Избранные произведения в 5 томах. Книга 3: Радуга. Цыган и девственница. Крестины

На обратном пути ее со всех сторон окутывал мягкий сумрак весеннего вечера, и только на небе тихо угасали последние отблески уходящих лучей. Как хорошо было кругом! Ей хотелось петь, кричать, радоваться надвигающемуся будущему, но чувствуя, что этим она все равно не выразила бы всю глубину своего волнения, она шла тихо, глубоко погрузившись в свои думы.

Проходили недели ожидания, полные глубокого чувства. После Пасхи у дома расцвело грушевое дерево, потом на лугах замелькали цветы, раскинувшиеся местами сплошным ковром, в воздухе нежно зашелестела мягкая неокрепшая листва, всюду защебетали птицы. Наступило лето.

В этот год они не собирались ехать на каникулы к морю. Надо было перебираться из Кёссей.

Центром работы Бренгуэна было местечко Виллей-Грин. Там он был занят два дня в неделю в среднем учебном заведении и, кроме того, должен был там же ставить свои новые опыты по преподаванию. Они решили поселиться в Виллей-Грине. Это было старинное, спокойное местечко на краю рудничного округа, рядом с шахтами Бельдовера. Бренгуэн купил себе большой новый дом в части Бельдовера, примыкающей к Виллей-Грину. Он был когда-то построен вдовой управляющего шахтами и находился на маленькой, вновь проложенной улице, неподалеку от церкви. И дом, и обстановка, большую часть которой они приобрели, тоже имели «приличный и основательный вид». Помещение было обширное, светлое и хорошо оборудованное. Миссис Бренгуэн была вполне счастлива.

Урсула радовалась обилию солнца и света и красивому виду из окон. В конце концов, они займут в Бельдовере место в «избранном» обществе, как говорил один из знакомых. Они будут представителями культуры. Высшее общественное положение здесь занимали врачи, управляющие копями и химики, и, конечно, они будут блистать среди них своей прекрасной Мадонной делла Роббиа, своими снимками с Донателло, своими репродукциями с Боттичелли. Конечно, лучше быть принцессой в Бельдовере, нежели плоским ничтожеством в деревне.

В Бельдовере все было уже приготовлено, в Кёссей все предотъездные хлопоты также закончены, и вся семья Бренгуэнов, теперь уже из десяти человек, дожидалась только каникул, чтобы тронуться с места.

Последний день занятий Урсулы в школе приходился на конец июля. Утро было яркое, полное солнечного света и тепла, в классе чувствовалась свобода. Казалось, стены школы раздвинулись и могли в любую минуту исчезнуть. Брезжила заря отдыха. Ученики и учителя должны были скоро разойтись по своим домам. Не слышно было нравоучений, с обеих сторон угасла враждебность, тюрьма должна была распахнуться. Дети собирали книги и чернильницы и скатывали карты. Их лица выглядели весело и добродушно, чувствуя близкую свободу. Урсула деловито подводила в журнале итоги посещений и уроков. С гордостью подписала она внизу под выведенным числом: дано столько-то уроков стольким-то детям за второй учебный год, всего столько-то тысяч часов. Это производило впечатление чего-то величественного. Дальше потекли часы медленного ожидания. Наконец, пришла пора расходиться. В последний раз стояла она возле детей, пока они читали молитву и пели гимны. Все кончилось.

— Прощайте, дети, — сказала она, — я не забуду вас, не забывайте и вы меня.

— Не забудем, мисс, — хором кричали дети, уходя с сияющими лицами.

В учительской учителя бесцельно бродили по комнате, оживленно беседуя, кто куда поедет на отдых. Взволнованные, они были похожи на товарищей по путешествию, покидающих корабль.

Наступила очередь мистера Гарби сказать Урсуле несколько слов на прощание. Он выглядел прекрасно, с серебром седеющих висков и величественной осанкой.

— А сейчас, — сказал он, — мы должны проститься с мисс Бренгуэн и пожелать ей всяческих успехов в будущем. Я надеюсь, что в скором времени мы увидим ее снова и услышим об ее удачах.

— Да, да, — ответила Урсула, запинаясь, краснея и улыбаясь, — я, конечно, приду повидаться с вами.

Собственный голос показался ей неестественным, и она еще больше смутилась.

— Мисс Шофильд порекомендовала нам эти книги, — сказал он, кладя два томика на стол. — Я надеюсь, что они вам понравятся.

Урсула робко взглянула на подарок. Это были стихи Суэнберна и роман Мередита.

— О, да, это доставит мне большое удовольствие. Я вам очень благодарна, очень, очень. Это так…

Совершенно растерявшись, она схватила книжки и начала быстро переворачивать страницы, точно просматривая их. На самом деле она не видела ничего.

Глаза мистера Гарби блестели. Он чувствовал себя на высоте положения. Ему было очень приятно сделать подарок Урсуле и вместе с тем выказать хорошее отношение к учителям. Обычно это было невозможно, — слишком большое озлобление испытывали они против его власти.

— Мы надеемся, — сказал он, — что выбор удовлетворит вас.

Он посмотрел на нее со своею обычной усмешкой, затем отошел к шкафам.

Урсула чувствовала себя совсем смущенной. Она крепко держала книги, любуясь ими. В эту минуту она чувствовала, что любит всех учителей, и мистера Гарби тоже; это заставило ее смутиться еще больше.

Наконец, она распростилась со всеми. Уходя, Урсула окинула взглядом громоздкое здание школы, асфальтированный двор, залитый горячими лучами солнца, калитку, и быстро отвернулась. У нее сжалось сердце. Она покидала все это.

— Ну, желаю вам счастья, — сказал последний из учителей, с которым она прощалась уже за воротами. — Мы будем ждать вас обратно через некоторое время.

Он говорил иронически. Она усмехнулась и круто повернула прочь. Теперь она была свободна. Сидя в трамвае, она глядела в окно, полная восторга. Больше она не пойдет в школу и не будет заниматься там давно известными вещами. Как странно! И среди восторга она уловила оттенок страха, но не сожаления. Какое восхитительное утро!

Она вся трепетала от радости и гордости. Полученные книжки доставляли ей особое удовольствие, воплощая собою победы и плоды работы этих двух лет, бывших, к счастью, уже позади.

Наступил день переезда. Когда к вечеру все перебрались, и вещи были доставлены на место и кое-как устроены на первые дни, младшие дети все еще не могли успокоиться от новизны впечатлений, и борясь со сном, продолжали возбужденно осматриваться и делиться впечатлениями. Утром все поднялись рано, а младшие уже успели рассказать, что когда они проснулись, то никак не могли понять, где они находятся. В окна доносился непривычный городской шум и долгий перезвон больших церковных колоколов, звук которых был резче и утомительнее, чем мелодичный звон колоколов в Кёссей. За новыми каменными домами виднелась долина, упиравшаяся в лесистый холм. Дом был полон света, воздуха и солнца. Чувствовалась легкость и свобода.

Урсула, во главе остальных, с особым рвением принялась за разборку. Она была свободна до октября, — начала занятий в колледже. Бренгуэн с большим интересом наблюдал за ней, он очень верил в свою дочь.

В ожидании занятий, она читала книги по ботанике, изучала латынь и трудилась над математикой. В колледж она поступала, как учительница, на подготовительные курсы. Но имея уже аттестат зрелости, она была принята на университетский курс. Через год надо было сдать экзамены по общему циклу, чтобы потом уже готовиться на бакалавра. Она радовалась, что будет вращаться среди студентов, жаждущих чистого знания, а не профессионального преподавательского усовершенствования.

Она будет среди избранных. В течение ближайших трех лет она снова будет в большей или меньшей степени зависеть от родителей. За учение платить не приходилось. Все расходы по колледжу шли за счет государства, и часть денег выдавалась на руки ученикам. Этой суммы должно было хватить на костюм и разъезды. Родителям придется только кормить ее. Ей хотелось обходиться им как можно дешевле, так как теперь они были ограниченнее в своих средствах, чем прежде. Отец зарабатывал только две тысячи фунтов в год, а большая часть денег матери пошла на покупку дома.

Гудрун начала заниматься в художественной школе в Ноттингаме. У нее было большое дарование к скульптуре, причем больше всего ей удавались фигурки животных и детей. Ее работы стали появляться на ученической выставке в Кёстле, так что Гудрун была уже человеком с именем. Она мечтала о Лондоне, но у родителей не было денег, кроме того, они не имели намерения отпускать ее так далеко.

Тереза закончила свое школьное учение и собиралась оставаться дома, остальные дети, кроме самого младшего, учились в школе и с осени должны были перевестись в Виллей-Грин.

Первые знакомства в Бельдовере сильно взволновали Урсулу, но волнение ее быстро улеглось. Она побывала у священника, у старшего химика, у других химиков, у доктора, у помощника управляющего — тем круг знакомств и замкнулся. Они не могли иметь для нее того значения, какое ей хотелось найти в них.

Она много ходила и ездила на велосипеде по окрестностям, предпочитая лесистые места. Но все это было простым времяпровождением. Душа ее всецело была занята мыслями о колледже.

Настало время занятий. Ежедневно она ездила по железной дороге, все больше и больше втягиваясь в замкнутую атмосферу колледжа. Первое знакомство с ним не вызвало в ней разочарования. Он помещался в солидном каменном здании, отделенном от улицы небольшой лужайкой, окаймленной липами, и выглядел очень мирно. Все это показалось ей каким-то отголоском волшебной страны. Здание это было так не похоже на все остальное, и со своими причудливыми готическими формами выглядело почти стильным в этом грязном промышленном городе.

Она ждала от студентов проявления высокого просвещенного духа, думала услышать от них гениальные вещи или неоспоримые истины; ей казалось, что лица у них должны быть просветленными и безмятежными, как у монахов.

Увы, в действительности оказалось, что девицы в изысканных костюмах, завитые по последней моде, без умолку тараторили, пересмеивались и гримасничали, мужчины же производили впечатление ограниченных и неотесанных.

И все-таки, как приятно было пройти по коридору с книгами в руках, и отворив бесшумно двигающуюся, застекленную дверь, войти в большую комнату, где должна была состояться первая лекция. Громадные окна придавали ей величественный вид, кругом чернели столики для студентов, возле кафедры возвышалась глянцевитая черная доска.

Урсула сидела у окна в глубине класса. Ей были видны желтеющие липы, мальчик из лавки, медленно шагавший по пустынной улице, залитой солнцем. Это был далекий, далекий мир. Здесь же внутри слышался шепот безбрежного океана премудрости и знания, и воспоминания о прошедших веках заставляли время тускнеть и исчезать, разрушая его преграды своим гулким эхом.

Она вслушивалась и застывала, полная восхищения, нисколько не пытаясь разобраться самой или проверить сказанное. Лектор казался ей осененным вдохновением, своего рода священнослужителем. Стоя в своем черном одеянии на кафедре, он, казалось, улавливал, выделял и передавал слушателям нужные им отдельные волны знания из того могучего потока, который беспрерывно омывал этот берег.

Она удерживалась от критического отношения; ей казалось немыслимым видеть в профессорах обычных людей, евших ветчину, натягивавших свои сапоги перед уходом на лекции. Это были жрецы знания, отправлявшие свою службу в уединенном храме науки. Они были посвященными, в своих руках они держали начало и конец этого таинства.

Лекции давали ей своеобразное наслаждение. Радость испытывала она, слушая теорию воспитания, вызвавшую в ней чувство свободы и глубокого удовлетворения. Всякая новая ступень знания, которой она овладевала настолько, что она казалась ей живым, движущимся существом, вызывала в ней настоящий восторг. Какое счастье испытала она при знакомстве с Расином! Она сама не могла понять, в чем тут лежит причина. Тит Ливий и Гораций казались ей живыми существами, вносившими оживление в класс. Однако она быстро почувствовала в латинском языке искусственность, и он превратился для нее в определенное сочетание различного рода склонений и спряжений.

Но математика наводила на нее ужас. Лектор читал очень быстро, сердце ее билось возбужденно, все нервы были напряжены до крайности. И она занималась ею отдельно, устремляя всю свою волю на то, чтобы охватить ее и усвоить.

Больше всего она любила послеобеденные мирные, тихие занятия в ботанической лаборатории, с малым количеством учащихся. Так хорошо было сидеть на высокой табуретке у стола, где лежали бритва, препарат для среза и вспомогательный материал. Она с большой тщательностью делала срез, наводила микроскоп и зарисовывала в тетрадке полученное изображение.

На этих занятиях она сильно подружилась с Доротеей Рессель, дочерью адвоката из одного южного графства, жившей когда-то во Флоренции. Доротея находилась теперь у своей незамужней тетки в Ноттингаме и все свободное время отдавала работе в социально-политическом объединении женщин. Это была спокойная, полная сдержанной силы девушка, она вызывала в Урсуле чувство симпатии, смешанной с легкой боязнью. Урсуле она казалась старше своих лет и поражала большой требовательностью по отношению к самой себе и особой трудоспособностью. Обе девушки чрезвычайно подружились.

Так прошел первый год занятий в колледже, полный глубокой замкнутости и большой деятельности. Жизнь была полна напряжения, как борьба, и одновременно исполнена какого-то особого спокойствия.

В конце первого года Урсула выдержала переходные экзамены и в ее напряженной работе наступило затишье. Она ослабела и опустилась. Экзаменационное возбуждение сильно истрепало нервы и сменилось безучастием и вялостью.

Во время каникул они на месяц уехали на взморье в Скарборо. Урсула стремилась по возможности уединиться. Она часами простаивала на берегу, глядя на сверкающее море, и горячие слезы выступали на ее глазах. Так оно было прекрасно.

«Так много еще на свете невыросших ростков», — и ей казалось, что волны морские шепчут об этих нераспустившихся ростках, что это сами они из глубины моря жалуются ей, а не собственная неразвернувшаяся душа тоскует о них.

Это тихое ласковое море с нежным мягким блеском трогало ее до слез. Она крепко сжимала губы, а слезы непроизвольно катились по лицу. Но сквозь слезы сияла улыбка. Что заставило ее плакать? Ничего печального не было, наоборот все было так прекрасно, что вызывало улыбку. И красота заставляла ее плакать.

Тут она робко оглядывалась вокруг, боясь, как бы кто-нибудь не увидел ее в этом состоянии.

Тихая погода сменилась волнением. Она смотрела, как большой вал поднимался постепенно все выше и выше и обрушивался на скалу, обращаясь в белоснежную пену, покрывавшую на минуту все, чтобы отхлынуть назад, обнаружив смытые камни. Как хорошо было смотреть, как волна разбивалась, взлетая пушистой белой пеной. В этом чувствовалось какое-то освобождение.

Временами она бродила вдоль гавани, посматривая на загорелых матросов в синих куртках, кидавших на нее довольно дерзкие, беззастенчивые, недвусмысленные взгляды. Ей не хотелось ни заговаривать с ними, ни попытаться познакомиться, но она с большим удовольствием приходила глядеть на них, чувствуя, как от них веет свежестью и силой.

Из Скарборо она направилась к дяде Тому. У Винифред в конце лета родился ребенок. Сама она стала для Урсулы вовсе чужой и отдаленной. Их отношения были полны большой сдержанности. Том Бренгуэн превратился во внимательного отца и очень услужливого мужа. Но во всем его поведении было что-то неестественное и фальшивое. Урсуле он больше не нравился. Неверующий материалист, он скрывал это под внешним обликом приветливого, внимательного хозяина, добродетельного мужа и образцового гражданина. И всюду вызывал удивление и уважение. Но жена не любила его. Она лишь была рада, что, успокоившись в своем разочаровании, может попросту жить и работать в согласии с мужем, иметь дом, растить детей.

Урсула вздохнула свободно, очутившись дома. Впереди у нее было два года спокойных мирных занятий. Она снова принялась за работу.

В этом году увлечение колледжем и его очарование стали рассеиваться. Профессора уже не казались жрецами, посвященными в глубины таинств жизни и знания. В конце концов, они оказались просто заурядными людьми, автоматически орудующими привычными им предметами. Латынь стала рядом сухих познаний. Когда шел класс латыни, ей казалось, что она находится во второразрядной лавке древностей, где их покупали и спрашивали рыночную их цену. Ей так же надоели латинские редкости, как японские или китайские, выставленные в антикварной лавке. Одно слово «античное» вызывало в ее душе ощущение плоскости и мертвенности.

Жизнь, одушевлявшая ее занятия, исчезла, но почему, — она понять не могла. Все казалось ей притворством и подделкой; фальшью звучали готические арки, фальшью — латынь, фальшью — красоты французского языка, фальшью — наивности Чосера. Вся школа казалась ей второстепенным торговым заведением, где каждый мог приобрести соответствующее обмундирование к экзамену. Это уже не было ни убежищем верующих, ни приютом чистой науки. Просто — учебная лавочка, где каждого обучали добывать деньги. Колледж был просто маленькой, неопрятной лабораторией при необъятной человеческой фабрике.

Суровое, жестокое разочарование охватило ее, та же самая горечь и мрак, от которых она никогда не могла освободиться, то же ощущение неизменного безобразия во всякой вещи. Проходя в дневные часы в колледж по тропинке, усеянной по краям белыми маргаритками, под тихий шелест нежно-зеленой листвы лип, залитых солнечным светом, она с тоской смотрела на эту белеющую тропинку. Ведь там внутри, в колледже, была постыдная лавочка. Там были поддельные богатства, постыдная торговля, державшаяся на исключительном стремлении к материальным выгодам; там не было ничего похожего на творчество и созидание. Правда, эта лавочка прикрывалась добродетелью познания, но это познание раболепно служило божеству материальной выгоды. На нее напало равнодушие и вялость. Автоматически, по привычке, она продолжала свои занятия. Но они внушали ей такую безнадежность! Ничего хорошего она от них больше не ждала. На лекции об англосаксах она пристально глядела в окно, не слушая ни одного слова. Вдали на солнечной улице показалась дама, одетая в яркие цвета, с беленькой собачкой позади нее. Урсула рассеянно наблюдала за ней. Куда идет эта дама? Зачем? Какими запасами мертвенной действительности довольствовалась она? Каких иллюзий было ей достаточно для душевного равновесия?

Что хорошего в этом колледже? Кому он нужен? Зачем учить об англосаксах, если все это изучается только для ответа на экзамене, в целях повышения своей коммерческой ценности? Это длительное служение у алтаря храма торговли внушало ей глубочайшее отвращение.

Она сделала попытки найти что-нибудь ценное и независимое, и углубилась во французский, но потом остановилась на ботанике. Для нее ботаника осталась единственным живым предметом; углубившись целиком в изучение жизни растений, она была зачарована своеобразными законами растительного мира. Перед ней мелькало что-то живущее отдельно и самостоятельно, не для наживы, не для минутной потребности людей.

Колледж теперь казался ей таким незначительным, ограниченным, — храмом пошлой и тупоумной коммерции. Разве не шла она сюда прислушаться к голосу науки, звучащему из таинственных источников? Таинственных источников! В сухой и бесплодной обстановке профессора в своих одеяниях предлагали всякого рода коммерческие трюки, которые можно было выгодно пустить в оборот на экзамене. Все это преподавалось в совершенно открытом виде, говорилось прямым текстом, и всем кругом было это известно.

Теперь в колледже все время, за исключением часов занятий по ботанике, она чувствовала беспрерывное унижение из-за невольного участия в постыдных торговых сделках.

Оцепенев в своем страдании, она медленно тянула лямку учения. Ей было бы легче вернуться опять к зарабатыванию средств на существование. Даже школа в Бринслей-Стрит и мистер Гарби казались ей более нравственными и благопристойными по сравнению со здешней действительностью. Ее отчаянная ненависть к Ильстонской школе была ничем по сравнению с глубиной бесплодного унижения в колледже. Но все-таки она не вернется сейчас на Бринслей-Стрит. Она добьется своей степени бакалавра словесных наук и попробует стать учительницей в средней школе.

Последний год обучения тянулся невыразимо долго. Но впереди она видела, как она сдаст экзамены и покинет колледж. Горький осадок оставался у нее в душе. Неужели и дальше будет повторяться то же? Всегда впереди сияющий просторный выход в светлое будущее и всегда по мере приближения он превращается в калитку, ведущую на грязный, безобразный двор, полный безжизненной суеты и… деятельности, лишенной всякой одухотворенности. Неужели вершина всякой горы, лежащей на жизненном пути, сверкающая на далеком горизонте под яркими лучами солнца и влекущая к себе своим светом, неизменно скрывает за собой одно только глухое, унылое поле тягучей уродливой действительности, скучной, бессмысленной обыденности?

Все равно. С вершины новой горы открывается новое поле, отличающееся от прежнего. Много уже было позади: Кёссей, детство и отец, ферма с маленькой церковной школой и бабушка с дядьями; школа в Ноттингаме и Антон Скребенский; Антон и танцы при лунном свете среди костров; потом те месяцы, которые она не могла вспомнить без содрогания — жизнь дома до решения стать учительницей, кошмарные воспоминания о школе в Бринслей-Стрит, дружба с Мегги, колледж, Доротея Рассель, уехавшая во Францию, и теперь новый шаг, новое движение вперед по жизненному пути.

Все это было целой историей, рядом отдельных периодов ее жизни, где она являлась в разных видах, в различных положениях и все-таки она все время оставалась собой, была Урсулой Бренгуэн. Но что это значило и какова она, как личность, она ни себе, ни другим ясного отчета дать не могла. Только одно знала она. Всегда и всюду чувствовала она разочарование и вечно устремлялась в поисках нового, неизведанного, жадно ища удовлетворения своей мятежной, беспокойной душе.

VI

Горечь восторга

В последний год своих занятий незадолго до Пасхи, Урсула снова услышала о Скребенском. Ей было двадцать два года. Одно-два письма он прислал ей, еще будучи на войне в Южной Африке, затем время от времени посылал коротенькие, вежливого содержания открытки. Он остался в Африке в качестве лейтенанта первого ранга. Уже больше двух лет она не слышала о нем ничего.

В своих мыслях она часто возвращалась к нему. Он казался ей сверкающей, радужной утренней зарей долгого, серого, горького дня. Память о нем была подобна воспоминанию об этих первых сияющих утренних часах. Позже наступила серая пустота унылого дня. Ах, если бы он остался тогда верен ей, она познала бы блеск и сияние солнца! Он указал бы ей путь к солнцу. Он мог бы открыть ей ворота в царство свободы и восторга. Он был бы сам выходом в бесконечное небо, дышащее счастьем, безграничной свободой, где она испытывала бы истинное блаженство души.

Единственное, во что она верила, — в свою любовь к нему. Эта любовь оставалась по-прежнему сияющей и полной до краев. Когда теперь часто наступало разочарование, она повторяла:

О, я так любила его! — как будто бы вместе с ним увял цвет ее жизни. Как будто в этом было ее спасение. Теперь она снова услышала о нем. Прежде всего это причинило ей боль. Ни радости, ни ощущения простора в душе это не вызывало. Но ее воля устремилась целиком к нему, всецело сосредоточилась на нем. Старые грезы всколыхнулись и ожили в ее душе. Он, этот человек с чудесным даром глубокого, насквозь проникающего поцелуя, вернулся наконец! Придет ли он назад к ней? Ей в это не верилось.

«Моя дорогая Урсула!

Я вернулся назад в Англию на несколько месяцев перед отъездом, и на этот раз уеду уже в Индию. Хотелось бы знать, помните ли вы еще о наших прежних свиданиях? Вашу маленькую фотографию я сохранил. Наверное, вы с тех пор изменились. Ведь прошло уже шесть лет. Я сам стал старше на целых шесть лет. С тех пор, пока я знал вас в Кёссей, я пережил другую, непохожую на прежнюю жизнь. Я желал бы знать, как вы отнеслись бы к нашему свиданию. На следующей неделе я приеду в Дерби и заеду в Ноттингам, чтобы увидеться с вами. Хотите опять быть знакомой со мной? Буду ждать вашего ответа. Антон Скребенский».

Урсула взяла это письмо из ящика в зале и читала его, идя по коридору. Мир расступился и исчез, она очутилась одна в бесконечности.

Куда уйти, куда скрыться от глаз и прочесть письмо в одиночестве? Она побежала наверх коротким путем прямо в библиотеку. Там схватив первую попавшуюся книгу, она вложила в нее письмо и с жадностью начала перечитывать. Сердце билось, дрожь пробегала по всему телу. Как сквозь сон, слышала она звук гонга, затем другой. Первая лекция началась.

Поспешно вырвала она листочек из тетради и набросала:

«Дорогой Антон!

Знаете, я еще храню кольцо. Я буду очень рада повидаться с вами. Вы можете зайти за мной в колледж, или же мы встретимся где-нибудь в городе. Хотите быть со мной знакомым? Ваш искренний друг».

Взволнованная, она спросила у библиотекаря, дружившего с ней, не даст ли он ей конверт. Затем она заклеила письмо, написала адрес и с непокрытой головой отправилась опускать его. Когда она опустила письмо, мир поразил ее своей тишиной, бледностью и безграничностью.

Скребенский пришел на следующей неделе. Утром, приходя в колледж, она бежала к ящику с почтой, чтобы посмотреть, нет ли писем. То же продолжалось и в перерывах между лекциями. Если письмо приходило, она тихонько вытаскивала его быстрыми движениями, стараясь, чтобы оно не попалось никому на глаза, и убегала с ним через залу куда-нибудь подальше. Большей частью она читала письмо в ботанической лаборатории, где у нее был свой уголок.

Наконец, он пришел. Это было в назначенный день, в пятницу после обеда. Она с лихорадочной поспешностью работала с микроскопом, действуя быстро и сосредоточенно, но присутствуя своим вниманием только наполовину. Одновременно с этим она перебирала в мыслях вчерашние слова д-ра Франкстон, женщины, доктора физики в колледже.

— Серьезно, — говорила д-р Франкстон, — я совершенно не понимаю, почему мы должны вкладывать в жизнь особую таинственность. Мы, конечно, не можем постичь жизнь так, как постигаем электричество, но это вовсе не дает нам права говорить о чем-то специфическом, отличном от всего остального в мире. Вы думаете, есть разница? Разве жизнь не есть определенное сочетание химических и физических процессов того же рода и порядка, какие нам знакомы в науке? Я действительно не понимаю, откуда можем мы вообразить, что жизнь есть явление особого порядка, и что только она…

Речь закончилась выражением какого-то неопределенного сомнения и недоверия. Но само предположение? У электричества души нет, у тепла и света тоже. Была ли она сама безличной силой, или сочетанием этих сил, о которых она знала по науке? Она взглянула в микроскоп на свой срез. Он был дивным, она видела его деятельность. Но что руководит им? Если это было только определенное сочетание физических и химических процессов, то что объединяло их и для каких целей?

Внезапно на нее нашло просветление. Она сразу поняла, что это не ограниченная механическая энергия, тем более, что все жизненные процессы совершались не ради самоутверждения и самосохранения. Нет, каждое существо имело в себе часть бесконечного, его отдельное проявление. Быть единицей, быть самим по себе, вот что было высшим торжеством бесконечности.

Тихо сидела она в забытьи над микроскопом. Ее душа тянулась к новому миру, где ее ждал Скребенский. Она еще не могла идти к нему, но скоро, скоро она пойдет.

Занятия кончились, студенты заторопились. Ее тоже потянуло уйти, отойти поскорее от этого материального мира. Ей хотелось бежать навстречу Скребенскому, — единственной реальности.

Быстро собрала она материалы и инструменты и привела все в порядок. Она должна была бежать навстречу Скребенскому, спешить. Неизвестно, что именно она встретит, но так или иначе это будет началом нового мира, нельзя терять времени.

Стремительно и легко пошла она по коридору, взволнованная. Еще издали она увидела его и узнала с первого взгляда. Странным показался он ей. Он стоял с таким смущенным, скромным видом, как будто желал, по возможности, остаться для всех незаметным. Точно солнечный мороз засверкал в ее душе при виде его. Он был здесь, он — ключ к новому миру, он — его ядро и сердцевина.

Он заметил, как она быстрыми, гибкими движениями приближалась к нему с рассеянным лицом. Чем-то новым и неизвестным пахнуло от нее. Удивленный, взволнованный он ждал. Вокруг толпились студенты.

Подавая ему руку, она засмеялась растерянным, смущенным смехом. Он не смел взглянуть ей в глаза.

Потом она вышла на минутку, чтобы одеться. Они отправились вместе в город, как в былые времена ее школьничества, чтобы зайти куда-нибудь выпить чаю, и выбрали тот же маленький ресторан.

Она чувствовала в Скребенском большие перемены. Внешняя оболочка осталась все та же, но существо принадлежало совсем иному миру, чуждому ей. Казалось, они договорились о перемирии, и теперь встретились во время этого перемирия. Это сознание мелькнуло у нее в первую же минуту встречи. Они были врагами, всякое движение, всякое слово свидетельствовало об их полной отчужденности и обособленности.

Тем не менее она любовалась тонкими чертами его лица, смуглым цветом кожи, той физической силой и крепостью, которой дышало все его тело. Теперь он был мужчиной в полном смысле этого слова. Она думала, что это возмужание и есть причина их отчужденности. Юношей он был ей ближе, а мужчина, как она думала, должен обязательно таить в своем существе определенную холодность. И она на самом деле была. Он говорил, но его слова не находили отзвука в ее душе, и она, пытаясь поддержать разговор, никак не могла уловить и затронуть его существо. Он был таким уравновешенным, уверенным в себе, так спокойно и доверчиво беседовал с ней. Но душа его оставалась такою неуловимой, неясной, колеблющейся. Он казался ей каким-то сочетанием привычных действий и отношений. Живая, тонкая, многообразная сущность мужчины оставалась по-прежнему недоступна ей. Она ничего не знала о ней, она только чувствовала на себе его тяжелое, темное, сосредоточенное животное желание.

Неужели только это смутное, глухое желание привело его к ней? Это безнадежное упорство, эта ограниченность желания омрачали ее душу, в сердце закрадывалось холодное отчаяние. В чем он нуждался, чего он хотел? Его влечение имело такой низменный характер. Почему он не отдавался ей целиком? Что надо ему от нее? Что-то, чего не надо и называть. Испуганная, она содрогнулась.

И все-таки она сияла от возбуждения. Как мужчина, как особь другого пола, в своем подсознании он склонялся перед ней, предоставляя себя ее воле. Пламя пробежало по всему ее телу. Беспомощный, побежденный, он ждал у ее ног, он был в ее власти. От нее зависело принять или отвергнуть его. Если она оттолкнет, это будет для него смертью. И все это ощущалось только инстинктом, сознание этого не воспринимало.

— Сколько времени, — спросила она, — вы думаете пробыть в Англии?

— Точно не знаю, но не позже, чем до конца июля, я думаю.

Оба замолчали. Он приехал сюда на шесть месяцев, — впереди еще целых полгода! И он ждет. Она чувствовала, что закаляется, как сталь. В этой атмосфере расплавленного металла не было места ничему мягкому и человеческому.

Она быстро освоилась с положением.

— Вы получили назначение в Индию? — спросила она.