Пересечение

Резкий звонок, вошедший в сознание, прервал очередной странный сон, который ему снился. Приходя в себя от пережитого во сне, Владимир снова услышал длинный звонок в двери. Он глянул на будильник, стоящий на прикроватной тумбочке: часы показывали полшестого.

– Какого черта в такую рань?

Он включил ночник, нащупал ногами шлепанцы и пошагал к двери. В дверь непрерывно звонили.

– Да, иду, иду. Ну кто там?

– Соседи снизу. Вы нас затопили!

Володя глянул в глазок. Точно соседка. Правда, не одна. Не снимая цепочки, он приоткрыл дверь. Месяц назад в соседнем подъезде и цепочка не помогла. Перекусили, хозяйку заперли в туалете, придавили дверь шваброй и вынесли все ценности. Рядом с соседкой он увидал еще одного соседа с этажа еще ниже, известного тем, что его старенькая темно-зеленая шестерка с блестящим из нержавейки навесным багажником круглогодично стояла под окнами и, казалось, вообще никогда не ездила. Сейчас этот сосед тоже стоял у дверей и еще раз нетерпеливо повторил:

– Вы нас затопили.

Владимир снял цепочку, впустил незваных гостей, и как был в семейных трусах, пошагал за ними на кухню, куда они неудержимо поперлись. На кухне было сухо! Но это совсем не удивило соседей.

– Бежит по стояку. Значит, еще выше.

Они развернулись и пошагали на следующий этаж.

– Идешь с нами?

– Я? Нет.

Он закрыл за ними дверь, вернул на место цепочку, еще раз удивился этому странному утреннему посещению соседей, улегся на кровать и снова попытался уснуть. До семи оставался еще часик для сна.

И снова он погрузился в сон, и теперь уже темная воронка стала засасывать его в себя. Он попытался сопротивляться, но никаких сил даже и близко не хватало, чтобы выбраться из-под действия этой невыносимой нагрузки. Страх пронизал его до самого сердца, и казалось, что уже нет спасения. Но тут чьи-то добрые, сильные руки пришли на помощь, выдернули его из черного вращающегося потока и мягкой губкой прошлись по телу, вытирая холодные капли пота, успокаивая учащенное сердцебиение, грея душу. Сквозь сон услышал, как часы отбили семь, и тут же зазвонил будильник.

Пока умывался и брился, осознал, что непонятный сон никак не идет из головы. Раньше он никогда не видел снов, точнее сказать – видел, но не помнил. А сейчас эти необычные сны еще какое-то время оставались в памяти и после просыпания, сны странные, четкие и цветные. А этот уже утренний сон вновь оставил в душе неприятный осадок. Владимир на всякий случай достал из шкатулки камень, к которому не прикасался уже больше недели, полюбовался его удивительным малиновым свечением и надел камушек себе на шею.

Долго закипал чайник, кофе непривычно горчил. Затем искал барсетку, никак не мог вспомнить, куда ее вчера засунул. Вдобавок опоздал на маршрутный автобус, хотя прибежал на остановку минута в минуту, но увидал только хвостик. Ждать следующего пришлось бы минут двадцать, и значит – заведомо опоздать на работу. Пришлось в темпе шагать два квартала до трамвая, в котором на него «наехала» кондукторша из-за затерявшегося куда-то билетика, а от трамвайной остановки пришлось шагать лишний квартал до работы. Да у самого входа в офис мимо проезжавшая машина чуть не окатила его с ног до головы из неведомо откуда появившейся около их здания лужи. Успел отскочить, но несколько самых проворных капель долетели до его серых брюк. Рванулся, было, вслед за машиной с таким приметным номером, но разве догонишь, да и ругаться уже было некогда.

А на работу все-таки не опоздал, хотя все эти мелкие утренние неприятности почти достали. День обещал быть крайне тяжелым. Сегодня нужно было закончить квартальный отчет, а работы еще выше крыши. Алина Михайловна, главный бухгалтер, голову с него снимет, если он не закончит отчет. Правда, может и не снимет.

Последние несколько дней у него установились с ней какие-то, можно сказать, непонятные, точнее, деликатные отношения. Это началось абсолютно неожиданно. Просто он вдруг открыл для себя, какая она особенная женщина, совсем не такая, как другие. Теперь он, заходя к ней в кабинет, немножко смущался, говорил непривычные для него разные комплименты, глупо улыбался. Позавчера, помнится, принес ей в кабинет букетик незабудок, купленный у какой-то старушки на остановке по дороге на работу. Вчера же, когда главбух подошла к его столу, чтобы уточнить кое-какие данные по отчету, он, похоже, и вовсе сошел с ума, так как поцеловал, точнее сказать, чмокнул ее руку, лежащую на его столе. Алина Михайловна так засмущалась, что сразу ушла в свой кабинет. Да, конечно, она не замужем, и это в ее тридцать шесть. Было удивительно, что у такой симпатичной женщины в наличии, кажется, никаких кавалеров. Поговаривали о какой-то грустной истории. И тут он со своей стремительной и пылкой влюбленностью. Просто глупо с его стороны.

Еще вчера в его мозгах, кроме мыслей о ней, грез и мечтаний, причем самых что ни на есть платонических, можно сказать даже книжных, чувств, ничего другого и не было. И было не до отчета, и не до чего другого, кроме этих чувств. Да и какой мог быть отчет, если в голове кроме этой загадочной фразы «Я ее люблю» ничего не было. Он повторял эту фразу в течение смены бесконечное количество раз, смакуя, меняя ударения и звучания. И дома эти симптомы не исчезали; он просто млел от своей любви, и весь вечер или наигрывал на гитаре разные мелодии, или просто тупо сидел и таял в чувствах.

А сегодня все как отрезало. Он был в отвратительном настроении. Никаких нежных чувств не осталось и в помине, лишь одно абсолютное равнодушие.

Он уселся за свой стол, включил компьютер и, пока открывалась бухгалтерская программа, осмотрелся по сторонам. Все уже были на своих местах и занимались своими делами. От соседнего стола слева была слышна негромкая музыка: там всегда с утра до вечера была включена радиостанция «Ностальжи». Справа из-за своих столов негромко переговаривались его соседки. Через открытое окошко доносился шум улицы. Все было донельзя обыденно. Владимир продолжил выполнять рутинную, опостылевшую работу, незаконченную вчера. Он заполнял различные формы, внося в таблицы. Неожиданно по экрану прямо поверх бухгалтерской программы медленно поплыла странная геометрическая фигура, напоминающая стилизованное изображение спиральной галактики, но выполненная под каким-то непривычным ракурсом. Каждая линия картинки хоть и казалась непрерывной, но не была ей. Она состояла из бесчисленного множества мельчайших разноцветных точек, каким-то неведомым образом различимых как отдельные. Так что фигура не имела постоянного цвета и как бы переливалась. Он смотрел на картинку и не мог оторвать от нее взгляда, она просто заворожила его так, словно он полностью погрузился в нее. Словно исчезли все звуки, как в комнате, так и из открытого окна на улице. Картинка проплыла через весь экран и исчезла. Снова вернулись звуки. Владимир потряс головой, сбрасывая оцепенение, и снова вцепился взглядом в экран.

По белой поверхности экрана, переливаясь различными цветами, меняясь в размерах и объеме и словно играясь, плыла короткая фраза, а точнее три коротких слова. Только вот, к сожалению, слова эти были написаны на неизвестном ему языке. Ни одна из букв не могла быть отнесена ни к латыни, ни к кириллице, ни даже к арабскому письму. Больше всего буквы походили то ли на руны, то ли на иероглифы.

А затем эти слова превратились в уже знакомую, стилизованную под галактику фигуру, что только что появлялась на экране его монитора. Фигура мерцала на экране мельчайшими разноцветными точечками. Затем фигура снова превратилась в уже виденную надпись. Словно по наитию, он взял ручку, листок бумаги и тщательно срисовал надпись с экрана. Сравнив свой рисунок с периодически появляющейся на экране надписью, он дорисовал парочку пропущенных завитков. Тотчас же по какой-то внутренней команде программа отключилась, а на экране появилась все та же бухгалтерская программа, с данными из накладных, счетов-фактур, разных чеков, рукописных отчетов и прочих, и прочих.

Убрав в карман листок с нарисованными загадочными знаками, Владимир посмотрел по сторонам. Все сотрудники были заняты своими делами, никто не обращал на него внимания.

Вот так геометрическая чертовщина! И это в придачу к какой-то непонятной ошибке в самой бухгалтерской программе. Программа работала как часики, а цифры никак не сходились. Не били и все. Тот самый случай с несходящейся копейкой. С данной компьютерной программой это было в принципе невозможно, а вот на тебе – копейку найти не может.

Думал ли он, когда заканчивал с отличием эконом в университете и поступив бухгалтером в приличную фирму, что за год работы ему все это настолько надоест. Фирма торговала различным заграничным барахлом и даже преуспевала. Но никаких перспектив, за исключением, может быть, ежеквартального повышения зарплаты, ему не светило. И впереди, кроме таблиц, отчетов, да вот поисков утерянной копейки, ничего не было.

Из селектора, стоящего на столе, раздался мелодичный голос Алины Михайловны:

– Володя, зайдите ко мне!

Надо было идти в кабинет главбуха. И очень не хотелось. И было гадко и противно. Как будто собрался плюнуть в душу очень хорошего человека. А именно таким человеком и была Алина Михайловна. Она была невысокого роста, можно сказать худенькая, русые волосы плавно струились до самых плеч, большие карие глаза, небольшая симпатичная родинка на правой щеке. Всегда строгая белая кофточка явно натягивалась на высокой груди. Не имея в личном плане никаких достижений, она всю себя отдавала любимой работе и родному коллективу. В меру требовательная, принципиальная, ценимая руководством за профессионализм, честность, надежность, она была душой коллектива, его формальным, да и неформальным лидером, заботливой матерью для своих подчиненных, даже для тех, кто был значительно старше ее. Помимо своей работы, она занималась бытом своих подчиненных, их личными делами, откликаясь на любую просьбу, ненавязчиво, деликатно, не переступая ту грань, что зовется частной жизнью. Бегала к руководству, чтобы помочь с зарплатой, жильем, беспроцентной ссудой. Организовывала посещение больных на дому. А народ с мелочами к ней и не лез. Уж если только прижмет. День рождения каждого в коллективе был общим праздником. И сколько души она вкладывала в каждый подарок.

И вот теперь надо было идти и смотреть в глаза этой женщине, и что-то объяснять. А идти было не с чем. И было все это вообще необъяснимым, в чем-то мистическим. Так просто не бывает. Как внезапно проявились эти в общем-то непонятные любовные эманации и чувства к ней, так и необъяснимо одномоментно исчезли. Были – и не стало. А теперь лишь мрачные мысли да тоска зеленая гложет, и еще этот утренний водопад мелких неприятностей.

Он встал из-за стола, подошел к зеркалу, чтобы глянуть на себя, перед еще вчера приятным походом в заветный кабинет, а сегодня заведомо плохим и даже в чем-то необъяснимо невозможным. Из зеркала на него глядел высокий, черноволосый, черноглазый, по-спортивному стройный, в строгом темно-сером костюме, совсем еще молоденький парень. Лицо было абсолютно угрюмым, как после съеденного кислого-кислого лимона. Исчезла та глупая счастливая улыбка, которая несколько дней не сходила с его лица.

– Ничего не поделаешь, нужно идти.

Две сестры-двойняшки, да еще ко всему прочему натуральные блондинки, что умудрились после школы и института культуры вместе окончить бухгалтерские курсы и вместе же устроиться работать в эту фирму, явно чьи-то протеже, из-за соседних столов наблюдали за ним. Разумеется, они были в курсе тех перипетий, что возникли в последнее время в бухгалтерии по инициативе Владимира, и с интересом ждали развития событий. Они не были вредными девчонками, совсем не соответствовали тому социальному портрету, что вовсю гулял в обществе, не злорадствовали, даже не подначивали, но любопытства было у них не отнять.

Он повернулся к столу, зацепился ногой за рядом стоящий стул, как-то нелепо дернулся и, пытаясь удержаться, смахнул локтем со своего стола огромную стопу папок, которая накопилась за три дня и которую уже давно надо было унести в архив, если бы не эта злосчастная нестыковка. Вся кипа с грохотом свалилась на пол, некоторые папки развалились, где-то вылетели отдельные бумажки.

– Да пропади все пропадом, ну что за день такой!

Пришлось собирать бумаги. Тут уж на помощь пришли все. Этого в коллективе у них не отнимешь. А Николай Григорьевич, пожилой дядька, зам у Алины Михайловны, просто сказал:

– Идите Володя. Вас там ждут. Мы тут сами все соберем и разложим.

Тяни не тяни, а идти придется. И даже эта незапланированная отсрочка не помогла. Еле переставляя тяжелые, словно чугунные, ноги, он поплелся к кабинету. Тихонько постучав в дверь, он приоткрыл ее и заглянул в кабинет.

– Можно?

– Заходи, Володя, заходи.

Он закрыл за собой дверь, не дожидаясь вопросов, не поднимая глаз на еще вчера такую желанную женщину, начал быстро говорить:

– Я не знаю, что со мной было, но это все неправда. Это просто необъяснимо. Это было помимо моей воли. Я очень виноват перед вами. Я не могу смотреть вам в глаза. Я сейчас просто не могу вас видеть. Простите меня ради Бога. Я не знаю, что со мной…

Он только на миг поднял на нее свой взгляд, увидел ее окаменевшую фигуру, застывшее, без кровинки лицо, почти что муку, написанную на лице, дернулся, резко повернулся и вышел. Не задерживаясь ни на минуту, почти бегом, он вышел на улицу. Он чувствовал себя настоящим подлецом, оскорбившим деву Марию.

Все было настолько скверно, что просто не хотелось жить, но как бы там ни было – приходилось.

Небо в дымке, необычно серое для этого летнего безоблачного полудня, угрожающее и тяжелое, нависало прямо над головой и давило, давило. Ветер казался ледяным, да и нес какие-то непонятные запахи.

Надо было что-то делать. На работу никак. И этот квартальный отчет. Ничего, доделают сами, есть кому. Тот же Николай Григорьевич. Мастер еще тот. Да и осталось всего ничего.

В первую очередь получить автомобиль из ремонта. Два месяца везли запчасти из Штатов. И дернуло его тогда в дождь забуксовать в большой луже, заглушить движок, а потом заводить. Вот и «завел», так что порвал шатуны. В итоге стоила эта проблема очень приличных денег. Но завтра обещали наконец-то закончить ремонт. Нужно с карточки снять необходимую сумму, да и сегодня заскочить в сервис. «Сбербанк» всего в двух кварталах отсюда. Пожалуй, прямо сейчас и получить.

Он быстро прошагал эти два квартала, завернул за угол и подошел к отделению банка. Народу было мало, у банкомата никто не толпился.

«Хоть здесь повезло».

Он подошел к банкомату, вставил карточку и начал набирать код. Вдруг сзади что-то громко щелкнуло. Он обернулся и оторопел. В банк ворвались два человека в шапочках, масках, с пистолетами в руках и закричали:

– Не двигаться, всем поднять руки вверх. Это ограбление. Никому не шевелиться, и все останутся живы и здоровы.

Один из грабителей перевернул табличку, висящую на дверях с «Открыто» на «Закрыто». Второй в это время уже уложил охранника банка на пол лицом вниз и теперь внимательно смотрел за сотрудниками и посетителями. Нападавшие быстро потребовали у кассира всю наличку, имевшуюся в кассе, и, как видно, неудовлетворенные, вознамерились еще и клиентов пощипать. В то время как один с пистолетом в руке внимательно наблюдал за окружающими, второй обходил немногочисленных посетителей, охлопывал их карманы и забирал мобильники и наличку. Владимир был последним, так как стоял в самом конце, в углу у банкомата, размышляя, стоит ли схватиться с налетчиком и разом, геройски решить все свои утренние проблемы, и не пострадают ли при этом другие люди. Стоя с поднятыми руками, он во все глаза смотрел на приближающегося бандита в синем спортивном костюме, так что успел рассмотреть у него ниже маски небольшой застарелый шрам на подбородке чуть правее рта.

– Все, время. Уходим, – крикнул один из грабителей, и они, пятясь к дверям, выставив пистолеты, быстро выскочили за двери. В банке разом все заголосили.

Разборки были очень длинные. Был уже почти вечер, когда милиция отъехала от банка, наконец, отпустив последнего посетителя. Этим последним, конечно же, оказался Владимир, единственно оставшийся лично не досмотренным и не ограбленным налетчиками, и поэтому бдительно или мстительно объявленный возможным соучастником грабителей.

Больше всего Владимира достал уже знакомый по прошлой встрече капитан милиции Иванов. Этот невысокий, коренастый, широкоплечий, краснолицый следователь вел опрос свидетелей. Увидав Владимира, он спросил:

– Это опять вы?

Его карие, пронзительные глаза буквально буравили насквозь, словно пытаясь как рентгеном просветить допрашиваемого. Под таким взглядом сразу становилось неуютно. Как видно, капитан неплохо пользовался таким умением в своей работе.

Даже Владимиру, при его полной непричастности к преступлению, свидетелем которого он был, было не по себе под этим взглядом.

Сыщик же никак не хотел отказаться от версии о связи Владимира с преступниками, и поэтому несколько раз пытался поймать Владимира на нестыковках. И даже то, что Владимир сказал о замеченной примете у одного из грабителей, на капитана не особенно подействовало. И Владимиру даже показалось, что отпустил его следователь с большим сожалением.

В автосервис идти было уже поздно. И очень хотелось есть. За весь день во рту не было даже маковой росинки. Благо напротив, через дорогу, была маленькая, уютная кафешка. В ней недорого и вкусно кормили, а главное – здесь можно было хоть час просидеть за чашкой кофе, никому не мешая. Составив на поднос парочку салатов, мясное блюдо, а к чаю еще и мясной пирожок, как бы включая в ужин и пропущенный обед, он пошагал к свободному столику у окна. Да и остальные столы, несмотря на вечер, были свободны почти все.

У поваров в кафе сегодня день явно не задался, все было невкусно. Владимир с трудом съел полпорции первого салата, пресного и безвкусного, одолел пару ложек с заметной горчинкой второго салата и только-только принялся за мясное блюдо, кстати, пересоленное, как вдруг всей спиной почувствовал острый ненавидящий взгляд. Этого просто не могло быть. Так смотреть и ненавидеть мог только один человек, которого давно уже не было в этом городе.

Эта сволочная история из-за девчонки из параллельной группы случилась на четвертом курсе где-то за месяц до весенней сессии. За свой всегда изящный вид, классную игру на гитаре, прекрасный голос, тонкие манеры, отличную учебу, участие во всех студенческих мероприятиях Владимир пользовался огромным успехом у большинства однокурсниц. Не выделяя особо никого из числа своих поклонниц, он мог неделю-две проводить время с одной девчонкой, сразу и честно предупредив ее об отсутствии каких-либо серьезных намерений и обязательств, даже намека на них. Затем он мог два дня побыть с другой девчонкой, а уже вечером пойти в кино с третьей. Кто-то за глаза осуждал его за это, кто-то завидовал, кто-то пытался копировать его. А многие студентки даже гордились тем, что смогли хотя бы на несколько дней привлечь его внимание к своей персоне. И даже чуть ли не соревновались в этом. До настоящей близости доходило далеко не всегда. Но случалось. По правде говоря, в этом не было ничего необычного. Пришедшие с Запада в страну свобода слова, демократия к этому времени практически сошли на нет, а вот сексуальная революция осталась. Так что нравы среди студентов царили свободные, а к четвертому курсу многие чувствовали себя совсем взрослыми. И позволяли себе самые различные связи, без каких-то взаимных обязательств, иногда из чувства симпатии, а иногда просто для разнообразия. А у них в общежитии это и вообще было в порядке вещей.

В принципе почти то же самое чуть не повторилось и с Настей, симпатичной с огромными черными глазами и пухлыми чувственными губами брюнеткой с его же потока, только по другой специализации – программирование.

– Погуляем? – спросила она, улыбаясь, на одной из перемен Владимира.

– А этот? – в ответ спросил Владимир и показал легким кивком головы на стоящего невдалеке крепкого русоволосого паренька, пристально наблюдающего за ними. Мишка учился в одной группе с Настей, с первого курса был влюблен в нее, об этом знал весь факультет. Резкий и импульсивный, он никого и близко не подпускал к своему предмету обожания. И он неоднократно и всенародно объяснялся Насте в своей любви.

Один раз на большом электронном рекламном щите на площади перед университетом появился Настин портрет и огромная надпись: «Настя, я тебя люблю!»

Прохожие и студенты с огромным удовольствием созерцали эту рекламу.

Как Мишка умудрился изладить это дело с электронным рекламным щитом, так и осталось за семью печатями. Хотя, будучи уже почти дипломированным специалистом, он вовсю подрабатывал в какой-то фирме по своей специальности, так что кое-какие возможности имел.

В другой раз Мишка крепким капроновым шнурком привязал к самому коньку здания факультета огромный воздушный шар с прикрепленным к нему транспарантом. На транспаранте были те же самые слова. Пару дней весь университет зачитывался этим выдающимся литературным произведением про любовь. На третий день сильный ветер оторвал шар и унес его вместе с транспарантом ввысь и в дальние дали, чтобы и там поведать о Мишкиных чувствах.

Но Настя спокойно относилась ко всем этим Мишкиным сердечным изыскам. Она позволяла ему находиться рядом с собой на минимально допустимом расстоянии и пользовалась им как мальчиком на побегушках, но зато была лишена внимания других ребят. Никто не хотел связываться с этим упертым крепышом. И вот теперь Настя на перемене сама подошла к Володе.

– А что – Мишки боишься?

Ну, на слабо только дураков берут:

– Не боюсь, но и не буду.

– Значит, боишься.

– Значит, боюсь, – ответил Владимир и отошел от нее, удивляясь настырности Насти.

На следующей перемене к Володе подошел Мишка и сказал:

– Только попробуй, убью!

– А мне это надо? – ответил он Мишке. И в этом он был абсолютно честен. Ссориться с этим импульсивным парнем из-за девчонки, к которой ты абсолютно равнодушен, просто не имело смысла.

– Я предупредил, – сказал Мишка и отошел.

С тех пор Владимира всегда преследовал Мишкин ненавидящий взгляд: на лекциях, перемене, в студенческой столовой. Он почти свыкся с ним и мгновенно, просто физически, спиной чувствовал его появление. С Настей он даже не здоровался, а объясняться с Мишкой было просто западло.

Прошло достаточно времени. Прекрасные способности, отличная память давали ему возможность учиться легко и непринужденно, и в то же время успевать заниматься еще самыми различными делами, в том числе и гулять с девчонками. На одной из пирушек в их студенческом общежитии собрался почти весь поток. До 23.00 вахтеры пускали свободно, тем более студентов пятого курса они знали почти всех. Владимир весело отплясывал с однокурсницами. Пил он совсем мало, только символически поднимал со всеми вместе рюмку, чутьчуть пригубливал и снова ставил на стол. Зато плясать и танцевать он любил, мог часами кружить не уставая. Менялись партнерши, пары, включались ритмичные, быстрые танцы, а он все не возвращался за стол.

А затем объявили белый танец. К нему подошла Настя и вытянула его на танец. Звучала медленная музыка, он вел ее по кругу, а она близко-близко прижималась к нему. Он ничего не говорил ей, весь отдаваясь созвучной его душе, любимой музыке. Едва только этот танец закончился, как снова объявили белый танец, и вновь зазвучала та же музыка, и вновь ему пришлось плыть в ее волнах с Настей.

Но сразу по окончании этого танца он забрался за стол на свое место, от греха подальше. Больше он не собирался поддаваться на провокацию.

Вечеринка заканчивалась. Все потихонечку стали расходиться. Владимир тоже собрался немного прогуляться по улице и проводить однокурсников до остановки. Он пошел к вешалке, чтобы взять свою куртку. У вешалки стояла Настя с подружкой.

– Давай поговорим, – сказала она.

– Я тороплюсь, извини, – ответил он.

Внезапно из-за угла выскочил Мишка, он был заметно пьян.

– Я тебя предупреждал.

Откуда у него взялся нож, никто и не заметил. Наверное, был спрятан в рукаве. Без дальнейших разговоров он снизу ударил ножом Владимиру в живот. Затем, когда Настя завизжала, ударил и ее. На визг подбежавшие ребята с трудом свалили его на пол, выкрутили нож и связали Мишку ремнями и полотенцами. Скорая и милиция приехали мгновенно. Настю спасти не удалось, удар пришелся в самое сердце. Владимиру в больнице сделали операцию, и через месяц в самую сессию он появился в институте. Себя он чувствовал косвенно виновным в случившемся. А с девчонками как отрезало. Он даже переселился из общежития в снятую им комнату, благо родители присылали ему вполне достаточные деньги, да и персональная стипендия тоже была не маленькой.

Мишку судили. На суде Настина подружка рассказала, как все было на самом деле. Мишке дали десять лет строгого. Он не каялся, не плакался. От последнего слова отказался.

И вот сейчас в этой маленькой кафешке Владимир вдруг снова ощутил на себе люто ненавидящий Мишкин взгляд. Очень медленно повернувшись на стуле, Владимир посмотрел на столики напротив, через проход. За одним столом три девчонки весело болтали о чемто своем. Да в углу какой-то дедок, уставившись в свою тарелку, размеренно работал ложкой. А больше никого в кафе не было. Ничего подозрительного не просматривалось и в окошко, рядом с которым сидел Владимир. Отодвинув недоеденный ужин, а также и обед, он вышел на улицу. Все было спокойно. Прохожие шли мимо, никто на него не засматривался и не оглядывался. Но и показаться не могло, эта ненависть буквально пробуравила его спину.

– Уж не сверху ли?

Взгляд Владимира пробежался по верхним этажам домов и зацепился за серое небо. Вечернее небо над головой, казалось, опустилось еще ниже и давило, давило. Да над самым горизонтом сквозь серую дымку тоскливо просвечивала одинокая звезда и, казалось, сочувствующе помигивала ему.

Он не стал возвращаться в кафе, а решил отправиться домой.

На улице сгущались сумерки. Бледно-серый полумрак опустился на землю. Свет половинки луны мрачно серебрил тополя вдоль дороги. Июль доживал последние денечки, и сокращение светового дня уже было заметным.

Трамвай медленно вез его по вечернему городу. Владимир смотрел в окно и все пытался понять, что с ним происходит. Выйдя на остановке, он зашагал к своему дому, продолжая размышлять о происходящем. Его не покидало непонятное чувство тревоги, какогото внутреннего беспокойства, полного разлада мыслей, и появилось предчувствие, что события только начинаются. К тому же никак не пропадало ощущение постоянного наблюдения за собой откуда-то со стороны, издалека. И больше всего беспокоила вся иррациональность происходящего. Не было никакого объяснения тому, изза чего вся его повседневная, привычная, размеренная жизнь вдруг резко перевернулась и пошла вразлад.

Подойдя к дому, он привычно набрал код, дождался лифта и стал подниматься на свой этаж.

Дверь в квартиру была заперта на один оборот замка! Он всегда запирал двери на два оборота, и еще не было случая, чтобы он ошибся. Он осторожно приоткрыл дверь и прислушался. В квартире было тихо. Может, он и в самом деле под дрянное настроение закрыл двери на один оборот. Не захлопывая двери, он по коридору дошел до комнаты и включил свет. В комнате царил разгром. А из-за шкафа прямо в его живот смотрел пистолет. Пистолет был в руке у невысокого худощавого парня с вытянутым гладким лицом.

– Где бумаги?

– Какие бумаги? Нет у меня ни каких бумаг, – Владимира от неожиданности немного трясло. Его самые худшие предчувствия начали сбываться.