их доместикации. Древнейшие следы последней обычно видят в материалах со стоянки Зави Чеми Шанидар, где, по мнению их исследователя Д. Перкинса, уже имелись домашние овцы [861, с. 565; 865, с. 279]. Основанием для такого утверждения послужило то, что здесь со временем наблюдался относительный рост количества овец, а среди них отмечалась тенденция к преобладанию молодняка (до 50 % всех костей и верхнем слое). Вывод о доместикации был как будто бы подтвержден и с помощью микроструктурного анализа [538, с. 280, 281]. Все же его нельзя считать окончательно обоснованным. Не раз отмечалось, что приводимые Д. Перкинсом статистические данные неравноценны, а их интерпретация допускает неоднозначное толкование [353, с. 50, 51; 435, с. 73; 544, с. 82]. Небезгрешны, по признанию самого Д. Перкинса, и микроструктурные определения [865, с. 282] (см. также [497, с. 143]). Поэтому вопрос о доместикации овец в Зави Чеми Шанидар остается открытым. Столь же сложно интерпретировать скудные и фрагментарные материалы стоянки Карим Шахир, изучение которых не позволяет с уверенностью говорить о доместикации коз и овец [667, с. 143; 442, с. 71]. Более достоверны данные об одомашнивании коз в Асиабе, где Ш. Бекени удалось обнаружить слабые морфологические указания на это. Там же фиксируется огромное преобладание костей взрослых самцов, что, по мнению исследователя, тоже свидетельствует о процессе одомашнивания [435, с. 71–73]. Стоянка Асиаб относится к позднему мезолиту и может датироваться IX (VIII) тысячелетием до н. э.

Надо сказать, что в настоящее время памятники Загроса дают достаточно материала для окончательного выяснения вопроса о том, насколько данные о половозрастном соотношении добытых охотниками животных могут служить для установления процесса доместикации. Выше уже указывалось на особенности сезонных передвижений диких коз и овец, взрослые самки и самцы которых лишь в зимний период пасутся вместе, а в остальное время обитают на разных высотах. С учетом этого явления становится легко объяснимым, почему в Зави Чеми Шанидар (высота 426 м над уровнем моря) фиксируется большое количество молодняка, тогда как в Палегавре (965 м над уровнем моря) преобладают взрослые особи, а в Асиабе (1372 м над уровнем моря) подавляющее большинство костей принадлежит взрослым самцам. Дело в том, что Зави Чеми Шанидар располагается много ниже, а Палегавра и Асиаб — выше районов зимних пастбищ этих животных. К сожалению, сезон заселения Палегавры по археологическим материалам окончательно пока что не установлен. Правда, предполагается, что люди обитали там не в зимнее время года. Однако для Асиаба получены данные о том, что он заселялся между февралем и апрелем и много реже между августом и апрелем [433, с. 125]. Следовательно, охота на коз здесь велась главным образом весной, а поэтому не случайно основной жертвой охотников становились взрослые козлы. Что же касается стоянки Зави Чеми Шанидар, то, по мнению исследователей, она обживалась также лишь в теплое время года [946, с. 693], когда в ее окрестностях могли пастись только самки с молодняком. Таким образом, сейчас древней шими данными о наличии домашнего мелкого рогатого скота в Загросе могут служить только находки с Асиаба, где доместикация фиксируется по морфологическим показателям. Сходная интерпретация материалов с синхронных или более ранних памятников пока что не выходит из разряда гипотез.

В Леванте памятники конца плейстоцена изучены неравно мерно. Лучше всего они известны в южных районах, хуже — в северных. Основная их масса связана с двумя культурами: более ранней кебаранской (XVI–XI [XV–X] тысячелетия дон. э.) и более поздней натуфийской (XI–IX [X–VIII] тысячелетия до н. э.) [371; 374; 412; 983]. Тенденции развития этих культур весьма показательны, так как здесь лучше, чем где бы то ни было в Передней Азии, прослеживаются изменения образа жизни местного населения на протяжении мезолита. Уже в кебаранский период наряду с пещерами встречается масса открытых стоянок, которые, судя по развитию жилищ, постепенно приобретают все более долговременный характер. Убедительным примером длительного обитания на одном месте служит натуфийское поселение Эйнан, где встречено несколько десятков домов-полуземлянок. Однако и в натуфе такие поселения еще не были круглогодичными [747, с. 102, 103]. Их развитие отражало становление правильного сезонного хозяйства с поочередным использованием самых различных природных ресурсов [992, с. 8—26]. Как и в Загросе, все большую роль со временем начинало играть усложненное собирательство растительной пищи. Натуфийцы имели уже для этого довольно разработанный комплекс орудий, корни которого уходят в предшествующий, кебаранский период. К последнему, кроме того, относятся древнейшие прямые свидетельства собирательства диких эммера, ячменя и бобовых [839, с. 91–93]. Теперь можно с полной уверенностью говорить, что возрастание роли собирательства этих растений на протяжении кебаранекого и натуфийского периодов наряду с использованием в некоторых областях ресурсов водных резервуаров обусловило тенденцию к оседлости. Однако значение различных видов хозяйства в разных районах было неодинаковым. Изучение натуфийских памятников позволяет выделить несколько локальных вариантов, сложившихся в конкретной природной обстановке, которая обусловила хозяйственную специфику каждого из них. Не углубляясь в этот вопрос детально, следует заметить, что основу существования населения в северных районах составляла пища, связанная с водоемами и лесными ландшафтами, богатыми дичью, тогда как в более засушливых, южных областях особую роль играло собирательство дикорастущих хлебных злаков и бобовых, а также специализированная охота на отдельные виды животных. Именно на юге шло формирование комплекса жатвенных и терочных орудий, представленных там наиболее полно и в последующее время. Любопытно, что на юге (в Иудее) появились и древнейшие в Передней Азии наконечники стрел. В центральных и местами в северных районах Палестины в мезолите устраивались специализированные охоты на газелей, а к югу от Мертвого моря — на каменных коз. Казалось бы, такая обстановка благоприятствовала доместикации этих животных, однако ни те ни другие по-настоящему одомашнены никогда не были. Правда, в последние годы в литературе получило хождение мнение, согласно которому население мезолита могло приручать и пасти газелей [448, с. 12–14; 748, с. 119–124; 839, с. 91, 96; 800, с. 22]. Его сторонники обычно исходят из того, что этот вид хозяйства возник естественным образом из сопровождения стад газелей бродячими охотниками. Однако, как было показано, ни кебаранцев, ни натуфийцев, ведших правильное сезонное хозяйство (на четко очерченной территории, никак нельзя назвать бродячими охотниками. А если бы это даже было и не так, трудно представить себе мезолитических охотников, которые даже при всей своей ловкости и проворстве могли бы сколько-нибудь длительно преследовать таких пугливых и быстрых животных, как газели. В разных районах натуфийцы охотились на газелей в разные сезоны и, (возможно, разными методами, чему соответствовали и различия в половозрастном составе добытых животных. Так, в Эйнане костей молодых животных (до 1 г.) было встречено очень мало [541, с. 124], зато в Вади Фалла кости молодняка преобладали (54,7 %) [748, с. 121, 122]. Последнее иногда считают доказательством приручения газелей натуфийцами [748].

В принципе трудно оспорить положение о том, что натуфийцы кое-где могли спорадически приручать отдельных пойманных животных, которые легко привязываются к человеку, как показывают этнографические исследования [77, с. 355]. Однако ежегодные массовые убой молодняка фиксируются этнографами лишь у относительно развитых скотоводов, обладающих стадами домашних животных. В условиях Передней Азии владельцы таких стад должны были бы вести полукочевой или кочевой образ жизни, существенно отличающийся от того, который реконструируется по натуфийским и ранненеолитическим материалам. Таким образом, преобладание костей молодых газелей на некоторых натуфийеких памятниках требует иного объяснения. Мы легко находим его в записках средневекового арабского автора Усамы ибн Мункыза, который, описывая охоту на газелей, в изобилии встречавшихся в области крепости Джабара, отмечал, что «в то время, когда газели приносят детенышей, охотники выходят на конях или пешком и забирают тех детенышей, которые родились в эту ночь, в предыдущую или за две-три ночи раньше. Они собирают их, как собирают хворост или сено». По словам этого автора, порой удавалось поймать до 3 тыс. детенышей газелей за один день [328, с. 319]. Близкое объяснение дает и специально изучавший поведение газелей Д. Хенри, который отмечает, что они пасутся обычно тремя группами: 1) самки с детенышами; 2) молодые самцы; 3) взрослые самцы. Следовательно, состав добычи во многом определялся тем, с какой из этих групп охотники имели дело [646, с. 380, 381].

Пример с газелью показывает, что не всегда специализированная охота вела к доместикации. В данном случае этому препятствовали поведенческие особенности самой газели: высокая требовательность, пугливость, наличие миграционного цикла. Вообще в Палестине, бедной подходящими для доместикации животными, отсутствовала сколько-нибудь серьезная база для самостоятельного возникновения скотоводства[5]. В свое время Р. Вофрей предполагал наличие домашних коз, крупного рогатого скота и свиней в Эль-Хиаме [986, с. 215], а Д. Бейт писала о домашней собаке в пещерах Кармела [594, с. 153]. Более тщательные исследования натуфийских памятников, проведенные в последние годы, показали, что скотоводства натуфийцы еще не знали [897, с. 127; 498, с. 326–333; 541, с. 79; 983, с. 37, 38]. Сложнее обстоит дело с вопросом о наличии у них домашней собаки. Недавно в одном из погребений в Эйнане рядом с покойным был обнаружен полный скелет молодого животного, предварительно определенный как принадлежащий к роду Canis sp. [984, с. 42]. Таким образом, сейчас представляется преждевременным утверждать, что у натуфийцев собаки совсем отсутствовали.

По-иному шло развитие в Ливане, где наблюдались более гумидные условия, чем в Палестине [758, с. 125]. На протяжении всего верхнего палеолита Ливан представлял собой одну из немногих областей, где росли густые леса, предоставлявшие человеку богатую животную и растительную пищу. Любопытно, что при этом и здесь местное население кое-где занималось специализированной охотой, как показывают раскопки в Ксар Акиле, где в кебаранское время основным источником мяса служили лани и безоаровые козы (83 % всех костей) [670, с. 4—62]. Никаких свидетельств зарождения производящего хозяйства в мезолите Ливана не найдено.

К позднемезолитическому и ранненеолитическому времени в Северной Сирии относится несколько памятников. Один из них, Мурейбит (конец X–IX) [IX–VIII] тысячелетие до и. э. [761, с. 265–282; 800, с. 42–48], представляет собой искусственный холм, образованный из остатков сменявших друг друга поселений. Эти поселения состояли из прочных домов из камня и глины, что свидетельствует о долговременности обитания. Жители Мурейбита были потомками пришедших сюда с юга натуфийцев. Они занимались охотой, собирательством и в очень малой степени рыболовством. Охота имела специализированный характер. В ранний период жители добывали главным образом диких ослов и в несколько меньшей степени газелей и ланей. В поздний период значение охоты на ослов усилилось, чаще стали охотиться на тура, тогда как роль газели и лани резко упала. Отмечая параллельное усовершенствование охотничьего инвентаря, П. Дюко-с «не без основания предполагает, что в поздний период устраивались более крупные и более успешные коллективные охоты. Кроме указанных животных охотники изредка добывали благородного оленя, муфлона, кабана и некоторых более мелких зверей [545, с. 193, 194; 546, с. 41, 42]. Однако не охота обусловила оседлый образ жизни. Последний не был связан и с рыболовством, роль которого была невелика. Зато возрастание со временем количества жатвенных ножей, зернотерок, ступок и пестов, наличие многочисленных ям, служивших для обжаривания зерен, значительную долю которых составляли дикие однозернянка, ячмень и бобовые [1050, с. 167–176], позволяют не только говорить об усложненном собирательстве как о ведущем направлении в хозяйстве, но и предполагать самые начатки земледелия по крайней мере на поздних этапах истории памятника.

Неподалеку от Мурейбита, на противоположном берегу Евфрата, в мезолите обитала другая группа населения, видимо также генетически связанная с натуфийцами. И здесь основу оседлого или полуоседлого существования составляли усложненное собирательство диких хлебных злаков и бобовых (возможно, и начало их выращивания), а также специализированная охота на газелей, ослов и в некоторой степени на диких коз и овец.

Рыболовство большой роли не играло: никаких остатков рыбы в мезолите не найдено [806, с. 67; 749, с. 74–76].

Фрагментарность и нечеткость сведений о процессе становления производящего хозяйства в мезолите не должны вызывать удивления. На ранних стадиях доместикации и растения и животные еще ничем не отличались от своих диких сородичей, а по характеру инвентаря невозможно разделить комплексы, связанные с усложненным собирательством и ранним земледелием, которые практически идентичны. Поэтому в ряде случаев специализированную охоту на «потенциально домашних животных» и усложненное собирательство диких видов пшеницы, ячменя и бобовых следует расценивать как примеры доместикационной активности. Надо думать, что в некоторых местах в IX (VIII) тысячелетии до н. э. земледельческо-скотоводческое хозяйство стало уже свершившимся фактом, поскольку в последующий период раннего неолита (середина IX–VIII [середина VIII–VII] тысячелетие до н. э.) то тут, то там начали появляться прямые указания на это, фиксирующиеся морфологически. Не менее показателен и долговременный характер поселений раннего неолита с их прочными глинобитными или кирпичными домами.

В Загросе известно несколько ранненеолитических поселений носителей производящего хозяйства. Наиболее древним из них является Гандж Дарех, который датируется рубежом IX–VIII (VIII–VII) тысячелетий до н. э. Прямых свидетельств земледелия здесь еще не найдено, однако о нем говорит как общий облик поселения, так и некоторые характерные черты инвентаря. По костным останкам удалось определить наличие коз, овец, туров и кабанов. По определению остеологов, в поздний период здесь появились домашние козы. Можно думать, что отпечатки следов копыт на кирпичах были сделаны именно ими [942, с. 179; 944, с. 179; 865, с. 280].

Гораздо дальше процесс доместикации зашел на таких земледельческих поселениях, как Али Кош (VIII — начало VII [VII — начало VI] тысячелетия до н. э.) и Джармо (вторая половина VIII [вторая половина VII] тысячелетия до н. э.), откуда происходят довольно представительные остеологические коллекции. Особенно интересны данные из Али Коша. Здесь уже в ранний период (Бус Мордех) коз было гораздо больше, чем овец. В последующее время отмечается множество переходных форм, постепенно происходят морфологические изменения рогов сначала козлов, потом баранов. Кроме того, поскольку равнинный ландшафт, окружающий Али Кош, мало благоприятствует обитанию диких коз и овец, то само их появление здесь, возможно, уже свидетельствует об их одомашнивании [669, с. 263; 353, с. 49–50].

В Джармо большая часть костных останков связана с домашними животными, подавляющее большинство которых составляют козы. О домашнем характере последних говорит ряд морфологических признаков. Менее ясен вопрос о наличии здесь домашних овец. В поздний период в Джармо внезапно появляются домашние свиньи, но их немного. О домашних собаках в Джармо иногда судят по отдельным маловыразительным глиняным фигуркам [897, с. 130, 131, 135, 142; 899, с. 370; 442, с. 77]. Вообще роль собак в неолитическом хозяйстве Загроса остается загадкой. В Юго-Западном Иране они появляются только в VII (VI) тысячелетии до н. э., однако в предшествующий период здесь отмечалось спорадическое поедание волков. Последнее имело место и на ранненеолитическом Гуране [669, с. 311–315]. Поэтому не лишено оснований предположение о том, что сначала волков, а потом и собак использовали порой в пищу. Однако вряд ли в этом заключалось основное назначение собак. Пока что трудно судить о том, сыграли ли они какую-нибудь роль в процессе становления скотоводства. Во второй половине IX–VIII (второй половине VIII–VII) тысячелетиях до н. э. производящее хозяйство возникло и в Анатолии. Процесс его становления прослежен на поселении Чайоню-Тепези (рубеж IX–VIII [VIII–VII] тысячелетий до н. э.) в Юго-Восточной Турции [443, с. 1236–1239], которое имело долговременный характер, на что указывают остатки прочных наземных домов. Интересно, что в ранний период единственным бесспорно домашним животным здесь была собака [738, с. 44–58], тогда как остальные виды фауны сохраняли дикий облик.

Вместе с тем наличие культурных растений в ранних слоях позволяет считать Чайоню земледельческим поселением е самого начала [444, с. 571]. Первые его обитатели активно охотились на туров и оленей и в гораздо меньшей степени на коз и овец. Напротив, в поздний период основную мясную пищу им давали козы и овцы, многие из которых уже были домашними. По мнению исследователей, в Чайоню отсутствуют переходные формы от дикой овцы к домашней [444, с. 571]. Возможно, что по крайней мере частично домашние животные были приведены с востока, откуда — сюда проникли и некоторые предметы материальной культуры. Наличие домашних свиней в Чайоню проблематично [444, с. 571; 865, с. 280].

На юге Центральной Анатолии в VIII (VII) тысячелетии до н. э. известно несколько поселений — с глинобитной архитектурой, объединяемых в единую анатолийокую докерамичеекую общность [855, с. 191–194]. Это — Ашикли Гуюк [971, с. 139–162], Кан Хасан III [586, с. 181–190], Субердэ [427, с. 30–32; 428, с. 32, 33; 867, с… 97—106] и докерамический Хаджилар [799]. Они несколько различались обликом хозяйства, связанного с особенностями адаптации в разных природных условиях, а также с возрастом поселков и степенью их изученности. Хозяйственная база их в целом известна слабо. Растительные остатки, более или менее полно представленные лишь в Хаджиларе и Кан Хасане III, позволяют говорить о земледелии. Остеологические материалы детально изучены только в Субердэ, где основная масса фауны представлена козами и овцами, а кабаны, туры, олени, лани и другие животные встречаются гораздо реже. Д. Перкинс и П. Дейли признали всех этих животных, кроме собаки, дикими [867, с. 102–104]. Однако другие исследователи оспаривают этот вывод, против которого говорят как чисто зоологические соображения, так и облик самого поселения, который плохо вяжется с предполагаемой охотничье-собирательской экономикой [497, с. 148; 855, с. 193]. Еще хуже изучена фауна других поселений. На всех них встречаются кости туров, кабанов, коз, овец, оленей, ланей, хотя и в разном соотношении. Все же козы и овцы, как правило, преобладают над другими видами, причем овец встречается заметно больше, чем коз. На Кан Хасане III доминировала охота на тура, а в Субердэ также отмечается рост ее роли со временем. В Субердэ, Хаджиларе и, видимо, в Кан Хаса-не III имелись домашние собаки.

Приведенный обзор свидетельствует об отсутствии четких данных о доместикации основных хозяйственных животных в ранненеолитической Анатолии, что не означает отсутствия здесь этих животных. Действительно, местоположение памятников, которые находятся в аллювиальных горных долинах, и большая мощность их культурного слоя, говорящая о долговременности обитания, заставляют связывать эти памятники с земледельческо-скотоводческим населением. На то же указывает и тот факт, что жители этих поселков, расположенных у рек и озер, почти полностью пренебрегали рыбой и водоплавающей птицей, что было бы удивительно для неолитического доземледельческого населения [855, с. 193, 194]. Поэтому есть веские основания предполагать, что козы и овцы, кости которых встречаются на ранненеолитических поселениях Анатолии, уже были домашними.

Дальнейшее развитие описанной культуры прослеживается в Чатал Гуюке (конец VIII — первая половина VII [конец VII — первая половина VI] тысячелетия до н. э.) [798], высокоразвитом поселении земледельцев и скотоводов. К сожалению, характер развития скотоводства здесь еще не совсем ясен. Путем предварительного анализа Ч. Рид обнаружил домашних коз, овец, крупный рогатый скот и собак [797, с. 55]. Он же впервые отметил преобладание крупного рогатого скота над другими видами, что позднее было подтверждено Д. Перкинсом, который доказал наличие здесь домашнего крупного рогатого скота с самого начала [863, с. 177–179]. Однако костей домашних кози овец в ранних слоях Д. Перкинс не нашел. По-видимому, это связано с малочисленностью данных в целом, поскольку ранние слои были вскрыты на весьма незначительной площади. Трудно представить, что жители Чатал Гуюка в ранний период не имели овец и коз. Во-первых, как было показано выше, более чем вероятно, что последних знали в Анатолии в предшествующий период; во-вторых, вряд ли со сложностями доместикации тура могли справиться люди, незнакомые со скотоводством; в-третьих, в средних слоях Чатал Гуюка были встречены остатки тканей скорее животного, чем растительного происхождения [466, с. 169, 170; 800, с. 105]. Однако эффективное использование шерсти овец возможно только на относительно высокой стадии доместикации. Есть в Чатал Гуюке и другое важное свидетельство использования домашних животных. Это изображение охотничьей собаки, происходящее из дома одного из поздних слоев [798, с. 170].

Ранний неолит Леванта представлен двумя археологическими культурами. Памятники докерамического неолита А локализуются в Палестине и датируются IX — началом VIII (VIII — началом VII) тысячелетия до н. э. Их население генетически связано с местными натуфийцами. Докерамический неолит В является продуктом развития северных натуфийцев в Сирии. В VIII (VII) тысячелетии до н. э. происходит проникновение его носителей на юг, в Палестину, где в результате синтеза культур местного и пришлого населения возникает своеобразный вариант докерамического неолита В [800, с. 49–67].

Начало раннего неолита в Палестине было ознаменовано важными изменениями в экологической обстановке. Конец влажного позднедриасового времени и наступление пребореального и бореального периодов в IX–VIII (VIII–VII) тысячелетиях до н. э. привели к тому, что в ряде наиболее засушливых районов стало невозможным ведение полуоседлого собирательского хозяйства. Так, количество поселений в пустыне Негев резко уменьшилось, причем в VIII (VII) тысячелетии до н. э. здесь встречались лишь временные лагеря неолитических охотников [780, c. 1240]. То же произошло и в Иудейской пустыне, развитие которой в неолите начало отставать от других, более прогрессивных, областей [987, с. 13, 14]. Наоборот, в ряде центров, лежащих в несколько более благоприятных условиях, таких, как Бейда и Иерихон, в IX (VIII) тысячелетии до н. э. совершился переход к земледелию, возникли крупные долговременные поселения с прочной архитектурой.

Менее ясен вопрос о доместикации животных. Предположение Д. Перкинса о доместикации коз в Бенде имеет весьма шаткие основания, так как здесь не удалось отделить кости каменных коз от безоаровых, что значительно снижает ценность приводимой этим ученым статистики [862, с. 66, 67; 865, с. 280]. Мнение П. Дюкоса о наличии домашних коз в Эль-Хиаме было пересмотрено им самим, ибо оно плохо согласуется с данными предшествующего и последующего периодов [540, с. 395, 396; 541, с. 134, 135; 544, с. 82]. Кроме того, материалы Эль-Хиама, среди которых на 318 костей мелких копытных приходится лишь 28 костей безоаровых коз без каких-либо морфологических признаков доместикации, делают мнение о местном одомашнивании весьма проблематичным. Действительно, почти полное безразличие, которое проявляли охотники Палестины к безоаровым козам, вызванное малой распространенностью здесь последних, заставляет скептически относиться к идее местной доместикации этих животных. В период докерамического неолита В на поселениях Палестины количество безоаровых коз резко возрастает [541, с. 85; 748, с. 123], а в Иерихоне появляются уже бесспорно домашние козы [1054, с. 74, 75; 500, с. 50]. Так как в это время местная культура испытывала сильное влияние с севера, откуда сюда проникла, в частности, культурная однозернянка [672, с. 358], то и появление домашних коз следует связывать с тем же процессом. С севера в Палестину в конце VIII (VII) тысячелетия до н. э. попали и домашние овцы. Определение П. Дюкосом небольшого количества костей диких овец в натуфийском Эйнане и раннем неолите Вади Фаллы [541, с. 73, 76] требует проверки, поскольку более поздние работы в Вади Фалле показали, что там были не овцы, а козы [748, с. 121]. Отсутствие костей овец на многих других памятниках мезолита и раннего неолита тоже заставляет критически отнестись к выводам П. Дюкоса. Поэтому многочисленные кости овец (21,1 % всех костей), найденные в Мунхатте [541,с.85], можно объяснить только появлением домашних животных с севера.

Дискуссионен вопрос о доместикации тура в Палестине, при чем разногласия между учеными вызваны различным подходом к критериям оценки нижнего предела вариабельности размеров дикого тура: исходя из более низких цифр, П. Дюкос считает туров Иерихона дикими, тогда как Г. Нобис, беря более высокие цифры, говорит об их доместикации (об этом см., например [497, с. 149]). Однако, если согласиться с Г. Нобисом [834, с. 414–415], придется признать, что домашний крупный рогатый окот появился уже у натуфийцев и разводился самыми ранними земледельцами Палестины, что не вяжется о нашими представлениями о хозяйстве этого населения, полученными при анализе археологических данных. Поэтому более приемлема идея П. Дюкоса о наличии в Палестине мелкой разновидности первобытного быка в отличие от сирийской или анатолийской, которые имели более крупные размеры [543, с. 298]. Остается присоединиться к мнению П. Дюкоса и Дж. Клаттон-Брок о том, что кости первобытных быков, найденные на памятниках раннего неолита Палестины, происходят от диких особей [541, с. 73–85; 500, с. 44–46]. Вместе с тем вряд ли можно отрицать, что попытки доместикации этих животных в указанный период, имели место. В Иерихоне 90 % костей туров принадлежит взрослым особям [500, с. 44], что, по критерию Ш. Бекени, свидетельствует о самом начальном этапе одомашнивания. Не исключено, что доместикация тура в Палестине была в какой-то степени стимулирована аналогичным процессом, протекавшим в это время в Анатолии. Дальнейшие ее этапы прослеживаются в Палестине в VII (VI) тысячелетии до н. э. на таких поселениях, как Бейсамун и Хагощрим [544, с. 83].

Не менее сложен вопрос о наличии домашних кошек и собак в Иерихоне. Если Ф. Цейнер писал о них с уверенностью [1053, с. 52–54], то Дж. Клаттон-Брок вначале обнаружить их останков не удалось. Зато она установила наличие костей арабского волка и шакала, а также множество костей лисицы. Ею найдены и кости предка домашней кошки Felis lybica, однако без каких-либо следов доместикации. Все эти материалы происходили из пищевых отбросов, что ясно указывает на поедание названных животных жителями Иерихона [499, с. 337–344]. Впоследствии Дж. Клаттон-Брок все же признала наличие домашних собак в Иерихоне. Б. Брентьес предполагает, что древние иерихонцы пасли газелей [450, с. 42]. Однако гораздо более правдоподобно, что последних добывали путем организации крупных ежегодных загонных охот.

Картина раннего скотоводства в Палестине в докерамический период В подтверждается материалами с синхронных памятников Сирии. Так, на раннеземледельческом поселении Рамад (вторая половина VIII [вторая половина VII] тысячелетия до н. э.) значительную долю животных составляли домашние козы и овцы. Более проблематично наличие здесь домашних свиней [671, с. 195; 865, с. 280]. Еще интереснее данные, полученные с поселения Букра (рубеж VIII–VII [VII–VI] тысячелетий до н. э.), расположенного в степном районе Северной Сирии. Большая часть найденных здесь фаунистических останков принадлежала туру и муфлону, кости безоаровых коз встречались реже. По определению Д. Худжера [671, с. 193, 194], слабые морфологические указания на доместикацию козы отмечаются едва ли не с самого раннего периода. Позже они становятся гораздо более четкими. Таким образом, уже первые жители Букры имели домашних коз, причем эти животные были одомашнены где-то в другом месте, так как природная обстановка в районе Букры мало подходит для обитания диких коз. Туры раннего периода представлены дикими особями, но в поздний период (в начале VII [VI] тысячелетия до н. э.) здесь появляется одомашненный крупный рогатый скот. Что касается овцы, то по костным останкам, к сожалению, не удалось установить, была она домашней или дикой. Все же есть основания полагать, что жители Букры пасли и овец. На это указывает, с одной стороны, обилие костей овец, а с другой — полное отсутствие костей газелей и почти полное — онагра (или дикого осла?), что было бы трудно объяснить, если бы жители Букры устраивали регулярные охоты, как считает А. Контенсон, видя в них «оседлых охотников» [503, с. 152–154]. Действительно, при раскопках расположенного несколько северо-западнее телля Абу Хурейра было установлено, что в сходных природных условиях население раннего неолита охотилось в первую очередь на газелей и в меньшей степени на диких ослов, муфлонов и, возможно, коз. Зато в поздний период раннего неолита здесь зафиксирована картина, в точности повторяющая ту, которая отмечалась в Букре: количество коз и овец резко возросло (с 6,2 до 70,5 % всего костного материала) ([749, с. 74, 75], что трудно связать с чем-нибудь иным, кроме как с развитием в Северной Сирии скотоводства. Жители Абу Хурейры с начала неолита (если не раньше) занимались, кроме того, и земледелием. Видимо, оно было известно и населению Букры, и лишь ограничен ные масштабы археологических работ не позволили установить здесь его следы с достаточной точностью.

Трудно не связать окончание жизни на поселении Букра с потеплением в конце бореальной — начале атлантической фаз, когда наступление более засушливых условий могло привести к упадку ряда раннеземледельческих центров, результатом чего, возможно, и стал отлив населения из Палестины [868, с. 136; 807, с. 37, 38]. Именно в этб время в некоторых местах Передней Азии возникло ирригационное земледелие, способное противостоять все более продолжительным летним засухам [643, с. 44–45]. Передвижения населения и интенсивное развитие обмена способствовали проникновению производящего хозяйства во все уголки Передней Азии. На протяжении VIII[VII] тысячелетия до н. э. и особенно VII[VI] тысячелетия до н. э. шлораспространение культурных видов за пределы областей их происхождения. О появлении домашних коз и овец в Леванте уже упоминалось. Несколько позже, в VII[VI] тысячелетии до н. э., наблюдалось проникновение крупного рогатого скота на юг и юго-восток. Сначала он появился в Северной Месопотамии [238, с. 101], а потом и в Юго-Западном Иране [669, с. 264]. Характерно, что крупный рогатый скот в отличие от коз и овец распространялся лишь по степным районам; в горы он не проникал.

Кавказ

О появлении производящего хозяйства на Кавказе до сих пор известно мало. Биологические данные как будто бы говорят о наличии здесь природных предпосылок для самостоятельного перехода к производящему хозяйству (наличие диких сородичей ряда культурных растений и домашних животных) [112, с. 227; 188, с. 103; 288, с. 43; 236, с. 76]. Однако к началу голо цена эти предпосылки сложились не на всей территории Кавказа. Так, область обитания тура охватывала лишь Южное и в некоторой степени Восточное Закавказье, безоаровые козы водились только в Южном Закавказье и в горах Большого Кавказа, а муфлонообразные бараны — в Южном Закавказье [77, с. 160, 172, 244; 222, с. 19–50]. Кроме того, само по себе наличие природных предпосылок, как уже не раз отмечалось в литературе [335, с. 48], не ведет автоматически к сложению производящего хозяйства без соответствующих предпосылок в культурно-исторической среде.

К сожалению, мезолит и неолит Закавказья изучены явно недостаточно для того, чтобы сколько-нибудь полно реконструировать процесс становления здесь земледелия и скотоводства (см., например [288, с. 41 — сл.; 212, с. 255–262; 188, с. 103; 236, с. 55–79; 335, с. 46–49]). Видимо, наиболее интересные в этом отношении памятники расположены в Армении, однако они еще мало известны, а материалы о тех из них, которые были раскопаны [288, с. 44–54], опубликованы весьма плохо и практически недоступны для исследователей, среди которых по поводу их интерпретации возникают поэтому разногласия [ср. 188, с. 103; 236, с. 65]. В несколько лучшем состоянии находится изучение памятников мезолита в Грузии и Дагестане. Сейчас достоверно установлено, что никаких следов скотоводства на этих памятниках нет. В остеологических коллекциях из Западной (пещера Квачара) и Восточной Грузии (стоянка Зуртакети) встречаются кости козьих, но все они происходят от кавказских козерогов, а не от безоаровых коз. На стоянках Центрального Кавказа кости безоаровых коз либо не фиксируются вовсе (Соеруко), либо неотличимы от костей кавказского тура (Чохская). Лучше обстоит дело с арменийским муфлоном, кости которого встречаются почти на всех этих памятниках, (за исключением дагестанских), а их географическое распределение подтверждает вывод Н. К. Верещагина о тяготении муфлона к районам Южного Закавказья [354. с. 34; 80, с. 25; 77, с. 195]. Характерно, что и в относительно полных коллекциях из более поздних комплексов Дагестана (III тысячелетие до н. э. — VIII в. н. э.) костей муфлона также обнаружено не было, зато встречались кости восточных баранов и безоаровых коз [128, -с. 287]. Таким образом, несмотря на то что в некоторых районах Кавказа в мезолите велась специализированная охота на коз/овец [166, -с. 169; 128, с. 287, 288; 77, с. 193, 195], пока что нет сколько-нибудь надежных оснований для суждения о ней как о реальной основе, на которой возникла доместикация животных и скотоводство. На некоторых памятниках Закавказья и Центрального Кавказа в мезолите и раннем неолите отмечалось формирование и развитие орудийного комплекса, свидетельствующего об усложненном собирательстве растительной пищи [187, с. 270]. Однако, к сожалению, этот путь развития населения Кавказа изучен еще крайне недостаточно. Лучше известна эволюция хозяйства мезолитических обитателей Западного Закавказья от охоты и собирательства к рыболовству [354, с. 135]. Присваивающее хозяйство, бесспорно, господствовало у потомков этого населения и в раннем неолите [244, с. ИЗ, 118; 236, с. 66]. Напротив, о хозяйстве позднего неолита с той же уверенностью судить уже нельзя. В этот период здесь внезапно появился целый комплекс орудий, связанных со сбором и обработкой растительной пищи (вкладыши жатвенных ножей, ступки, терочники и т. д.), которые, по мнению некоторых специалистов, свидетельствуют о появлении земледелия [244, с. 118; 236, с. 68, 70]. Вместе с тем местные природные условия, неблагоприятные для посева пшеницы и ячменя, и малочисленность подобных орудий заставляют оставить открытым вопрос об обстоятельствах и времени возникновения земледелия в Западном Закавказье, где, кстати, в неолите оставались незаселенными районы, экологически наиболее подходящие для становления земледелия [111, с. XIV–XV; 144, с. 234]. Я. А. Киквидзе предполагает, что в неолите здесь возделывали просо и «гоми» [144, с. 234]. Однако эта гипотеза мало правдоподобна, так как в раннеземледельческих комплексах Кавказа, откуда происходят остатки зерен, просо встречается крайне редко и повсюду вместе с пшеницей, ячменем и другими растениями f 198, с. 61 и сл.]. Отсутствие костей домашних животных в неолите Западной Грузии при наличии костей диких соответствует данным о том, что в тот период пастбищные угодья здесь были неблагоприятными (большая лесистость и т. д.) [144, с. 235]. Поэтому представляется справедливым мнение А. А. Формозова, который сомневается в земледельческом характере поздненеолитических поселений Западного Закавказья [335, с. 46, 47]. Не проще обстоит дело и с вопросом < о появлении скотоводства. Единственным памятником, расположенным к северу от Южного Кавказа, где в неолите надежно зафиксированы кости домашних животных (мелкого и крупного рогатого скота и свиней), является Каменномостская пещера [333]. Однако ее материалы допускают различную интерпретацию. Если Р. М. Мунчаев синхронизирует их с памятниками позднего неолита Западного Закавказья и считает возможным говорить о распространении скотоводства у поздненеолитического населения Кавказского Причерноморья [236, с. 70, 71], то А. А. Формозов допускает вероятность синхронизации неолитического слоя на этом памятнике энеолиту Южного Кавказа [335, с. 53], тем самым не исключая возможности заимствования скота с юга.

В Южном и Восточном Закавказье в позднем неолите и энеолите существовала относительно развитая земледельческо-скотоводческая шулавери-шомутепинская культура, которая сейчас известна в двух или, возможно, в трех вариантах [143]. Ранние носители этой культуры могли жить, по крайней мере частично, одновременно с населением позднего неолита Западного Закавказья, а ее истоки уходят в VII (VI) тысячелетие до н. э. [143, с. 169–171]. Генезис этой культуры еще не ясен. Ученые отмечают в инвентаре ее носителей некоторое сходство с более ранними неолитическими памятниками Закавказья [244, с. 113; 335, с. 50, 51], пишут о местной древней традиции строительства круглых домов [111]. И в то же время ряд характерных особенностей материальной культуры и неолитических и энеолитических памятников заставляет специалистов констатировать также и факт определенного переднеазиатского влияния [244, с. 117; 188, с. 171; 236, с. 75–79; 335, с. 52]. Как справедливо указывает Т. В. Кигурадзе, говоря о местной основе закавказского неолита — энеолита, следует учитывать и то несомненное влияние, которое оказывали на его развитие «значительные импульсы, шедшие из южных и юго-западных областей» [143, с. 172]. Г. А. Меликишвили даже предполагает наличие некоей лингвистической общности населения неолита и энеолита Закавказья и Передней Азии [795, с. 50].

Таким образом, можно утверждать, что становление производящего хозяйства в Закавказье происходило в условиях тесных контактов местного и переднеазиатского населения. Это, конечно, вовсе не означает, что земледельческо-скотоводческий комплекс в неизменном виде проник на Кавказ с юга. Последнее могло бы произойти лишь в случае широкой миграции, следов которой в Закавказье не обнаружено. По-видимому, речь может идти только об инфильтрации каких-то мелких южных групп, которые растворились в местной среде, распространяя навыки земледельческо-скотоводческого хозяйства. Широкий набор культурных растений, среди которых встречается ряд форм, неизвестных синхронным культурам Передней Азии [198, с. 42–43], свидетельствует о том, что древний местный земле дельческо-скотоводческий комплекс во всей своей полноте сложился именно в Закавказье. В этом смысле и надо понимать выделение закавказского центра как особого очага древнего производящего хозяйства, произведенное Г. Н. Лисицыной и Л. В. Прищеленко [198, с. 40 сл.], очага, который, в свою очередь, в определенные эпохи оказывал обратное влияние на переднеазиатекие культуры (появление круглых домов в халифских комплексах, хирбет-керакская культура в Палестине и т. д.). Однако это отнюдь не означает, что становление данного очага произошло совершенно самостоятельно без каких-либо контактов е Передней Азией, где и земледелие и скотоводство возникли на два тысячелетия раньше и откуда в VII–VI (VI) тысячелетиях до н. э. население постепенно двигалось на север (поселки Хаджи Фирус и Ян и к Тепе в Северо-Западном Иране) [465, с. 32–34].

Таким образом, картина становления скотоводства в Закавказье была весьма сложной. По-видимому, домашние козы и овцы, по крайней мере частично, были приведены сюда с юга. Что же касается тура, то он мог, видимо, быть одомашнен местным населением самостоятельно, однако строгих доказательств в пользу этого предположения, высказанного С. К- Межлумян (222, с. 58–60), пока что нет (351, c. 122, 123). После возникновения производящего хозяйства доместикация коз и овец, видимо, также велась в Закавказье.

На Северный Кавказ земледельческо-скотоводческий комплекс в основном проник значительно позже, чем в Закавказье [237; 332].

Прикаспий и Средняя Азия

Вопрос о возникновении производящего хозяйства в Юго-Восточном Прикаспии и других районах Средней Азии требует особого рассмотрения в связи с тем, что происходящие оттуда материалы используются порой для чересчур широких построений без достаточных на то оснований. Первый исследователь пещер Южного Прика-спия К. Кун считал, что в позднем мезолите здесь началась доместикация коз и овец, которая привела к возникновению скотоводческой экономики в раннем неолите, тогда как земледелие появилось позже [505, с. 50]. Эта идея была развита Г. Польхаузеном, утверждавшим, что местные мезолитические охотники перешли к кочевому скотоводству, сопровождая стада диких животных [879, с. 1—17]. Произвольность и тенденциозность построений Г. Польхаузена не раз отмечалась в литературе [821, с. 421, 422; 822, c. 87, 88], что позволяет не останавливаться на них подробно. Важно лишь указать, что недавние исследования в Прикаспии показали слабость основного аргумента Г. Польхаузена, который считал, что местные природные условия не благоприятствовали обитанию диких коз и овец, и связывал появление здесь этих животных со скотоводством. Раскопки в пещере Али Таппех показали, что охота на диких коз и овец велась в Южном Прикаспии по меньшей мере с XII (XI) тысячелетия до н. э. [786, с. 396, 397]. Колебания же роли различных видов животных в охоте, по этим данным, удалось связать с колебаниями уровня Каспийского моря, оказывавшими значительное воздействие на микроклимат и природное окружение и заставлявшими человека существенно видоизменять характер своей хозяйственной деятельности. Удельный вес основных объектов охоты (тюленей, газелей, коз и овец) жителей Южного Прикаопия в конце плейстоцена и начале голоцена постоянно менялся [786], причем в позднем мезолите главной добычей охотников стала газель, кости которой составляют более 70 % всех костей в соответствующих слоях пещеры Белт, тогда как на кости коз/овец в тех же слоях приходилось всего 4,1 % [505, табл. 4BJ. Приведенные цифры наглядно показывают, что ни о какой особой роли коз/овец в позднемезолитическом хозяйстве говорить не приходится. Ранний неолит пещеры Белт (сл. 8—10) известен слишком плохо, чтобы делать какие бы то ни было выводы о доместикации. Вообще следует обратить внимание на тот факт, хорошо известный специалистам, что остеологические материалы с этого памятника никогда серьезно не изучались [897, с. 127, 132; 1057, с. 133; 738, с. 57]. Выводы К. Куна об относительно «высоком» содержании костей молодых особей в слоях раннего неолита основываются на малопредставительной статистике (из 11 костей коз 3, а из 7 костей овец 1 принадлежали молодняку). Более правдоподобно наличие домашних коз/овец в период позднего неолита (сл. 1–7), когда кости этих животных преобладали. Однако и для этого периода сколько-нибудь детальные остеологические последования отсутствуют. Что же касается крупного рогатого скота и свиней, то за неимением достаточных данных судить что-либо об их доместикации пока что рискованно. Данные из пещеры Хоту [506, с. 232–246; 507, с. 174–216] еще более фрагментарны, чтобы судить по ним о тенденциях развития местного хозяйства. Столь же мало изучен вопрос о появлении земледелия в Южном Прикаспии, что во многом связано с неразработанностью методов (исследования раннего земледелия (В период раскопок К. Куна. Хронология прикаспийских пещер также не была окончательно установлена К. Куном. Последняя попытка их синхронизации, предпринятая Ч. Макберни, показывает, что производящее хозяйство возникло здесь вряд ли ранее начала VII (VI) тысячелетия до н. э. [786, табл. V]. Таким образом, имеющиеся сейчас материалы из Южного Прикаспия требуют весьма осторожного к себе отношения. Не отрицая возможности появления здесь производящего хозяйства или хотя бы отдельных его элементов в раннем неолите, хочется подчеркнуть, что окончательное выяснение этого вопроса — дело будущего.

Наиболее ранние памятники оседлоземледельческого населения на территории Средней Азии представлены джейтунской культурой второй половины VII — начала VI (второй половины VI — начала V) тысячелетий до н. э., которая локализуется в подгорной полосе Копет-Дага [29; 217]. Происхождение джейтунской культуры до сих пор остается неясным. Одно время предполагалось, что предками джейтунцев могли быть охотники и собиратели Южного Прикаепия или Туркмено-Хорасанских гор. Однако до сих пор поиски в этих направлениях ничего не дали, хотя, конечно, трудно отрицать некоторый вклад этого на селения в формирование джейтунской культуры (см. об этом [217, с. 76, 77]). Не. раз исследователи пытались обосновать наличие ее местных корней распространенностью диких видов пшеницы и ячменя, коз и овец в Туркмено-Хорасанских горах, что будто бы обусловило их доместикацию автохтонным населением [214, с. 90; 159, с. 196; 119, с. 218–225]. Слабость этих аргументов заключается в том, что сами по себе биологические предпосылки не порождают производящее хозяйство автоматически, а поиски предков джейтунцев в близлежащих горах так и не увенчались успехом. Кроме того, судя по данным биологов, ни ячмень, ни пшеница не являются исконно дикими в Северо-Восточном Иране, Средней Азии и Афганистане [1060, с. 53]. Обнаружение среди древнейших культурных растений джейтунцев мягкой и карликовой пшеницы [29, с. 64; 217, с. 79] свидетельствует о том, что их земледелие было не так уж примитивно, поскольку оба вида произошли не непосредственно от диких, а от уже культурных растений, эволюция которых наблюдалась в Передней Азии/ где они имелись в VIII–VII (VII–VI) тысячелетиях до и. э. [1060, с. 60–63; 903, с. 47; 198, с. 97].

Не менее поучительна история сложения скотоводства у джейтунцев. Изучавший остеологическую коллекцию В. И. Цалкин пришел к заключению, что на самом раннем этапе у них уже имелись по крайней мере домашние козы, а на позднем — овцы [352, II, с. 123–126]. Признаки доместикации были установлены им прежде всего по морфологическим критериям, а поэтому его выводы особенно надежны. Впрочем, не исключена возможность, что в дальнейшем удастся обнаружить кости домашних овец и на памятниках раннего периода. В поздний период, по мнению В. И. Цалкина, у джейтунцев имелся и крупный рогатый скот [352, II, с. 148]. В. И. Цалкин убедительно показал, что домашние овцы джейтунцев родственны диким овцам Передней Азии, а не местному афганскому барану [352, II, с. 135].

Таким образом, одно только изучение биологических основ производящего хозяйства позволяет установить какие-то связи джейтунцев с Передней Азией. О том же говорит и характер их материальной культуры [217, с. 64–77]. В свете отмеченного было бы естественным открытие в Северном Иране памятников, более ранних, чем джейтунская культура, и генетически с ней связанных. И действительно, в начале 70-х годов в этом направлении были сделаны некоторые шаги, давшие весьма обнадеживающие результаты. Недавние раскопки в Тепе Загех в Северном Иране показали, что движение земледельцев и скотоводов из загросского центра на северо-восток и восток, в сторону Прикаспия, к последней трети VIII (VII) тысячелетия до н. э. было уже в разгаре [827, с. 216]. Исследования в долине Гюргеыа и у южных отрогов Эльбруса расширили ареал джейтунской культуры, которая, как выяснилось, располагалась не только на территории Южной Туркмении, но и в сопредельных районах Северного Ирана [217, с. 77; 781, с. 222, 223; 800, с. 194]. Учитывая северо-западное и юго-восточное направления расселения джейтунцев в известный нам период [29, с. 22], вполне возможно предположить появление их предков с юго-запада. Предоставляется правомерным видеть этих протоджейтунцев в земледельческо-скотоводческих группах, продвигавшихся на восток по территории Северного Ирана и захватывавших по пути местных охотников и собирателей, передавая им навыки ведения производящего хозяйства. Возможно, что культура непосредственных предшественников джейтунцев представлена на западном тепе Санг-е Чаксамак, где обнаружено близкое по облику поселение, но почти без керамики [781, с. 222, 223]. Таким образом, можно предполагать переселение отдельных групп из Ирана в Южную Туркмению в начале VII (VI) тысячелетия до н. э., что и привело к возникновению там земледелия и скотоводства. Если домашних коз и овец пришельцы пригнали с собой, то тур теоретически мог быть одомашнен ими на месте, так как в неолите он еще встречался в Средней Азии [258, с. 247]. Однако известно, что охота на тура не играла сколько-нибудь существенной роли у джейтунцев. Поэтому справедливым представляется предположение В. И. Цалкина о заимствовании крупного рогатого скота из Передней Азии [352, II, с. 135]. Кроме указанных домашних животных у джейтунцев была собака [217, с. 87].

Процесс проникновения домашних животных в другие районы Средней Азии известен плохо. В Больших Балханах жили дикие козы и овцы, которые наряду с джейранами составляли основную добычу местных охотников начиная с мезолита. Однако здешние овцы имеют иной кариотип, чем азиатские муфлоны, и не могут считаться предками домашних. Кроме того, тесные контакты с южным населением и частые перемещения отдельных коллективов в южных и восточных районах Прикаспия позволяют предполагать проникновение сюда домашних животных извне. Видимо, не случайно древнейшие данные о домашних козах происходят из слоя IV (по-видимому, из верхней его части) Дам-Дам-Чещме 2. В это время, во-первых, количество костей коз (или овец) внезапно возрастает, а во-вторых, фиксируется сильное вликние с юга, которое Г. Ф. Коробкова даже склонна связывать с приходом нового населения. Любопытно, что в этом слое отмечаются параллели с ранней джейтунской культурой [208, с. 119, 123; 161, с. 22], а возможно, ом оставлен каким-то предджейтунским населением [217, с. 63]. Севернее, в Джебеле, в этот период смены населения не наблюдается, нет там и домашних коз, которые появляются позже (слои 3–4) [349, с. 220, 221].

Имея в виду указанные памятники, В. М. Массон выделяет скотоводческий путь становления производящего хозяйства. Он отмечает его сложность и длительность, избегая, однако, характеризовать его более детально [216, с. 112]. Заполняя этот пробел, надо отметить, что скотоводческий путь, о котором сейчас часто пишут, был связан либо с земледельческо-скотоводческими группами, в силу тех или иных обстоятельств оторвавшимися от своих земледельческих баз, либо с проникновением отдельных домашних животных к охотникам, рыболовам и собирателям. Но в условиях неразработанности скотоводческих методов и малочисленности стад скотоводство не могло существовать без поддержим со стороны земледелия. Поэтому так называемые преимущественно скотоводческие группы очень, быстро теряли скот и возвращались к охоте, рыболовству и собирательству. Еще скорее домашних животных, попавших к ним, съедали охотники. Именно поэтому так редки сведения о появлении домашних животных на большей части Средней Азии в VII — первой половине III (VI–III) тысячелетия до н. э.

Иная ситуация складывалась на протяжении большей части III тысячелетия до н. э., когда кости домашних животных начали появляться то тут, то там в районах, ранее занятых охотниками, рыболовами и собирателями, а также в сопредельных областях. Впервые такие находки были сделаны в Усть-Нарыме (первая четверть III [третья четверть III] тысячелетия до н. э.) в Восточном Казахстане [360, с. 6] и на развеянных поздне-кельтеминарских стоянках у от. Саксаульской (третья четверть III [конец III] тысячелетия до н. э.) в Северном Приаралье [330, с. 7, 10; 335, с. 118]. На первом памятнике были встречены кости, «возможно, домашних коз или овец», а на втором — крупного рогатого скота и овец. Хотя связь этих находок с поздним неолитом вызывает у некоторых специалистов сомнение, последние археологические исследования в Казахстане в целом подтверждают мнение А. А. Формозова о том, что к концу III (началу II) тысячелетия до н. э. скотоводство и, возможно, земледелие широко распространились в Северном Казахстане [330, с. 11]. О том же свидетельствуют многочисленные находки костей крупного рогатого скота, лошадей и реже мелкого рогатого скота в энеолите Южного Зауралья [219, с. 122] и аналогичные открытия на поселениях лесостепной полосы Западной Сибири в эпоху ранней бронзы [230, с. 66; 174, с. 107–109]. Выводы Г. Н. Матюшина о возникновении скотоводства на Южном Урале в неолите в бореале или начале атлантического периода [220, с. 92] резко расходятся с материалами со всех сопредельных территорий и требуют проверки. Полное отсутствие на названных выше памятниках свидетельств о синхронном со скотоводством появлении земледелия связано, возможно, с гораздо большими сложностями, которые стоят перед исследователем (при поисках данных о раннем земледелии, требующих зачастую особых, к сожалению, еще мало разработанных приемов. Первый этап распространения производящего хозяйства по территории Средней Азии с юга на север был, видимо, связан с расселением южных земледельческо-скотоводческих племен и их смешением с местным охотничье-рыболовческим населением или же их влиянием на последнее. Во всяком случае, раскопки, на территории Узбекистана на таких памятниках, как Заман-Баба и Сапалли-тепе, полностью подтверждают эту картину [342, с. 105–109; 134, с. 174, 175; 20, с. 5, 116]. Однако только в ходе дальнейших исследований удастся, видимо, установить механизм этого процесса и причину, которая привела его в действие именно в III тысячелетии до н. э.

Особый интерес в связи с проблемой раннего скотоводства представляет гиссарокая культура VI — первой половины V (конец VI–V) тысячелетия до н. э., распространенная в подгорных лессовых районах Таджикской депрессии и кое-где заходящая на территорию Афганистана. Вопрос о хозяйстве ее носителей дискуссионен. В. М. Массон считает гиссарцев бродячими охотниками, собирателями или в лучшем случае скотоводами [216, с. 116]., По мнению А. П. Окладникова и В. А. Ранова, основу их хозяйства составляли земледелие и скотоводство [250, с. 11–71; 133, с. 89–92; 277, с. 24–26], тогда как Г. Ф Коробкова доказывает, что они занимались главным образом отгонным скотоводством [160, с. 207–210]. Окончательно решить этот спор по одним только археологическим материалам сейчас невозможно, так как их немного и они допускают разное толкование. Неверно считать гиссарцев бродячим населением. Каменные; выкладки и толстые обмазки полов, обнаруженные на некоторых памятниках, свидетельствуют если не о полной, то по крайней мере об относительной оседлости. В последние годы удалось выяснить, что ежегодные передвижения гиссарцев имели правильный сезонный характер, так как их памятники четко делятся на две группы: многослойные базовые поселения и временные лагеря [387, с. 145, 146]. Попытка Г. Ф. Коробковой обосновать свою точку зрения привлечением экологических данных не увенчалась успехом: вопреки ее мнению, как подчеркивает В. А. Ранов, тяготение гиссареких поселений к лессовой зоне весьма показательно в том отношении, что отгонное скотоводство в Средней Азии может существовать вне этой зоны, а богарное земледелие не может [278, с. 51]. Малочисленность земледельческого инвентаря (зернотерок, вкладышей жатвенных ножей) у гиссарцев Таджикистана объясняется, вероятно, их недостаточной изученностью, поскольку у родственного им населения Северного Афганистана в неолите жатвенные орудия встречались во множестве [887, с. 28]. Сами гиссарцы в ранний период уже использовали мотыги [162, с. 77–80], которые могли служить им и для земледелия. Исследователи гиссарской культуры, по-видимому, еще не использовали в полной мере возможности метода споро-пыльцевого анализа, который в сходных условиях помог выявить наличие земледелия у носителей культуры бурзахом (Северная Индия) ранее считавшихся охотниками, рыболовами и собирателями [990, с. 8]. Изучение костей животных показало, что у населения Южного Таджикистана и Северного Афганистана в неолите имелись домашние козы и овцы[6]. К сожалению, их роль в системе хозяйства остается невыясненной, так как костный материал был либо очень малочисленным, либо смешанным с более поздним [258, с. 246, 247; 864, с. 73, табл. 16]. Все это не позволяет согласиться с мнением о том, что в рассматриваемых районах совершился самостоятельный переход от охоты к скотоводству, а от него к примитивному земледелию в период XI–VI (X–V) тысячелетий до н. э. [279, с. 146; 887, с. 80]. Облик предшествующих гиссарской культуре пластинчатых индустрий, вызывающих в памяти западные аналогии, а также западные контакты самих гиссарцев, о которых не раз писали исследователи [133, с. 91; 307, с. 148], — все это делает весьма правдоподобной гипотезу о проникновении домашних животных с запада. Отсутствие представительной статистики не позволяет судить о том, идет ли здесь речь о скотоводческом хозяйстве или о проникновении домашних животных к охотникам и собирателям. Столь же мало можно сейчас сказать о том, знали ли гиссарцы земледелие. Остается согласиться с мнением А. X. Юсупова, справедливо считающего, что вопрос о характере хозяйства гиссарцев остается пока что открытым [388, с. 34].

Южная Азия

Считается почти общепризнанным, что производящее хозяйство проникло в долину Инда с северо-запада. Однако по вопросу о механизме этого процесса мнения специалистов расходятся. Одни из них отводят главную роль медленной инфильтрации небольших групп земледельцев и скотоводов и смешению их с местным населением, другие пишут о передаче земледельческо-скотоводческих навыков путем заимствования [613, с. 33 и сл.; 772, с. 110 и сл.; 391, с. 100 и сл.; 569, с. 102 и сл.; 411, с. 170, 171; 918, с. 87, 88]. Хотя и немногочисленные, антропологические данные как будто бы свидетельствуют о первом [411, с. 170, 171]. Постепенный процесс проникновения земледельческо-скотоводческих групп через горные районы Белуджистана в долину Инда шел в течение VII — первой половины IV (VI–IV) тысячелетия до н. э. К концу этого периода вся долина вплоть до низовьев Инда была густо заселена. В литературе порой встречается утверждение о том, что пришельцы были прежде всего скотоводами, которые лишь позже переходили к земледелию. Оно основано на некритическом подходе к интерпретации данных из древнейших горизонтов теллей, которых при современной технике раскопок удается достичь на чрезвычайно ограниченной площади. Так, У Феарсервис, исследовавший поселение Кили Гхул Мохаммед, одно время считал, что здесь первоначально обитали скотоводы. Однако позже он пересмотрел свою концепцию, указав на то, что она мало обоснована материалом, так как древнейшие слои были открыты на площади всего 1 м2 [ср. 568, с. 359; 569, с. 137]. И действительно, недавние исследования на древнейшем в Белуджистане неолитическом поселении Мергар показали, что его население было оседлым и занималось комплексным земледельческо-скотоводческим хозяйством по меньшей мере с VII (VI) тысячелетия до н. э.[7].

Ранние земледельцы Белуджистана и долины Инда пасли мелкий и крупный рогатый скот. Ясно, что домашних коз и овец они привели с собой, так как ни те ни другие не имели диких предков в самой Индии[8]. Сложнее обстоит дело с крупным рогатым скотом. Все его останки, происходящие с памятников древнеиндийской цивилизации, принадлежат зебу [826, с. 214–217]. К сожалению, костный материал более ранних периодов изучен очень слабо, что отчасти объясняется его большой фрагментарностью. Однако уже с самых ранних неолитических памятников происходят глиняные фигурки, которые Ф. Р. Оллчин справедливо рассматривает как доказательство того, что их обитателям были известны зебу [393, с. 318]. Впрочем, по изображениям на печатях и по терракотам древнеиндийской цивилизации реконструируется и какая-то форма безгорбого быка [394, с. 71]. Вопрос о месте и времени доместикации зебу до сих пор остается нерешенным. Один из ведущих специалистов по истории скотоводства, Г. Эпштейн, считает, что зебу, пустынная разновидность Bos taurus, был одомашнен на северных окраинах пустынь Лут и Великой Соленой. Горб возник у него в ходе доместикации [563, I, с. 518–520]. Можно только предполагать, что переселенцы одомашнили зебу в аридных районах, где дальнейшее (разведение крупного рогатого скота оказалось малоподходящим занятием, так как он с трудом переносит жару. Судя по новым данным из Мергара, домашние зебу и буйволы, видимо, имелись уже у древнейшего неолитического населения Белуджистана. В самой долине Инда, а впоследствии и в Индостане могли одомашниваться такие новые животные, как индийский, буйвол (Bubalus bubalis) и местная разновидность свиньи (Sus scrofa cristatus) [563, I, с. 571; 826, с. 214–217]. Возможно, что доместикация зебу также продолжалась в Индостане.

Некоторые памятники верхнего палеолита, мезолита, неолита и бронзового века Южной Азии

Процесс распространения производящего хозяйства в Индостане изучен еще недостаточно. Большой интерес в этом отношении представляют стоянки позднего каменного века в долине Гуджарата и в Центральной Индий; Одно время считалось, что многие из них были оставлены местными охотниками и собирателями, жившими по соседству с земледельцами и скотоводами [391, с. 78–88; 569, с. 93—100]. Однако после того, как выяснилось, что на стоянках Адамгарх, Багор, Тилвара добрую половину остеологических коллекций составляли кости домашних животных (зебу, коз, овец, собак, а кое-где — буйволов и свиней) [969, с. 322–327], это мнение было поколеблено. Б. Олчин, которая прежде была склонна видеть здесь охотников, отбивавших скот у соседнего населения [391, с. 82–88], поставила вопрос о том, не имеем ли мы здесь дела с кочевыми скотоводами [390, с. 115–118]. С другой стороны, Р. Джоши по-прежнему приписывает эти стоянки охотникам, заимствовавшим домашних животных у соседнего населения — носителя еще не изученной неолитической традиции [709а, с. 84].

К сожалению, для окончательного решения вопроса о характере местного хозяйства материалов еще нет, как нет и четкого представления о хронологии рассматриваемых стоянок. Единственная более или менее надежная серия дат, хорошо увязанная со стратиграфией, происходит со стоянки Багор. Здесь средний слой (сл. 2) датируется четвертой четвертью IV — четвертой четвертью III (второй половиной III — началом II) тысячелетия до н. э., что согласуется, во-первых, с единственной датой со стоянки Лангнадж (конец III [начало II] тысячелетия до н. э.), а во-вторых, с указаниями на связь слоя 2 с синхронными материалами из области древнеиндийской цивилизации [969, с. 322–324; 803, с. 98, 99, 107]. Более ранний слой Багора (сл. 1) датируется второй половиной V — первой половиной IV (IV) тысячелетия до н. э., а возможно, поселение возникло и на рубеже VI–V (во второй половине V) тысячелетия до н. э. Это, пожалуй, самые (ранние даты для появления производящего хозяйства в Индостане. Однако в них нет ничего необычного, так как самые ранние этапы проникновения земледелия и скотоводства в Индию остаются еще малоизученными. Зато известно, что со второй половины V (IV) тысячелетия до н. э. этот процесс уже был в полном разгаре. Гораздо более проблематично утверждение о том, что население Багора вначале занималось только охотой и скотоводством и лишь со второй фазы начало постепенно переходить к земледелию [803, с. 106, 107].

Обычно основанием для предположения о скотоводческой ориентации носителей микролитических комплексов Центральной Индии некоторым специалистам служат данные о современных засушливых природных условиях этого района, которые в настоящее время заставляют многие этнографические группы вести скотоводческий образ жизни [390, с. 117, 118; 754, с. 157]. Однако стоянка Багор расположена в плодородной долине с количеством осадков до 600–750 мм в год, вполне позволяющим заниматься земледелием. Кроме того, палеоклиматические данные свидетельствуют о довольно влажных условиях в Индии во второй половине IV — первой половине III (III) тысячелетия до н. э., а возможно, и ранее. Аридизация здесь началась лишь на протяжении первой четверти II (второй четверти II) тысячелетия до н. э. [892, с. 155–167; 936, с. 186]. Что же касается отсутствия надежных данных о раннем земледелии в микролитических комплексах Центральной Индии, то оно, видимо, связано с их малой изученностью и с тем, что такие данные некоторые исследователи до сих пор все еще стараются искать прежде всего в каменной индустрии, тогда как последняя зачастую не позволяет отличить собирательство от раннего земледелия. Вместе с тем работающие в Индии специалисты не раз подчеркивали тот факт, что здесь во многих районах микролитические комплексы доживают едва ли не до XVIII в. н. э. и связаны с различными видами хозяйственной деятельности [754, с. 155]. По свидетельству В. Мисры, в Багоре на протяжении всего периода его существования никаких типологических изменений в микролитической технике не прослеживается [803, с. 96]. Поэтому Л. Лешник, как представляется, вполне справедливо находит возможным говорить о каких-то подвижных формах скотоводства в Центральной Индии лишь для периода раннего железного века [754, с. 157]. Таким образом, окончательно решить проблему микролитических комплексов Центральной Индии можно будет лишь в ходе дальнейших раскопок. Как бы то ни было, наскальные изображения в здешних местах содержат массу информации о набегах с целью угона скота [391, с. 86–88].

Много лучше изучены земледельческо-скотоводческие культуры энеолита Центральной и неолита Южной Индии. Их происхождение, правда, до конца неясно, однако для всех них характерно смешение древних местных традиций с рядом привнесенных элементов, свидетельствующее об их формировании под сильным влиянием с севера. Действительно, как полагает А. Я. Щетенко, распространение производящего хозяйства по Индостану явилось следствием экспансии земледельческо-скотоводческой культуры долины Инда [384, с. 61, 62]. Судя по данным, приведенным выше, впервые производящее хозяйство проникло на Индостан в период, предшествовавший возникновению древнеиндийской цивилизации. Тем не менее направление влияний с севера на юг было в принципе тем же, хотя их интенсивность, по-видимому, была много ниже. С экспансией древнеиндийской цивилизации надо поэтому связывать скорее второй этап распространения земледелия и скотоводства, который охватил, несомненно, более широкие площади и более крупные массы населения. В ходе смешения пришельцев с местным населением в Центральной Индии сложились оседлоземледельческие культуры.

В Южной Индии с ее менее плодородными почвами особое развитие получило скотоводство, а связанный с ним образ жизни определенным образом отразился на облике поселений, часть из которых имела долговременный характер, а часть представляла собой временные скотоводческие лагеря [392; 391, с. 161–169; 569, с. 323–329]. Впрочем, нет никаких оснований считать носителей неолита Южной Индии скотоводами-кочевниками. Против этого говорит, во-первых, сам набор их домашних животных, так как среди последних встречались не только зебу, козы, овцы, собаки и ослы, но и буйволы, свиньи и даже куры [848, с. 330, 331]. Во-вторых, местному населению было известно ирригационное земледелие [848, с. 332], наряду с которым оно занималось и отгонно-пастбищным скотоводством. Скотоводы разводили главным образом зебу: их кости решительно преобладали над костями всех других животных на раскопанных памятниках. Любопытно, что в Южной Индии четко различались две породы зебу, одна из которых резко отличалась от другой, известной на севере [848, с. 331; 394, с. 72]. Более того, анализ остеологических материалов позволил выявить наличие и диких быков, и переходных от диких к домашним видам, что заставило поставить вопрос о местном приручении зебу скотоводами. С этих позиций удалось объяснить находки остатков мощных деревянных строений, которые ранее считались загонами для скота, служившими временными убежищами при перемещении скотоводов с места на место. По выдвинутой недавно новой гипотезе, такие сооружения могли использоваться для ловли диких быков, часть из которых убивали на мясо, а часть приручали [394, с. 73–76]. Это, однако, не означает, что скотоводство в Южной Индии возникло самостоятельно. Описанный метод приручения, судя по этнографическим аналогиям, можно связывать только с относительно развитыми скотоводами, обладающими большим опытом обращения с животными. Первичная доместикация производилась совершенно иным способом, о чем пойдет речь ниже.

Европа

В начале голоцена по всей Европе наблюдался процесс перестройки образа жизни и хозяйства охотников на стадных животных. Все большее значение приобретало многоресурсное сезонное присваивающее хозяйство, в некоторых районах постепенно возрастала роль рыболовства и собирательства [489, с. 91 —103; 838, с. 49–63; 1003, с. 1094, 1095]. Относительная оседлость, все более интенсивное использование локальных ресурсов, развитие точных знаний о жизненном цикле и свойствах местных растений и животных — все это, несомненно, создавало культурные предпосылки для возникновения земледелия и скотоводства. Делает ли это, однако, абсурдной и бессмысленной проблему выявления первичных очагов возникновения производящей экономики, как считают некоторые исследователи? [656, с. 31–40; 838, с. 50–55].

Археологические культуры и отдельные памятники Европы эпох мезолита и неолита: