Хороша ли для вас эта песня без слов

— Я еще чуть-чуть задержусь, ладно?

— Ладно. И сразу же, немедленно домой.

— Не такой уж ты маленький, малыш, если поздно вечером делаешь какие-то важные звонки, — сказал Стив.

Нева, мост Лейтенанта Шмидта — все было в тумане.

— Меня зовут Егор, — сказал я Стиву. — Егор, а не малыш. Разве ты не знаешь? Запомни.

— Действительно, — сказала Ирочка. — Стивчик, Егор с меня ростом, даже выше.

— Куда мы едем? — спросила Региша.

— Попозже узнаешь, — сказал Стив.

— Не просто кататься? — сказала Ирочка. — Как загадочно!

— Ты по доверенности на этой тачке ездишь? — спросил Стив у Артура.

— По ней. Пора свою заводить. Все напрягаюсь, ломаю головушку, как деньжата достать. Копить?.. Ха! К старости накопишь.

— Ты «жигуль» хочешь?

— А когда я стану кинозвездой, — сказала Ира, — я куплю себе складной велосипед «Кама», как у тебя, Регишечка, и вообще буду жить скромно.

Нет, она была славной девчонкой, с юмором. Неожиданно я весь сжался: она обняла меня за шею.

— Как, Егорчик, пойдет мне «Кама»? Она такая маленькая-маленькая, а я такая большая-большая. Платье с двумя длиннющими разрезами — скромно еду на съемки.

— Отлично, — сказал я, немного вертя шеей. Неловко мне было — ужас.

— Ну не буду, не буду, — сказала она ласково.

От неловкости я резко наклонился к Регише и спросил:

— Разве у тебя есть «Кама»? Никогда не видел…

— Есть, — сказала Региша. — Я редко езжу.

— Если с ней будет что-нибудь не в порядке, ты скажи, я починю.

— Спасибо, — сказала она.

«Так я ничего и не подарил Регише», — подумал я. Артур вел машину не очень быстро, и было видно, как сменяются одна другой полосы тумана — то более густая, то более слабая. Куда мы едем? Где-то сейчас Нинуля, Пирожок, думал я. Я даже по ним соскучился. Да нет, точно соскучился. И все-таки вряд ли бы я променял встречу с ними на эту поездку в тумане, неизвестно куда: рядом со мной сидела Региша. Плечом я касался ее плеча, и мне было хорошо. Да, Нинуля, мой друг Ванечка Пирожок со своей мастерской игрой на гитаре, но старая наша компания распалась.

Вдруг город кончился, здесь не было высоких белых домов, район был застроен давно, но и он кончился — какие-то группки тополей в тумане, какие-то заросли тростника…

Артур остановил машину. «Это тут», — сказал он. Стив открыл дверцу, и один за другим мы вылезли в туман. Артур захлопнул дверцу, потом снова открыл ее, пошарил в машине, снова захлопнул дверцу — в руках у него был фонарик.

— Запасливый, — сказал Стив.

Мы пошли по какой-то тропинке, по песку, среди камышей. Вскоре блеснула вода, Невки или самого залива — было не рассмотреть из-за тумана. Влево и вправо от того места, где мы вышли к воде, я увидел при свете фонарика стоящие на берегу лодки. Мы пошли медленно налево. Лодки, лодки, лодки… Закричала какая-то птица, не чайка, нет, но и не маленькая, не лесная, само собой.

— Скоро найдем, — сказал Артур. — Я здесь не раз побывал. Просто очень солидная стоянка, здесь их тыщи, лодок. Найдем свою.

Я вздрогнул и сжался от волнения — Региша взяла меня под руку.

— Здесь хорошо, — шепнула она.

— Да, очень, — прошептал я. — Я вообще люблю залив, море.

Песок скрипел под ногами; бродил по лодкам, по воде и по камышу свет фонарика. На секунду у меня возникло ощущение, что это не стоянка лодок, а их кладбище, сотни брошенных лодок; правда, это была никакая, конечно, не свалка: лодки стояли строгой цепочкой, в каком-то правильном порядке, с равными расстояниями между ними. Региша держала меня под руку: пожалуй, это единственное, что я остро чувствовал, остальное в сотую долю силы, тоже, как в тумане.

— Вот она, — сказал Артур, останавливаясь. Мы тоже остановились. Медленно Артур обвел лучом фонарика всю лодку. Она стояла на песке, но очень ровно, строго, подпертая под высокие борта в шести точках крепенькими бревнышками по полметра каждое. Как и многие, она была с каютой. Корпус был темно-зеленый, каюта — белая; белой же краской на правой скуле лодки было и ее имя, которое мне сразу понравилось, — «Муравей»; мне вообще нравились эти умные насекомые, наверное, поэтому я никогда не обижался на них, когда они меня кусали: мне всегда казалось, что уж они-то, в отличие от комаров, кусали за дело.

— «Муравей», — сказала Ира. — Симпатяга.

— Видишь, какая посудина, — сказал Артур, обращаясь явно к Стиву, — это, в сущности, морской ял, ну, не новенький, конечно, но хозяин и хочет за него сущие гроши — четыреста рублей.

— Ну да, для него-то гроши, а для нас… А чего он так дешево?

— Да он другую штуку покупает, вот и торопится.

— Все-таки четыреста. А сколько же в этого «Муравья», по-твоему, народу влезет?

— Не знаю. Человек семь-восемь влезет, я думаю.

— Мотор стационарный? А в каком состоянии?

— Сказал, что в хорошем. Проверить можно, не вслепую же брать.

Дальше произошло неожиданное, Стив сделал шаг в мою сторону, положил мне руку на плечо и непонятным голосом, то ли ехидным каким-то, то ли заискивающе-дружеским, спросил:

— Ну как, Егор, будешь входить в долю?

Я молчал. Честно говоря, я не очень-то понял, о чем он спрашивает. Вероятно, до него это дошло.

— Если мы будем брать эту лодку, то в складчину: каждый внесет часть денег, усек? Саму суть?

Суть-то я усек, разве что не понял: при чем здесь я, сколько человек будут вносить деньги, по скольку и откуда они, собственно, эти деньги, у меня возьмутся.

— С тебя — пятьдесят рублей. Потом объясню почему. Будешь вносить?

— Да, он будет вносить, — сказала Региша.

Мы шли к машине, Региша снова взяла меня под руку, а туман все густел, густел, густел…

5

Дома я был без пяти одиннадцать. Вполне могу предположить, явись я в тот вечер в пять минут двенадцатого — была бы гроза, шторм, дикий напряг. Может, маме самой хотелось считать, что ничего ужасного не произошло, может, ей, перед ее предполагаемым отъездом, хотелось думать, что дома, в общем-то, все в порядке, и, конечно, слова «одиннадцать часов вечера» и «двенадцатый час ночи» она могла воспринимать по-разному. Только эти десять минут и спасли меня — она встретила меня строго, но спокойно.

— Как прикажете это понимать? — спросила она сухо, но без порывов ветра, без молний и раскатов грома. — Есть будешь?

— Нет, я сыт, спасибо. Кормили, раз уж день рождения.

— Так как вас понимать, юноша? Без спросу. Неожиданно. А?

— Ну день рождения же. Внезапный. Я сам не знал.

— Может, я чего-то не понимаю, — сказала она задумчиво. — Может, ты вмиг вырос, а я этого не вижу и лялькаюсь с тобой. Ты же жутко длинный, почти взрослый.

— Да нет, вряд ли. Хотя нагрузки давно появились.

— Догадался же позвонить, что задерживаешься. — Она сама пользовалась теми доводами в мою пользу, которыми бы обязательно воспользовался я, если бы мне пришлось защищаться. — Да, позвонил… Признак взросления, понимания, вникания… Будем думать, что так. Хотя, с другой стороны…

— Все хорошо, мам! Никаких других сторон!

— Вот я наблюдаю за моей гордостью, за Митькой… Кончит десятилетку, потом вуз… У него есть стержень, есть нутро, а у тебя?..

— Есть, — сказал я. — Что же я, без всякого стержня?

Тут ввалился папаня, и я попил с ними чаю.

Давно я не видел папаню в таком настроении: он был веселый, лицо сияло, весь какой-то подвижный, активный, совсем не тихий и не застенчивый, как всегда. С его слов, прошла наконец-то какая-то репертуарная комиссия, и их (то есть его оркестра) программа, новая программа, была принята, а они-то, в оркестре, все в этом сильно сомневались. Главное, сомневался сам папаня: эту программу составил он сам, практически именно он был аранжировщиком всех почти номеров этой программы. Нет, решительно, до сих пор я не могу представить, что мой тихий и застенчивый папаня, с его вечным термосом с чаем и домашними пирожками и бутербродами — руководитель большого ансамбля. А ведь руководителю нужен железный характер и такая же воля. Или они у него есть? Чудеса.

Уснул я быстро. Вдруг я почувствовал, что почти счастлив. По крайней мере, я знал одно: я могу позвонить Регише и предложить ей увидеться, я этого больше не боялся. Забегали, путаясь в голове, еще какие-то мысли-волночки: туман, тростники, «Муравей», крик незнакомой ночной птицы, мелькнул наш катамаран (а как его-то мы назовем?), «Ты отлично танцуешь», — шепнула мне красавица Ирочка, «Ну да?» — удивился я, «Конечно», — сказала Региша, беря меня в тумане под руку, «Как-то не верится», — сказал я, «Это может подтвердить твой любимый Пирожок и твоя любимая Нинуля», «Это ты — моя любимая», — прошептал я, засыпая. Нет, не так. Немножечко не так. Что-то, кажется, на несколько секунд выбило меня из сна, потом уже я уснул окончательно. Но что?.. Ах да, по-моему, это они, они о чем-то говорили, папа с мамой. Не то чтобы я из-за их разговора на несколько секунд проснулся, но не спал я эти несколько секунд именно из-за их тихих, едва доходивших до меня из кухни голосов.

— Отлично прошла моя «Песня без слов», та, которую я сам написал.

— Господи! Это же сто лет прошло.

— Верно.

— Это же моя песня, да?

— Ну, конечно. Ты родила Митьку, и я для тебя ее написал.

Потом — пауза. И смех мамы-Риты, очень тихий, и сразу же, тоже тихий, — смех папани.

А утром, до того еще, как мы с Митяем отправились школу, позвонил Пирожок. Я дико обрадовался, сам не знаю чему, ведь созвониться или просто заскочить друг к другу мы могли всегда.

— Как живешь, Пирогуля? — закричал я. — Что-то я давно тебя не видел.

— Взаимно, — сказал он. — Егор, есть мысль… что-нибудь обмыслить, куда-то пойти, понял? В киношку, что ли?

— А-атлично! — сказал я. — Кто из нас позвонит Нинуле?

— Давай я, — сказал он. — А встретимся в три, годится?

Метров за двести от школы я увидел на другой стороне улицы Брызжухина и Корша. Они меня тоже заметили, и Брызжухин, странное дело, помахал мне рукой. Совершенно для себя неожиданно я сделал то же самое — помахал им.

День в школе прошел блестяще. На удивление. Как я умудрился получить две пятерки — абсолютно неясно. И вдруг меня осенила странная мысль: те редкие пятерки, которые я получал, я получал именно тогда (я вспомнил), когда у меня было хорошее настроение, точнее — очень хорошее настроение, какой-то, как говорится, душевный подъем. В этот день у меня как раз и был душевный подъем. Это что же получается? При равном знании материала я могу получить и пятерку и даже тройку, и все зависит не от того, как я подготовил урок, а только от этого душевного подъема? Да, чудеса. Порассуждать бы об этом с мамой-Ритой, хотя сто против одного, что она не захочет увидеть такой зависимости, она скажет — знания есть знания, и точка. С программистами не спорят.

Фильм оказался вполне средним. Какой-то цветной штатский детектив. Краски, правда, потрясающие и шикарные трюки: прыжки с вертолета в океан, борьба под водой с гигантским скатом, горящий планер и переход с него на борт маленького самолетика, гонки на автомобилях и тэ дэ и тэ пэ, а так ничего особенного. Потом прогулка.

Возле мостика у Михайловского замка, того, от которого напротив и чуть влево вход в Летний сад, все наши разговоры перебил мой и Пирожков конфуз. Будь на Нинулином месте другая девочка, может, был бы никакой не конфуз, а удивление, изумление, но Нинуля, несмотря на свою веселость, была строгой, причем строгой какой-то такой строгостью, что она, эта строгость, до тебя доходила.

— Внимание, дети, — сказала она, остановив нас на мосту, вернее, мы сами остановились: внизу полно было диких уток, но уже своих, городских. — Ну-ка, дети, что за речка под нами? А?

Странное дело, но я не только не знал ее названия, но и постарался вспомнить его просто так, роясь в памяти. Надо было мне, дураку, просто мысленно проследить, как и куда она прет, эта речка… Наверное, такую же ошибку совершил и Пирожок.

— Та-ак, — сказала Нинуля. — Пауза достаточно большая, все ясно: не знаете. Какие бы оценки ни стояли в данный момент у вас в классном журнале по истории — ставлю вам по паре. Надо же, не знать свой город. Это надо же! Это, котята, Мойка. Мой-ка.

— Ой, и правда, — глупо так захихикал Пирожок, и я его поддержал таким же дурацким образом.

— Вот так-то, неотесанные! — сказала Нинуля. — Пошли дальше, посидим на Марсовом поле, или вы не знаете такого? Я бы не удивилась.

Потом мы сидели на Марсовом, в одном из полукружий со скамеечками, и Нинуля рассказывала нам, какую потрясающую игру для себя она придумала. Оказывается, когда она гуляет по городу одна, она представляет себе, что она девушка, как она сказала, первой трети девятнадцатого века и, конечно, в этой трети жизнь была фантастически другая, чем сейчас. Дело, разумеется, не в том, говорила Нинуля, что не только космических кораблей или самолетов, но и трамваев не было, не в том вовсе дело, а в том, что жив был и писал свои необыкновенные стихи Пушкин, были живы его друзья, по Невскому проспекту ходили совсем другие люди, а Александра Сергеевича можно было встретить просто на прогулке — идет себе в цилиндре, трость с набалдашником, шепчет что-то, может быть, стихи, те самые, что мы знаем.

— У меня была одна знакомая девочка. — Это Нинуля говорила. — Она была влюблена в Лермонтова, по-настоящему. Она писала ему письма, и он ей отвечал, то есть она сама себе отвечала. Я ее хорошо, очень даже хорошо понимаю. Ведь это — Лермонтов.

— Это же жутко грустно, так вот влюбиться, как она, — сказал Пирожок. — Жутко грустно. В чистом виде блюз.

— Да, конечно, — сказал Нинуля, — и все же…

— А я на днях начну строить катамаран, — вдруг ляпнул я. — Ну, не я сам, а с одним симпатичным дядькой.

— Катамаран — это кто такой? — спросила Нинуля.

— Ладно нас разыгрывать, — сказал Пирожок. — Не верю, что ты этого не знаешь. Ты все на свете знаешь. Потрясающе! — добавил он. — Егор, это потрясающе!

— Нет, мальчики, правда, я не знаю, что это за зверь.

— Ну, это яхта такая, — сказал я, — Но у обычной яхты один корпус, а у катамарана — два, параллельных, понятно я объяснил?

— Понятно-то понятно, но зачем два корпуса?

— Хм… Не знаю, Нинуля. Может, потому, что он тогда широкий получается, устойчивый, его перевернуть ветру труднее, можно побольше парус поставить — наверное, в этом дело.

Нинуля сказала, что вроде бы она все поняла, все замечательно, тебе можно позавидовать, Галкин, ты отрастишь бороду, заведешь трубку, и, обрати внимание, Егорушка, кто-то машет тебе во-он с той скамейки ручкой. Какая-то оч-чень красивая девочка!

Я поглядел, куда она показала. Региша! Там сидела Региша, Ирочка, Корш и Гусь. Рукой мне, конечно, махала не Региша, а Ирочка. Уже идя к ним, я, кажется, осознал, что иду; вроде бы я бросил на ходу Нинуле и Ванечке, что, мол, я сейчас, скоро вернусь…