Фаворит 2

— Л-ладно. С этим паразитом я потом разберусь. Ты сама-то понимаешь, что происходит?

Случись, и ее ославят. Тебя из дворца погонят, поганой метлой, потому как верой и правдой служила своей госпоже. А вот нас с Егором препроводят на лобное место.

Меня, за то, что воззрился куда не след. Егора, потому как он служилый человек.

— Чего от меня-то хочешь? — Огрызнулась Анюта.

Ага. По всему видать, она поступок царевны не одобряет. Уже хлеб. Значит можно договориться. Просто она не видит, как из этой ситуации вывернуться. Он видит.

— Значит так. Скажешь ей, что нет меня дома. Уехал в Измайлово.

— В кремлевском дворце сегодня гулянье, цесаревна Ксения понесла. Тетка ее там.

Потому она и поспешила сюда.

Ага. Молодец девица. Никаких имен. Значит, сослаться на Ирину Васильевну нельзя.

Ничего. У него ведь целая сотня. Причем там же, в Измайлово. Стоп. Не пойдет. Егорка же с ней. Отправит его вызвать. Оно конечно, через Анюту можно и его предупредить.

Да только тогда уж это точно будет выглядеть так, словно он прячется.

— Тогда скажешь, что дома меня нет. Слуга сказал, будто отправился за какой-то надобностью в Немецкую слободу. Поняла?

— Поняла. Ох и свалились же вы на мою голову.

— Ты меня сюда не плюсуй. Я-то тут при чем?

— А мне от того не легче, — резко оборачиваясь к калитке, произнесла девушка.

Проводив ее на улицу, Иван тут же поспешил к Серафиму, тихонько стоявшему в сторонке. Эдак, чтобы и под рукой быть, и лишнего не услышать. Нет, оно конечно любопытно. Но он знал грань пределу. И вот такие ночные визиты, ему совершенно не нравились. А так хоть пытай. Приходила какая-то девица. Кто, зачем, откуда, знать не знаю, ведать не ведаю. Оно так спокойнее, потому как уж кто в полюбовницах у Ивана, Миронов знал доподлинно.

— Серафим, седлай лошадь. Я уезжаю. Если кто будет спрашивать, уехал еще с вечера.

Вот как стемнело, так и уехал, — перестраховался он, вспомнив о детях. — И Дарью свою о том упреди.

— А кто будет спрашивать-то?

— Да хоть кто. Хоть батя иль матушка, хоть бродяжка безродный.

— И куда поехал?

— В Немецкую слободу. Зачем, не ведаешь. Забрал подарки, что ладили по моему приказу, и укатил. Понял?

— Никак в бабах запутался, Иван Архипович, — не выдержав ухмыльнулся мужик.

— А вот это, Серафим, не твоего ума дела, — резко оборвал его Иван. — Лошадь седлай. И подарки неси.

— Слушаюсь, — тут же осадив, ответил Миронов.

Ирина не без удовольствия осмотрела танцевальный зал. Что и говорить, убранство подобранное со вкусом, впечатляло. Никакой вычурности или убогости. Все чинно, прилично и… Богато. Как ни крути, царский дворец. Ничего подобного нет во всей Европе. Постройка этого чуда обошлась казне в баснословную сумму. Но зато есть что показать, и чем блеснуть перед европейцами.

Не сказать, что она столь уж заглядывала им в рот. Вовсе нет. Но с другой стороны, проживать в прежних палатах, не идущих ни в какое сравнение с этим великолепием, русскому царю не приличествовало. Словом, пусть и жалко серебра. Но, надо. Ну и глаз радуется, от созерцания такой-то красоты.

А еще, от того, что освещение тут устроено полностью с помощью новомодных ламп, что ладят в мастерской Карповых. От того, в зале куда как светлее, чем было прежде, несмотря ни на какие ухищрения с зеркалами. Мысль о том, что это дело рук ее Ивана, разлилась теплом по груди.

— Княгиня, твой лимонад, — представший перед ней мужчина, лет тридцати, протягивал высокий стакан с любимым напитком.

— Спасибо Остап, как раз вовремя, — принимая стакан с милой улыбкой, поблагодарила она.

Это он вовремя. После стремительного танца, нет ничего лучше стакана лимонада. Как ни странно, но после отравления, никакого отвращения или предубеждения по отношении к этому напитку у нее не появилось. Ей по прежнему нравилось утолять жажду именно им. Разве только, теперь она принимала его лишь из проверенных рук.

Откуда такие взять на приемах и гуляньях? Так вот они, двое, из ее четверых преданных псов. Она всех их возвела в потомственное дворянство. Так что, теперь телохранители сопровождали ее практически повсюду, не вызывая при этом никаких кривотолков.

Остап, занял место рядом с Матвеем, явно чувствующим себя здесь не в своей тарелке.

И обстановка непривычна, и одежда неудобная. Словом, не сказать, что он рад произошедшим переменам. Но служить готов хоть нагишом, на лютом морозе, хоть в тулупе в летний зной.

А вот Остап, Алексей и Антон, вполне нормально вписались в новый образ. Еще и не ленятся, обучаться приличным манерам. А то ведь случается и за столом сиживать, куда раньше их никто даже помыслить не мог допустить. И вот, танцы разучивали.

Потому как Ирина Васильевна настояла на том. Дворянин на гулянье должен танцевать, а не сторожевым псом подле нее расхаживать. Ну не хотелось ей, так уж сильно привлекать к себе внимание.

Правда, в отношении Матвея она все же сделала исключение. Этого волка поздно переучивать. Но, нужно отдать ему должное, он умудрялся оставаться абсолютно незаметным, и держался от нее чуть поодаль. При этом умудряясь полностью контролировать окружающую обстановку.

— Княгиня, позволь засвидетельствовать тебе свое почтение, — подошедший к ней высокий, статный мужчина, говорил с ярко выраженным французским акцентом.

А вот одет был полностью в русском стиле. Зеленый кафтан, из легкого, но доброго льна, с витыми петлицами и кисточками на концах. Застегнут на все пуговицы, под воротник стоечку. Пояс подвязан красным кушаком. На ногах замшевые нарядные сапоги, и не такие уж свободные порты. На голове никакого парика, волосы острижены все на тот же русский манер.

— Господи, де Вержи, ты ли это? — Искренне удивилась Ирина.

— Неужели мне удалось тебя удивить, княгиня? — не без удовольствия, поинтересовался он, с присущей ему грацией отставляя ногу, и принимая картинно горделивую позу.

— Честно скажу. Я слышала о том, что ты радикально изменил свой гардероб. Всюду стараешься говорить только по-русски, даже со своими соотечественниками. Но как говорится, слышать и видеть, это две большие разницы. Однако, как такое случилось, что ты все это время умудрялся избегать меня?

— Это не сложно, Ирина Васильевна. Достаточно только отдаться целиком и полностью службе, и оставаться безвылазно в Преображенском. Вот и все.

— Но к чему идти на такие жертвы? — Не переставая веселиться, поинтересовалась она.

— Пообещай, не смеяться, княгиня, — попросил де Вержи, воровато поглядывая по сторонам.

— Обещаю, — столь же воровато и заговорщицки, произнесла она, явно забавляясь происходящим.

— Понимаешь, дело в том, что имея такой элемент гардероба как парик, мужчины должны ходить практически лысыми. А подобная прическа никак не вяжется с этим одеянием. Пришлось ждать, пока не отрастут волосы, — разведя руками, закончил он.

— Отчего же я должна над этим смеяться, — покачав головой, возразила Ирина, глаза которой так и прыгали бесята. — И что же тебя подвигло на сей подвиг? Я ведь понимаю, что подобное не могло вызвать одобрение не только среди твоих соотечественников, но и во всей Немецкой слободе.

— Ну, я ведь приехал в Русское царство не просто служить, а решил сделать его своей второй Родиной. А как у нас говорят — в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

— У нас? — В удивлении вздернула брови Ирина.

— Ты не ослышалась, княгиня. Именно у нас.

— Вот даже как. Что же, любезный де Вержи, коли так, то добро пожаловать домой.

Может еще и веру сменишь?

— И как, я смогу после этого заслужить уважение моих новых соотечественников? Вот то-то и оно, — ловя княгиню на том, что она слегка отвела взгляд, произнес француз. Моя принадлежность к католицизму не мешала мне служить русскому престолу верой и правдой до этого, не помешает и впредь.

— Прости, я вовсе не хотела тебя задевать.

— Я знаю, княгиня. И видит Бог, не обижаюсь. Скажу более того, я собираюсь жениться на русской, и не стану препятствовать тому, чтобы мои дети приняли православие.

— Дорогой Гастон, да здоров ли ты?

— Абсолютно.

— Даже боюсь спрашивать об остальных планах. По моему на сегодня удивительного было в избытке. Нет. Все же не удержусь. А как же твоя помолвка?

— Во-первых, помолвки не было. Все к тому шло, и только. Во-вторых, я прекратил ухаживания, и мне отказали в доме. Так что, здесь, мосты сожжены.

— Итак, ты решил начать новую жизнь.

— Именно.

— Смело.

— А я не из трусливого десятка, княгиня.

В этот момент вновь заиграла музыка. Начинался танец, в основе которого лежала старинная русская игра ручеек. Правда, помимо самого «течения ручейка» в него входили различные рисунки. Их исполнение требовало плавных, неторопливых движений. В принципе, ничего сложного. Можно даже в процессе танца подсматривать и повторять за окружающими. Но это, если не боишься выглядеть смешным, из-за собственной неловкости. Правда, в этом есть и свои плюсы. Потому что партнерша в таком случае будет просто блистать на фоне такого неумехи.

— Княгиня, позволь пригласить тебя на танец? — Отвесив элегантный поклон, на русский же манер, произнес полковник.

— Это русский танец, — с хитринкой кивнув головкой, в сторону музыкантов, напомнила французу она.

— Я это понимаю, — совершенно спокойно, ответил он.

— Де Вержи, ты все продолжаешь меня пугать. Л-ладно. Где наша не пропадала. Но помни, ты сам виноват.

— Я непременно буду это помнить, Ирина Васильевна.

Однако, к удивлению Хованской французу не суждено было опозориться. Его движения были выверены, точны и изящны. Француз, что тут еще сказать.

— Гасто-он!

Когда рисунок танца вновь свел их вместе, Ирина не сумела сдержать своего удивления.

— Неумение танцевать русские танцы, была еще одной причиной моего вынужденного затворничества.

— И кто же тебя научил?

— У меня в полку достаточно русских дворян, обученных танцам.

— Бо-оже. Я надеюсь, там были только танцы, — используя очередной рисунок, и склонившись к самому уху партнера, шепотом произнесла она.

— Я знал, что не стоит тебе этого говорить. Но, даже не надейся меня смутить, отвешивая поклон, и расходясь с партнершей, с открытой улыбкой произнес он.

В этот момент его душа, что говорится пела. Он уже не первый год знаком с великой княгиней. Было дело, пытался за ней ухаживать, и был отвергнут. Он был зол, и обижен, и буквально возненавидел эту женщину. Она же отвечала ему сдержанной холодностью.

Потом де Вержи увидел ее там, в ее доме, когда она рассерженная как фурия, обихаживала рану своего любовника. И именно в этот момент Гастон пропал. Ну или стал на тот путь, что вел его к пропасти. И как следствие возненавидел этого выскочку из Стрелецкой слободы, удостоившегося внимания этой чудесной женщины.

Ох с каким бы удовольствием Гастон вызвал бы Ивана и пронзил своей шпагой. Но… Он не унизит себя подобным поединком. Пусть стрельцы и не относились к черни, все же и дворянами они не были. Впрочем, главное даже не в этом. Его отчего-то не отпускало ощущение, что княгиня никогда не простит убийцу этого щенка.

Де Вержи всячески старался привлечь к себе внимание Хованской. При этом памятуя о своем конфузе, старался не больно-то усердствовать, предпочитая продвигаться мелкими шажочками. Однако все тщетно. В ответ он неизменно получал все ту же холодность.

И вот теперь княгиня не просто тепло с ним разговаривала. Она позволила себе скабрезную насмешку в его адрес. И это означало только одно. Он избрал верную тактику.

Впрочем, справедливости ради надо заметить, что виной столь радикальным переменам в образе и привычках француза была далеко не только Хованская. Так уж случилось, что ему все же стали известны кое-какие обстоятельства относительно нескольких покушений на княгиню. Как стало известно и о роли, отводимой самому, полковнику и другу цесаревича.

Признаться, де Вержи оставалось только удивиться тому, что после подобного Николай оставил Гастона при себе. Этот взрывной мальчишка должен был тут же отринуть от себя француза. Как впрочем, и остальных иностранцев. Но вместо этого, стал только более сдержан, и несколько охладел к Европе. Вернее, стал более избирательным.

К примеру, поначалу загоревшись кораблями, он видел перед собой только европейскую школу. Однако, после памятных событий, в Преображенском появились сразу несколько корабелов. Двое русских, из Новгорода и Архангельска, испанец, голландец и даже перс.

Николай возжелал создать корабль, который бы вобрал в себя решения разных школ. С одной стороны, оно вроде выглядит и логично. Но с другой, де Вержи был абсолютно уверен, что они ни до чего не договорятся. Вот ссориться, и спорить до хрипоты, у них получалось очень хорошо.

Но вскоре Гастон понял, что ошибался. Нет. Корабелы-то как не ладили между собой, так и продолжали собачиться. Но Николай поместил в их среду одного примечательного молодого человека. Выпускника московского университета, сержанта Преображенского полка, и просто умницу, Афанасия Дробота.

Он был родом из старинного архангельского рода корабелов. И его стараниями из хаоса противостояния различных школ, появились чертежи совершенно нового корабля. По имеющимся выкладкам было видно, что он вобрал в себя разные черты.

Оставалось только понять, насколько это судно будет жизнеспособным.

Так вот. Стоило только де Вержи изменить свое отношение к Русскому царству, к самим русским, и попытаться вжиться в новое общество, действуя весьма радикально, как это тут же нашло отклик. Нет, не у наследника. У царя. Дмитрий вызвал Гастона к себе, и самолично вручил ему свой указ.

Согласно полученной бумаге, полковнику де Вержи, за верную и беззаветную службу, из царских земель выделялась тысяча десятин пахотной земли, с поместьем и деревенькой. Вот так, в одночасье Гастон стал далеко не мелким землевладельцем.

И он не обманывал себя. Его верная служба тут вовсе ни при чем. Ну, или практически ни при чем. В конце-концов, за нее он получал солидное жалование, куда большее, чем в любой из европейских держав. Главным было именно его изменившееся отношение к принявшей его стране.

Но какая все это ерунда! Лично для него куда важнее вот этот вечер. Этот лукавый взгляд, насмешливая улыбка и недвусмысленные намеки на возможное мужеложство, пришедшие на смену ледяной холодности. Сердце француза буквально пело от хватившего его счастья.

Нет. Это еще не победа. И вообще неизвестно к чему приведут все его усилия. Но дорогу осилит идущий. И пусть этот путь, подобен русской распутице. Он уже вырвал ногу из липкой грязи, и наконец сумел сделать первый шаг к сердцу, этой неувядающей русской красавицы.

Иван проснулся как-то уж очень легко. Вообще-то, довольно необычно. Ему не нравилось ночевать в непривычной обстановке. Нет, если это в походе, то тут картина совсем иная. Но когда речь о чужой постели, то нормально выспаться никогда не получалось. А тут… Справедливости ради, он должен был признать, что даже дома не просыпался столь отдохнувшим.

Вот уж ни за что не подумал бы, что подобное возможно в обычном гостиничном номере. Впрочем, особо задаваться вопросами как такое возможно, он не стал.

Отдохнул. Вот и славно.

Сбежав со второго этажа он вышел на задний двор, где имелся колодец. Достал ведро студеной воды, и несмотря на довольно свежее утро, от души обмылся по пояс. При этом у него едва не перехватило дыхание, а дрожащий голос, напевал слова из его пионерского детства — «если хочешь быть здоров, закаляйся».

После утреннего туалета, он спустился в обеденный зал, чтобы позавтракать. А за одно, озадачил хозяйского сынка, отправив его к дому полковника де Вержи, разузнать дома ли он.