Птичий короб

Джулс уходит за метлами.

– Еще одного едока мы не потянем, – заявляет Дон.

– Ты с ума сошел, – осаживает его Феликс. – За дверью женщина…

– Я-то как раз мыслю здраво, – огрызается Дон. – Мы не можем кормить всю страну.

– Но женщина прямо сейчас к нам стучится, – напомнил Феликс.

– А мы пьяны, – говорит Дон.

– Да ладно тебе, – осаживает его Том.

– Не делай из меня злодея, – парирует Дон. – Ты понимаешь все не хуже меня.

– Эй! – снова зовет женщина.

– Держитесь! – отзывается Том.

Они с Доном буравят друг друга взглядами. В прихожую возвращается Джулс и протягивает Тому метлу.

– Делайте что хотите, – отмахивается Дон. – Значит, голодать начнем раньше.

Том поворачивается к входной двери.

– Всем закрыть глаза! – велит он.

Мэлори слышит, как его шаги скрипят по деревянному полу прихожей.

– Олимпия! – окликает он.

– Да!

– Сейчас я открою дверь. Как услышите, что она открыта, постарайтесь войти побыстрее, ясно?

– Да!

Мэлори слышит скрип двери, потом беспорядочный шум: наверное, Том затаскивает Олимпию в дом, как две недели назад затащили ее. Дверь захлопывается.

– Не открывайте глаза! – велит Том. – Сейчас я вас проверю. Нужно убедиться, что вы одна.

Метла шуршит по стенам, по полу, по входной двери, по потолку.

– Порядок, – наконец объявляет Том. – Все чисто.

Мэлори открывает глаза и рядом с Томом видит красивую бледную брюнетку.

– Спасибо! – сдавленно благодарит та.

Том что-то говорит, но его перебивает Мэлори.

– Ты беременна? – спрашивает она Олимпию.

Та смотрит на свой живот, дрожит и, подняв глаза, кивает.

– Уже четыре месяца, – отвечает она.

– Вот тебе на! – восклицает Мэлори, приближаясь к ней. – У меня примерно столько же.

– Мать вашу! – ругается Дон.

– Я ваша соседка, – объясняет Олимпия. – Простите, что напугала. Муж у меня летчик. Он уже несколько недель не объявляется. Наверное, погиб. Я услышала, как вы играете на пианино. Сразу прийти не хватило смелости. В обычное время я бы кексы принесла.

Невинный лепет Олимпии прорывается сквозь мрак, сквозь ужасный ужас, который обитатели дома только что слышали по радио.

– Мы рады, что ты пришла, – говорит Том, но в его голосе Мэлори чувствует усталость и напряжение. Теперь придется заботиться о двух беременных.

– Да ты проходи.

Новую соседку ведут в гостиную. У первой ступеньки она охает и показывает на фотографию, которая висит на стене.

– Ой, он здесь? – спрашивает она.

– Джорджа больше нет, – отвечает Том. – Вы наверняка с ним знакомы. Изначально дом принадлежал ему.

Олимпия кивает.

– Да, я много раз его видела.

Все собираются в гостиной. Том усаживает Олимпию на диван. Мэлори слушает, как он мрачно расспрашивает новенькую о ее доме. Что было. Что осталось. Что можно использовать.

Глава 11

По подсчетам Мэлори, она гребет уже три часа. Мышцы рук горят. На дне лодки плещется холодная вода – набралась постепенно, с каждым гребком, с каждым движением весел. Несколько минут назад Девочка сказала, что хочет пи´сать. Мэлори велела ей попи´сать. Теплая моча смешивается с речной водой. Мэлори чувствует тепло сквозь туфли, думает о мужчине в лодке, с которым они столкнулись.

«Дети не сняли повязки, – думает Мэлори. – В жизни ведь чужих голосов не слышали, но обмануть себя не дали».

Она вымуштровала их на славу. Только думать об этом не хочется. Вымуштровала, значит, запугала настолько, что им страшно ослушаться. Сама она в детстве постоянно бунтовала против родителей. Не разрешали сладкое – она приносила его домой тайком. Не разрешали фильмы ужасов – Мэлори ночами прокрадывалась в гостиную и включала телевизор. Когда родители запретили ей спать в гостиной на диване, она передвинула туда свою кровать. Такие выкрутасы наполняли детство яркими красками, а Мальчик и Девочка их лишены.

Мэлори учила младенцев просыпаться с закрытыми глазами: стояла у кроваток, завешенных мелкой сеткой, сжимала в руках мухобойку и ждала. Ребенок просыпался, открывал глаза – и Мэлори тут же била нарушителя по ручке. Малыши плакали, а Мэлори наклонялась и смыкала им веки. Если дети слушались и не открывали глаза, она расстегивала рубашку и кормила их. Награда!

– Мама, это был тот дядя, который поет по радио? – спрашивает Девочка, имея в виду любимую кассету Феликса.

– Нет, – говорит Мальчик.

– Тогда кто он? – допытывается Девочка.

Мэлори поворачивается к Девочке лицом, чтобы лучше слышала.

– По-моему, мы договорились не задавать вопросы, которые не связаны с рекой. Уговор больше не действует?

– Действует, – тихо отвечает Девочка.

Когда детям исполнилось три, Мэлори научила их носить воду из колодца. Обвязывала себе пояс веревкой, а другим концом обвязывала Мальчика. Потом ему следовало вслепую разыскать тропку – а пальцы ног на что? – и идти к колодцу. Мэлори слышала грохот ведра, которое Мальчик неловко поднимал. Потом слышала, как он пыхтит, ковыляя к ней с ведром. Много раз она слышала, как он роняет ведро. Когда такое случалось, она неизменно посылала Мальчика обратно.

Девочка ненавидела ходить к колодцу. Мол, вокруг него «ямные ямы». Мол, ей кажется, что под травой живут люди. Пока Девочка не перестала упрямиться, Мэлори не давала ей есть.

Малышами она рассаживала детей по разным углам гостиной, ходила по ковру и спрашивала: «Где я сейчас?» Мальчик и Девочка показывали. Потом Мэлори поднималась на второй этаж и, спустившись в гостиную, спрашивала: «Где я была?» Дети показывали. Если ошибались, Мэлори на них орала.

Впрочем, ошибались дети нечасто. Вскоре вообще перестали.

«Что бы об этом сказал Том? – гадает Мэлори. – Сказал бы, что ты лучшая мать на свете. И ты поверила бы».

Без Тома полагаться оставалось только на себя. Когда дети спали, Мэлори много раз усаживалась за кухонный стол и в полном одиночестве задавала себе неизбежный вопрос: «Ты хорошая мать? Такое понятие еще существует?»

Колена что-то касается, и Мэлори охает. Но это только Мальчик. Он просит есть. Не отпуская весел, Мэлори вынимает мешочек из кармана куртки и передает Мальчику. Слышит, как маленькие зубки разгрызают орехи из банки, что простояла на подвальной полке четыре с половиной года. Сегодня утром Мэлори решила взять орехи с собой.

Она перестает грести. Ей жарко. Слишком жарко. Она вспотела, словно на дворе июнь. Мэлори снимает куртку и кладет на скамью. Кто-то робко трогает ее за спину. Девочка. Она тоже проголодалась.

«Ты хорошая мать?» – опять спрашивает себя Мэлори, вручая второй мешочек с едой.

Разве можно надеяться, что дети дотянутся до неба, если им нельзя на него взглянуть?

Ответа Мэлори не знает.

Глава 12

Том что-то мастерит из старого футляра для гитары и диванной подушки. На втором этаже, в комнате, смежной с комнатой Мэлори, спит Олимпия – Феликс отдал ей свою спальню, так же как Том уступил свою Мэлори. Сейчас Феликс спит на диване в гостиной. Накануне вечером Том со слов Олимпии составил подробный перечень припасов у нее в доме. Началось с простой беседы, закончилось коллективным решением: игра не стоит свеч. Нужные вещи у Олимпии есть, но идти слишком опасно. Бумага. Еще одно ведро. Набор инструментов. Однако, как заметил Феликс, когда и если потребность превысит риск, они заглянут к Олимпии. Кое-что, как уточнил Дон, понадобится в ближайшем будущем. Соленые орешки, тунец, макароны, приправы. Когда речь заходит о еде, Том рассказывает соседям, сколько съестного осталось на складе. Запасы не беспредельны, и Мэлори очень беспокоится.

Сейчас Джулс спит в кабинете, который в самом конце коридора. Его матрас в одном углу, матрас Дона в другом. Между ними стоит высокий деревянный стол, на котором лежат их вещи. Виктор в той же комнате. Джулс храпит. Из маленького кассетника льется негромкая музыка. Кассетник стоит в столовой, где Феликс и Дон играют в юкер колодой с Пи-Ви Херманом[1]. Шерил стирает на кухне.

Мэлори с Томом вдвоем сидят на диване в гостиной.

– Хозяина дома Джорджем звали? – уточняет Мэлори. – Это он объявление разместил? Ты его застал?

Том мастерил защитную, с мягким слоем, заслонку для лобового стекла, а тут смотрит Мэлори в глаза. При электрическом свете его волосы кажутся еще рыжее.

– Я первым ответил на объявление, – начинает Том. – Джордж был замечательным человеком. Пускал в свой дом чужих, когда все вокруг запирали двери. Считаю его невероятно прогрессивным, мыслителем, генератором идей. Что он только не предлагал! А если смотреть в окно через линзы? А если через отражающее стекло? А если через телескоп? А если через бинокль? Вот она, его новаторская мысль! Если дело в обзоре, может, нам угол обзора изменить? Или способ обозрения? Вдруг твари не причинят вреда, если смотреть через некое приспособление? Мы с ним вместе искали ответ на эти вопросы. Причем Джордж разговорами не ограничивался, хотел проверить теории на практике.

Том рассказывает, а Мэлори представляет себе лицо с фотографий на лестнице.

– Приехал Дон, и вечером мы втроем сели на кухне слушать радио. Тогда Джордж и предположил, что причина в новой форме жизни. Эта же теория потом прозвучала на Эм-эс-эн-би-си. Джордж якобы почерпнул ее в старой книге «Возможные невозможности». Там говорилось о несовместимых формах жизни. При столкновении два принципиально разных мира способны вредить друг другу. Если другая форма жизни попала к нам… По словам Джорджа, случилось именно так. Мол, нарочно или случайно, пришельцы поняли, как к нам переместиться. Мне эта теория нравилась, Дону нет. В то время он подолгу сидел в Сети, читал про реагенты, про гамма-лучи – про разную невидимую гадость, которая, если смотреть на нее, может незаметно причинить вред. Угу, Дон на нас злился, а злится он от души, умеючи. Только Джордж все доводил до конца, невзирая на опасность. К приезду Феликса и Джулса Джордж был готов проверить свою теорию о влиянии преломляющей среды. Мы вместе читали все, что он находил в Сети. Великое множество сайтов посвящены зрению, особенностям человеческого глаза, оптическим иллюзиям, преломлению света, сущности работы телескопа и так далее. Пока Дон, Феликс и Джулс спали, мы сидели за кухонным столом и чертили диаграммы. Джордж расхаживал взад-вперед, периодически останавливался, поворачивался ко мне и спрашивал: «Кто-нибудь из погибших носил очки? Вдруг окно защитит нас, если смотреть под определенным углом?» И мы с ним еще час это обсуждали. Постоянно смотрели новости, в надежде получить зацепку, услышать идею, которая подскажет, как защитить себя и других. Когда сообщения стали повторяться, Джордж потерял покой. Чем больше он говорил о своей теории «смещенного угла обзора», тем сильнее хотел проверить ее на практике. Мне было страшно, Мэлори. Джорджа я считал кем-то вроде капитана тонущего судна, он не боялся погибнуть. Представь, его теория оказалась бы дельной? Тогда Джордж помог бы спасти планету от ужаснейшей эпидемии.

Том рассказывает, а в его синих глазах танцуют блики света.

– Чем воспользовался Джордж? – спрашивает Мэлори.

– Видеокамерой, – отвечает Том. – Он хранил камеру на втором этаже. Древнюю, пленочную, с кассетами. И воспользовался ею, только нам ничего не сказал. Однажды ночью поставил ее за одеялом на окне гостиной. Утром я проснулся и увидел там его спящим на полу. Он меня услышал, вскочил – и скорее к камере. «Том, получилось! – радовался он. – Я несколько часов записывал. Все здесь, на пленке. Возможно, у меня в руках решение проблемы. Непрямое зрение. Фильм! Нужно его посмотреть!» Я сказал, что мысль неудачная и что за пять часов он вряд ли сделал ценную запись. В ответ Джордж объяснил, что его следует привязать к стулу в комнате второго этажа, где он и просмотрит запись. Привязанный, он при самом худшем раскладе себе не навредит. Дон разозлился по-настоящему. Назвал Джорджа опасностью для всех нас. И справедливо заметил, что мы не понимаем, с чем имеем дело, и если рисковать, то всем, а не одному Джорджу. Мы с Феликсом не возражали. Решили проголосовать. Дон высказался против и захотел уйти. Мы его еле отговорили. В итоге Джордж заявил, что в своем доме свободен в своих действиях и может никого не спрашивать. В общем, я пообещал привязать его к стулу.

– И привязал?

– Да.

Том опускает взгляд на ковер.

– Поначалу казалось, Джордж задыхается. Словно в горле у него что-то застряло. Два часа он сидел наверху, не издавая ни звука. Потом стал нас звать. «Том, дерьмо собачье! Иди сюда! Иди!» Он хихикал, орал, вопил. Лаял, как собака. Мы услышали, как его стул рухнул на пол. Джордж грязно выругался. Джулс хотел подняться к нему, но я схватил его за руку и не пустил. Нам оставалось только слушать. И мы слушали до самого конца. До тех пор, пока не стихли грохот стула и крики. Мы ждали. Долго ждали. Потом вместе поднялись на второй этаж, вслепую отключили магнитофон и лишь после этого открыли глаза. Увидели, что осталось от Джорджа. Он так рвался из пут, что они прорезали его мышцы до костей. Не тело, а глазурь на торте – кровь и кожа слоями поверх веревок на груди, на животе, на шее, на руках и ногах. Феликса стошнило, а мы с Доном опустились на колени рядом с Джорджем и начали убирать. Когда закончили, Дон заявил, что кассету надо сжечь. И мы сожгли. Пока она горела, я думал, что с ней горит первая серьезная теория. Через какую призму ни смотри на тварей, они тебя изведут.

Мэлори молчит.

– Знаешь, а ведь Джордж был прав. Ну, в какой-то мере. О тварях он говорил задолго до того, как их впервые упомянули в новостях. Он до чего-то докопался. Может, если бы действовал иначе, Джорджу удалось бы изменить мир.

В глазах у Тома стоят слезы.

– Знаешь, что меня особенно пугает в этой истории?

– Что?

– Всего за пять часов работы камера что-то зафиксировала. Мэлори, сколько же их там?

Мэлори смотрит на одеяла, закрывающие окна. Потом снова на Тома. Он доводит до ума заслонку для лобового стекла. В столовой негромко играет музыка.

– Ну вот, надеюсь, что-то подобное поможет, – говорит Том, поднимая свое изобретение. – Джордж погиб, но останавливаться нельзя. Смерть Джорджа Дона напугала. По крайней мере, надломила.

Том встает, держа в руках громоздкую заслонку. Что-то трещит, заслонка разваливается и падает на пол.

Том поворачивается к Мэлори.

– Останавливаться нельзя.

Глава 13

Феликс идет к колодцу. В руках у него ведро, одно из шести имеющихся в доме. Ведро деревянное, из-за черной металлической ручки кажется старым. Оно тяжелее других, но Феликс не ропщет, ему это даже нравится. Оно, мол, стабильности придает. Один конец веревки Феликс привязал к поясу, другой – к шесту у двери черного хода. Веревка длинная, ненатянутая. Часть ее постоянно задевает брючину и ботинки. Феликс боится споткнуться, поэтому левой рукой отодвигает веревку подальше от себя. Он в повязке. Обломки багетов ограничивают тропку и не дают с нее сбиться.

– Точно игра в детстве, как бишь ее, «Операция»? – кричит он Джулсу, который, тоже в повязке, ждет у шеста. – Помнишь? Как коснусь ногой дерева, звенит звонок.

Джулс не умолкает с тех пор, как Феликс отправился к колодцу. Так заведено в доме: один несет воду, другой говорит, чтобы несущий по голосу определил, насколько отошел от дома. Джулс не рассказывает ничего особенного. Про оценки, которые получил в колледже. Про первые три места, где работал по окончании учебы. Некоторые слова Феликс слышит, некоторые – нет. Это не важно. Пока Джулс говорит, Феликс чувствует себя не таким беспомощным.

Хотя особой уверенности голос Джулса не вселяет.

Феликс врезается в колодец. Каменный выступ царапает ему бедро. Больно, а ведь шел он медленно. А если бы бежал?

– Я у колодца, Джулс! Сейчас повешу ведро на крюки.

За Феликсом наблюдает не только Джулс. На кухне стоит Шерил, слушает через закрытую дверь черного хода. Пост на кухне ввели на случай ЧП. Шерил искренне надеется, что сегодня роль страховочной сетки играть не понадобится.

Над бездонной глубиной колодца установлена деревянная перекладина с металлическими крюками на концах. Это ведро единственное сидит на крюках идеально, потому Феликс и любит его брать. Он крепко привязывает веревку к ведру. Убедившись, что держится хорошо, он поворачивает ручку до тех пор, пока веревка не натягивается. Руки свободны, Феликс вытирает их о джинсы. Тут он и слышит шорох.

Феликс быстро поворачивает голову и закрывает лицо руками. Ничего не происходит. Нападать никто, похоже, не собирается. Джулс по-прежнему стоит у двери черного хода, рассказывает, как работал автомехаником. Как ремонтировал машины. Феликс слушает.