Люди земли Русской. Статьи о русской истории

– У тебя на заду этого не написано!

– Граждане, будьте культурны, пропустите беременную!

– Алименты с дурака огребает, да еще без очереди прет!

– За такие выражения и в милицию можно!.. Хулиган!

– Твой хахаль – хулиган! С него ищи!

Злоба, звериная злоба, клокочущая в сердцах, зажатых безысходностью принудиловки и нищеты, ищет выхода. Виновники ссоры уже сошли, но сторонники одной и другого продолжают перебранку. Выходят и эти, но брань подхватывают вновь вошедшие, и так до ночи… Злоба, звериная злоба измученных, измызганных, задерганных, задушенных…

– Скучно! Ох, скучно! Только разве вот в очереди поругаешься, тухлый пар из души выйдет!

Это не гротеск и не шарж, это фраза, которую часто, очень часто приходится слышать в «самой свободной стране».

Тени минувшего

Трамвай № 6 идет по воспетому многими поэтами пути. Вот строгий фронтон б. Английского клуба. Знакомые еще Пушкину «львы на воротах» пока целы и спокойно дремлют на своих постаментах, но «московские львы», блиставшие в стенах клуба, хранившие традиции Чаадаева, Вяземского, Карамзина и Аксакова, неповторимой, специфически московской, барственно гуманистической культуры, раскиданы по миру, истреблены Лубянкой или загнаны в трущобы наползшими в Белокаменную спецами и москвачами…

Направо – Яр.

Что за хор певал у Яра,Он был Пишей знаменит!Соколовского гитараДо сих пор в ушах звенит…[141]

Теперь уже не звенит. Исчезли из памяти москвичей Пиши и Стеши. Рассеялись и затерялись целые цыганские династии Паниных, Каринских, Поляковых… Яр – еще одна могила былой московской культуры. Кто из русских поэтов не заплатил своей дани московским яровским цыганам? Пушкин, Боратынский, Апухтин, Аполлон Григорьев, Полонский брали у них и давали им. Лев Толстой на склоне своей безмерно богатой и богатырски прожитой жизни с любовью и юношеским пылом отдал им целое действие в «Живом трупе».

Опустошенный Яр становился то складом, то киностудией…[142] Его «сестра» – Стрельна погибла еще в 1918 г.: ее замечательный зимний сад был выморожен, и долго из разбитого купола стеклянной крыши торчала немым укором вершина гордой стройной пальмы.

В Петровском дворце – академия воздушного флота. Вертлявая девица, отстукивая на машинке очередную рапортицу о расходе бензина и смазки, кокетливо поясняет сдающим ей свои контрольные карточки бортмеханикам:

– Вы ко мне должны с уважением относиться, товарищи: вот на этом самом месте, где я сижу, Наполеон ночевал!

Восьмисотлетие старушки-Москвы было пышно отпраздновано. Засевшие в Кремле москвачи всемирно провозгласили себя хранителями московско-российской культуры, ее сокровищ, реликвий и памятников. Но, как во всем, у большевиков «лев» оказался «собакой».

Почти единственными в Москве памятниками гражданского (не церковного) зодчества XVII в. были Крутицкое Патриаршее подворье и крыльцо, прилепившееся к Китайгородской стене против Синодальной типографии. Деревянной в тот век была Москва – выгорела. Оба эти памятника срыты[143]. Сломана «на случай чего» и Китайгородская, ничему и никому не мешавшая стена.

Великий Петр хоть и недолюбливал кондовой, противившейся его бурным новшествам Москвы, а все же украшал ее по новому, привезенному из дальних «прелестных» стран образцу – в модном тогда стиле барокко. Но непомерна и самобытна была тогда творческая мощь Руси: западные образцы претворились в ней в особое, неповторимое «московское барокко». Не много их было. Главные – красно-белая церковь Успения на Покровке да сходная с ней по стилю Сухарева башня, с высоты которой российский Фауст, астролог и математик, генерал и алхимик гр. Брюс некогда высматривал скрытые в звездных узорах судьбы России и Европы. Позже в том же стиле были поставлены в конце Мясницкой Красные ворота. Все это теперь уничтожено.

В 1812 г московский «пожар способствовал ей много к украшению». Возник легкий и изящный как лунная ночь, «русский ампир». Немногие остатки его: дом кн. Гагариных на Новинском, дом Найденовых на Земляном валу ветшают и уродуются, переданные в руки безграмотных, невежественных управителей. Дом Гагарина уже уничтожен. Сносятся или просто заваливаются современники Пушкина – дворянские особняки Пречистенки[144], Остоженки, Арбата… Снесена и построенная в том же стиле церковь на Никитской, где венчался Пушкин[145]. Единицы, даже не десятки, остались от «сорока сороков» храмов московских. Трудно установить даже приблизительную цифру стоимости истребленных сокровищ восьмисотлетней московской культуры. Чего стоит лишь роспись и единственный в мире внешний скульптурный фриз храма Христа Спасителя! Эту твердыню русской веры, воздвигнутую на заложенном на девять сажен вглубь гранитном фундаменте не брала кощунственная кирка громил. Взрывали динамитом, но и при его помощи трудились над выполнением дьявольского плана более двух лет. Теперь там пустырь, обнесенный дощатым забором. «Дворец советов», который предполагается построить на месте разрушенного храма, с гигантским истуканом Ленина наверху, так и остался в проекте. А сколько крика о нем было. Сколько народных средств разбазарили!

Красные вандалы свирепствуют и в других областях искусства. Сырые подвалы (не хранилища, а хозяйственные помещения) Третьяковской галереи набиты картинами, свезенными сюда из разоренных «дворянских гнезд». Больше 30.000 номеров. Все это обречено на гибель и частично уже погибло при эвакуации Москвы в 1941 г., когда вагоны с сокровищами искусства были беспорядочно разбросаны из Москвы и погибли в пути. Сотни миллиардов тратится на выпуск плакатов и портреты «вождей» и «вождят», а хранители Третьяковки напрасно добиваются ассигновок на расширение хранилищ.

Памятники славе России, царям и полководцам (Александру III, Скобелеву) снесены, но поставлены ворам и разбойникам – Стеньке Разину, Пугачеву. Под руководством скульптора Коненкова наготовили таких чудищ, что непривычные к ним новоприбывшие в Москву, проходя мимо, отплевываются.

– Эх, идол тебя расшиби! Уродится же такое страшилище! Видно, не зря его царь казнил!

Но это уже прошлое. Теперь – «социалистический реализм». Подземные залы метро густо уставлены благообразными бюстами упитанных «вождей»: Молотова, Ворошилова и пр., а также статуями далеких от подлинного не социалистического реализма жизни мощными фигурами мускулистых физкультурников и комсомольцев.

– К какому закрытому распределителю они прикреплены? – острят москвичи. – Вот нам бы туда!

Все новые здания не только в Москве, но и по всему СССР построены по одному и тому же образцу серых кубических коробок, слепо подражающих манере Корбюзье. Этот сухой геометризм там еще беднее, еще скучнее, чем на Западе, где обилие и разнохарактерность строительных материалов несколько скрашивают томительное однообразие. Характерно для эпох: безвременье и железные тиски «социального заказа», в которые зажата творческая мощь русского народа, целиком исключают возможность создания своего стиля или хотя бы жанра, манеры.

При конкурсе на проект Дворца советов были объявлены огромные премии. Трудились в поте лица сотни безусловно талантливых, старых и молодых архитекторов и художников, в распоряжении которых были неограниченные фонды ценнейших строительных материалов: цветного гранита и мрамора, уральских ляпис-лазури, яшмы, малахита, павлиньего глаза, копетдагской бирюзы…

Гора родила мышь. Премированный проект этой грандиозной постройки не дал ничего нового, он был, как говорится, ниже среднего. Остряки окрестили его «всесоюзной чернильницей».

Ясное дело! При таком количестве всевозможной бюрократической писанины грандиознейшая чернильница, безусловно, необходима!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 18 июня 1953 г.,

№ 87, с. 11–14.

Проказник Гамлет и беспутная Офелия

Московские Императорские театры переименованы в Академические. Неразрывно связанный с именем Чехова, Художественный театр «удостоен» имени Горького, из пьес которого в нем с успехом шла только его «На дне», а «Мещане» и «Дети солнца» позорно провалились. Это переименование было встречено старой театральной Москвой, как оскорбление, и, как водится, тотчас же родился анекдот по этому поводу:

«Артисты не удовлетворены. Они требуют дальнейших переименований: Станиславского – в Сталинославского, Немировича – в Кагановича, а престарелую Книппер-Чехову – в застарелую Три….-Горькую»…

Если нельзя протестовать, так не лучше ли смеяться, чем плакать?

Большой театр, по внешности, мало изменился. На фронтоне тот же Феб все еще правит своей несозвучной эпохе квадригой. Внутри сохранено пышное николаевское великолепие бархата и позолоты. Нет лишь прежних седых бакенбардистов в гетрах и ливреях – капельдинеров, и в Императорской ложе толпятся какие-то невзрачные личности… Сталина и «вождей» первого ранга в ней не бывает. Они любуются спектаклями из ближайших к сцене боковых лож бенуара и бэльэтажа, закрытых от публики глухим занавесом. Пол и барьеры этих лож бронированы, а их занавесы снабжены изнутри специальной стальной сетью.

При посещении театра «мудрейшим», на кассе всегда бывал аншлаг: «все билеты проданы», но сама касса не получала от этих спектаклей ни копейки. Половина билетов распределялась между особо близкими к Кремлю лицами, а другая поступала в НКВД. «Свои»-то свои, но и им вполне доверять нельзя. В какой именно из закрытых от публики лож находился сам «вождь», в зале знали лишь очень немногие. Публике он никогда не показывался.

Но зрелища Сталин любил со всею страстью азиата и не пропускал ни одной крупной постановки ни в драме, ни в опере, ни в балете. Денег на московские театры не жалел и в премиях артистам также не было отказа, но нужно было суметь ему понравиться. Это не всегда удавалось, а если «великий критик» хотя бы лишь морщился, то пропала карьера артиста, будь он хоть Шаляпиным. Одно слово диктатора, и в этом деле непогрешимого гения, губило целые театры: Второй МХАТ, Камерный.

Репертуар Большого театра мало изменился. Новые оперы редки, и они быстро сходят со сцены: то зрители дружно бросят их посещать, как это было с неудачными «Тремя апельсинами» Прокофьева, то своя критика затравит, как «Леди Макбет Мценского уезда» или «Великую дружбу»… Кроме того, опера не комедия, в две недели ее не состряпаешь, так стоит ли терять годы, идя на большой риск? – рассуждают композиторы и предпочитают компановать мелкие, но ходкие пьески.

Поэтому франкистка Кармен по-прежнему пленяет Хозе и Эскамильо, а буржуазно-сентиментальной Виолетте Готье дозволяется трогательно умирать в объятиях разложившегося аристократа Альфреда…

Денег на «ведущие» театры не жалеют, и декорации порою изумляют своей роскошью. Есть и голоса. Талантливости русскому народу занимать не приходится.

Вот в драме – иное дело. Драматические театры обязаны включать в репертуар не меньше половины современных бездарных агиток. И актер, и режиссер связаны по рукам и по ногам. Вследствие этого, на подмостках советской драмы нет никого даже близкого по уровню к блестящей плеяде Малого театра: Ермоловой, Федотовой, Садовским или Комиссаржевской, Качалову, Орленеву… Нет и зрителя, который заплакал бы, как это бывало в дни оны на «Брандте» с Германовой или «Бесприданнице» со Стрепетовой.

Серо. Скучно. Негде развернуться актеру в пошлой банальщине всем надоевшей агитки. Не в силах вскрыть свою глубину и режиссер, даже в классических пьесах. Боится… «Выпрет» вдруг, в силу художественной правды, отрицательный, с точки зрения генеральной линии партии, персонаж вредителя или белогвардейца, как это случилось в «Днях Турбиных», и выпрут, уже без кавычек, такого режиссера с советской сцены, а то и хуже – запрут!

Чтобы разогнать серую скуку, приходится прибегать к трюку, сценическому фокусу, выдумке…

С такою целью, обладающий приличной труппой московский театр им. Вахтангова решил поставить «Гамлета», но не просто, как играли его в Москве со времен Мочалова, но так, как должно понимать великое творение Шекспира в лучах светоча марксизма-ленинизма.

Тень отца? Это что еще за мистика?! Никаких теней! Просто – сам Гамлет в свободный вечерний час решил подшутить над стражей, надел заржавленные доспехи отца и заговорил могильным голосом.

А безумие и самоубийство Офелии? Возможно ли такое упадочничество! Просто выпила придворная девица лишнего за обедом, запела развеселенькую шансонетку, стала всех цветочками одарять, а потом угодила в речку… Ясно и понятно.

Так и поставили, со всей роскошью декораций. Критика очень одобрила: с точки зрения диамата – все правильно. Заинтересовался и Сталин. Просмотрел…

Взволнованный режиссер[146] стоял перед «непогрешимым критиком». Но, на беду его, сила трагизма Шекспира сокрушила марксистские надстройки даже и в этом марксистски заскорузлом мозгу:

– Интэрэсно. Занимательно. Только у Шекспира все-таки лучше было… – изрек «непогрешимый».

Карьера режиссера была кончена. Перестарался. Подвела генеральная линия! Нечто подобное произошло и в Камерном театре.

Хулиган от стихосложения, богохульник и литературный вор Демьян Бедный просунул туда свою пьесу «Богатыри» – непристойный пасквиль на величавый эпос русского народа. Извращено было решительно все: Илья Муромец был показан трусом и рамоликом, Владимир Красное Солнышко завзятым пьяницей… Все это вполне соответствовало предшествовавшему направлению генеральной линии, но на беду Демьяна как раз в этот момент она неожиданно дала свой предвоенный зигзаг и «великий» изрек:

– Крещение Руси – акт большого исторического значения.

Все полетело к чорту. Пьесу тотчас же сняли. Яростные бульдоги из «Литературной газеты» вцепились мертвою хваткою в жирную тушу «единственного бедного в СССР» («да и тот миллионер»!), и ему было запрещено печататься. Лет через пять запрещение сняли, но былое значение к бедному Бедному уже не вернулось… не вернулись и астрономические цифры построчного гонорара. А Камерный театр был взят под обстрел, его создатель Таиров затравлен и смещен. Интересный и ценный театр погиб.

Но театров в Москве намного прибавилось. Они имеют теперь свою иерархию: ведущие, местного московского значения, районные, фабричные и т. д., – вплоть до клубных любительских кружков. И вместе с тем, в Москве нет ни одного театра в былом его значении. Такого театра, за билетами в который стояли бы ночами в очередях, в котором зрители плакали бы настоящими слезами, о спектаклях которого спорили бы до драки в студенческих пивных, в котором действительно воспитывалось бы целое поколение, как это было в Малом и Художественном.

В многочисленных театрах Москвы много способных, даже талантливых, культурных артистов, но среди них нет ни одного, кто мог бы потрясти зрителя так, как Мочалов потряс душу Белинского, не пропустившего ни одного из его выступлений в «Гамлете», зачаровать так, как Москвин в «Царе Феодоре» зачаровывал, тогда еще юного, автора этих строк, покорить зрителя так, как это делала М. Н. Ермолова.

«В данный момент»…

Наивный провинциал, попав по добытой всеми правдами и неправдами командировке в Москву, нередко переживает ряд горьких разочарований.

Вот выбирается он из душного, переполненного вагона, хотя бы, на сохранившем свое имя и невзрачный вид Курском вокзале. Над Москвой – землей обетованной равно как для южанина-херсонца, так и для северянина-пермяка – горит ясное апрельское утро. Бережно ощупывая зашитые во внутреннем кармане накопленные ценой суровой экономии червонцы (жулья-то при социализме не убавилось!), он выходит на простор Садовой улицы. Прямо перед ним блистают витрины местного «Гастронома».

Господи Боже, чего только нет! Колбасы, рыба, башни из пестрых консервных банок и даже свеженькие зеленые ранние огурцы…

Ну, уж ради приезда, можно разок разрешить себе полакомиться тем, о чем в глухих углах и мечтать позабыли!

Он входит. Полки подозрительно пусты, на прилавке два невзрачных бочонка с мелкими грибками типа не то опенок, не то поганок и кислой капустой. Но ведь на витрине?..

– Почем копченая колбаса?

– Не имеем.

– А там… в окошке?

– Не видите, что ли? Макеты.

– Как?

– Макеты. Ну, дерево крашеное. Вроде украшения.

– А… огурчики?

– Одинаково.

– Тогда хоть баночку скумбрии в томате.

– Банки пустые.

– Так чем же вы торгуете? – изумляется наивный покупатель.

– Чем видите. Вот грибочки, – показывает продавец на бочку не то с опенками, не то с поганками, – вот квашеная капуста… А еще… воздухом.

В показном центре Москвы таких магазинов нет, но на окраинах торговля воздухом – обычное дело.

Сидя в кафе-закусочной за стаканом жидкого остывшего чая и вчерашней полубулкой, провинция погружается в изучение тщательно составленной женой записки: что купить.

Он планирует:

– Прежде всего – в ГУМ. Там – все хозяйственное: тарелки (как надоело из глиняных мисок хлебать! Дети свиньями растут), ложки, чайные чашки и жене – электрическую печку… В Москве-то достану… Вот рада будет!

ЦУМ – государственный универсальный магазин – бывший «Мюр и Мерилиз». Теперь он разросся, соединившись с галереями б. Солодов-никовского пассажа. Густая толпа заполняет все этажи. Стрелки указывают нужные направления. Провинциал уверенно шагает к отделу кухни и посуды.

Слава Сталину! Здесь все полно! Полки густо заставлены товаром. Перед ними художественно украшенные горки различной посуды. С потолка спускаются переливчатые гирлянды хрустальных люстр… Но…

– Тарелочек! Тарелочек глубоких!

– Пожалуйста. Выбирайте. Вам сервиз или в розницу? – продавец широким жестом указывает на горку посуды.

Как хороши! Какая тонкая работа! Подбор тонов! Изящество рисунка!

– Цена вот тех, крайних, голубеньких?

Цифра ответа ошеломляет обывателя. Она превышает половину всех его сбережений.

– Как, за шесть тарелок столько?

– Помилуйте! Как же иначе? Ведь это изделия государственного фарфорового завода! Бывшего императорского, – значительно, полушепотом добавляет продавец.

– Ну, а попроще, подешевле, обыкновенных?

– В данный момент не имеем.

– Чашек чайных?

Снова широкий жест в направлении разноцветной горки. Но провинциал не спешит к ней. Он уже издали видит великолепные имитации китайского фарфора.

– Ложек? Электропечку?

– В данный момент…

«Данный момент» звучит, как похоронный колокол по несбывшимся мечтам. Об этом «данном моменте» – невозможности купить простые дешевые предметы первой необходимости часто пишут в «Правде» и «Труде». «Отставание ширпотреба» констатируют на всех сессиях ЦИК, ЦК, верховного совета… Сменяют министров и директоров трестов. Виноваты, как всегда, стрелочники, а не те, кто все сырье, всю живую силу устремляет на нужды военных производств, игнорируя примитивные потребности населения.

То же самое повторяется в отделе мануфактуры и готового платья. Каскады бархата, шелка, крепдешина… Каракулевые, котиковые манто, пыжиковые и беличьи дохи! Есть на что посмотреть! Но…

– Ситцу или там сарпинки, тику… – уже робко и неуверенно спрашивает провинциал.

– В данный момент…

Иностранец, проходящий по Петровке, с искренним изумлением останавливается у витрины треста «Самоцвет».