История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

Не прошло и дня, как я решил составить счастье Кристины без женитьбы на ней. Я пришел к этой идее, поскольку любил ее больше, чем себя. Кроме жажды наслаждения, мне была свойственна неуравновешенность, так что мое самолюбие было для меня важнее любви к ее прелестям. Я не мог решиться, женившись, отказаться от всяких надежд, связанных с моим положением на любом поприще. Кроме того, я ощущал себя непреодолимо рабом чувств. Покинуть эту невинную девушку было черным делом, на которое я не был способен; одна мысль об этом заставляла меня дрожать. Она могла забеременеть, и я содрогался, представляя, какой ее ждет позор в собственной деревне, как она будет ненавидеть, презирать меня и не сможет больше рассчитывать найти себе мужа, достойного ее. Я решил заняться поисками для нее мужа, который был бы во всех отношениях лучше, чем я. Этот муж должен был бы не только заставить ее простить обиду, нанесенную ей, но и оценить мой обман и полюбить меня еще больше. Задача найти такого мужа не должна была быть трудной, поскольку Кристина была очень красива, имела безупречную репутацию и обладала состоянием в четыре тысячи дукатов венецианской монетой. Я принялся за дело.

Запершись с тремя поклонниками моего оракула, с пером в руке, я сделал ему запрос о деле, которое меня занимало. Он ответил, что мне следует обратиться к Серенусу. Это было каббалистическое имя г-на де Брагадин. Он согласился сделать то, что Паралис велел ему делать. Мне надо было его проинформировать.

Я сказал, что речь идет о том, чтобы получить у Рима разрешение Святого Престола для одной очень порядочной девицы, чтобы она могла публично сочетаться браком в церкви своего прихода в текущий пост. Она крестьянка. Я дал ему церковную выписку и сказал, что не знаю еще жениха, но с этим не будет никаких препятствий. Он мне ответил, что сам напишет на следующий день послу и добьется, чтобы Знаток этой недели отправил письмо экспрессом.

– Позволь мне, – сказал он, – придать этому делу статус государственного, Паралис повинуется. Я полагаю, что жених – один из нас четверых, и следует ожидать повиновения.

Усилия, которые я затратил, чтобы не рассмеяться, были велики. Я оказался способен превратить Кристину в знатную венецианскую даму, Но на самом деле я об этом не думал. Я спросил у Паралис, кто будет женихом этой девицы, и он ответил, что г-н Дандоло должен озаботиться найти такого – молодого, красивого, умного и гражданина, способного служить Республике по министерству, по внешним либо по внутренним делам, но не договариваться, не посоветовавшись прежде со мной. Он приободрился, когда услышал, что я сказал ему, что девица принесет в приданное четыре тысячи реальных дукатов, и что у него есть пятнадцать дней на поиски. Г-н де Брагадин, обрадованный тем, что его не коснулось это дело, зашелся смехом.

После этих двух демаршей мое сердце успокоилось. Я в душе уверился, что найдется жених, такой, как я хочу. Я думал лишь о том, чтобы удачно закончился карнавал и чтобы так отрегулировать свое поведение, чтобы не оказаться с пустым кошельком в момент, когда деньги насущно необходимы.

Благосклонная Фортуна устроила так, что я подошел к началу поста владельцем почти тысячи цехинов, оплатив все свои долги, и льгота из Рима пришла через десять дней после того, как г-н де Брагадин запросил ее у посла. Я отдал ему сто римских экю, которые он заплатил папской канцелярии. Льгота давала право Кристине венчаться в любой церкви, но нужно было скрепить ее печатью епархиальной епископской канцелярии, которая распоряжалась также и опубликованиями. Для моего счастья недоставало только жениха. Г-н Дандоло предложил мне трех или четырех, которых я по здравому размышлению отверг, но, наконец, он нашел подходящего.

Поскольку нужно было забрать перстень из Мон-де-Пиете и не хотелось появляться там самому, я написал кюре о встрече в Тревизо в назначенный час. Я не удивился, увидев, что он приехал с Кристиной. Будучи уверена, что я приехал в Тревизо, только чтобы согласовать все касательно нашей свадьбы, она не беспокоилась, она сжала меня в своих объятиях, и я сделал то же. До свидания, героизм. Если бы ее дядя там не присутствовал, я придал бы ему еще больше уверенности, что у нее никогда не будет другого мужа, кроме меня. Я видел, что он засиял от радости, когда я вручил льготу, дающую ей право венчаться, с кем она хочет, во время поста. Она не могла себе представить, что я работаю на другого, и, не будучи ни в чем уверенным, я не был уверен, что должен ее переубеждать в настоящий момент. Я обещал ей приехать в Пр. в течение восьми-десяти дней, и мы все устроим. После хорошего и веселого ужина я даю кюре квитанцию и деньги, чтобы он забрал перстень, и мы отправляемся спать. К счастью, в нашей комнате только одна кровать. Я должен перейти в другую комнату. На завтра я вхожу в их комнату, когда Кристина еще в постели. Дядя пошел служить мессу, а затем отправиться забрать из Мон-де-Пиете мой камень. Случилось так, что я сделал открытие в себе самом. Кристина была очаровательна, и я любил ее. Но она предстала передо мной как объект, который не может мне больше принадлежать, сердце которого должно быть отдано другому, и мне показалось, что нужно перестать давать ей те знаки нежности, на которые она имела право рассчитывать. Я провел с ней час, держа ее в объятиях и насыщая свои глаза и губы всеми ее прелестями, но не гася огонь, который она во мне зажигала. Я видел ее влюбленной и удивленной, и восхищался ее целомудрием, которое не позволяло ей делать мне авансы. Она оделась, не показывая себя ни недовольной, ни оскорбленной. Она была бы и той и другой, если бы могла представить себе причину моей скованности.

Пришел ее дядя, отдал мне бриллиант, и мы пообедали. После обеда он продемонстрировал мне небольшое чудо. Кристина научилась писать и, чтобы мне это продемонстрировать, написала что-то под мою диктовку и в моем присутствии. Я уехал до них, дав им слово, что увижусь с ними через несколько дней.

На второй неделе поста г-н Дандоло, придя с проповеди, сказал мне с победным видом, что счастливый жених найден, и что он уверен, что тот пройдет мою проверку. Он назвал мне Карло ХХ, которого я по виду знал. Это был очень красивый и порядочный молодой человек двадцати двух лет. Он служил клерком ragionato[46] у Хавьера Константини и был крестником графа Альгаротти, сестра которого была женой старшего брата г-на Дандоло.

Этот мальчик, – продолжал он, – не имеет ни отца, ни матери, и я уверен, что его крестный хорошо оценит приданное, которое принесет с собой невеста. Я прозондировал его и знаю, что он охотно женится на честной девушке, которая принесет ему приданное, которое позволит ему выкупить должность, которую он сейчас занимает.

– Это прекрасно, но я не могу ничего сказать. Сначала я должен с ним поговорить.

– Он придет завтра к нам пообедать.

Назавтра я увидел молодого человека, вполне достойного похвал, которые ему воздал г-н Дандоло. Мы подружились. Он разбирался в поэзии, – я ему показал свои стихи. На следующий день я нанес ему визит, и он показал мне свои. Он представил мне свою тетю, у которой он жил вместе с сестрой, и я был очарован ими и приемом, который они мне оказали. Оставшись с ним наедине в его комнате, я спросил, как он относится к любви, и, ответив, что он ею не интересуется, он сказал, что хочет жениться, повторив то, что мне рассказал г-н Дандоло. Я сказал г-ну Дандоло в тот же день, что он может начать договариваться, и он обсудил это дело сначала с графом Альгаротти, который переговорил соответственно с Карло. Тот ответил ему, что он не скажет ни да ни нет, пока не увидится с претенденткой, переговорит с ней и узнает, что она о нем думает. Г-н Альгаротти ответил своему крестнику и заявил, что готов предоставить невесте четыре тысячи экю, если ее приданное того стоит. После этих предварительных церемоний настал мой черед действовать. Карло пришел в мою комнату вместе с г-ном Дандоло, который объяснил ему, что это дело в том, что касается невесты, зависит от меня. Он спросил меня, каким образом могу я оказать ему любезность и познакомить его с ней, на что я известил его о дне, когда это произойдет, объяснив, что на это уйдет целый день, поскольку она живет в двадцати двух милях от Венеции. Я сказал, что мы с ней пообедаем и вернемся в Венецию в тот же день. Он обещал быть в моем распоряжении на рассвете. Я отправил срочное сообщение кюре, чтобы известить его о времени, когда я приеду к нему вместе с другом, чтобы пообедать с ним и Кристиной вчетвером.

Провожая Карло в Пр., я сказал ему только, что познакомился с ней случайно, направляясь в Местре, месяц назад, и что сам сделал бы ей предложение жениться, если бы смог достать четыре тысячи дукатов.

Мы прибыли в Пр. к кюре за два часа до полудня, и через четверть часа появилась Кристина, с очень независимым видом, пожелать доброго утра своему дяде, и сказала мне спокойно, что рада меня видеть. Она слегка поклонилась Карло, спросив у меня, является ли он, как и я, клерком адвоката. Он сам ответил ей, что он старший клерк, на что она сделала вид, что знает, что это значит.

– Я хочу вам показать, – сказала она мне, – как я пишу, а потом мы, если хотите, пойдем к моей матери. Мы обедаем только в девятнадцать часов; не правда ли, дядюшка?

– Да, племянница.

Польщенная похвалой, которую ей воздал Карло, когда узнал, что всего месяц, как она стала учиться писать, она пригласила нас за собой. Дорогой Карло спросил ее, почему она только в девятнадцать лет научилась писать.

– Почему это вас заботит? Представьте, что я научилась уже в семнадцать.

Карло, рассмеявшись, попросил у нее прощения. Она была одета в костюм своей деревни, но очень прилично, с золотыми украшениями на шее и запястьях.

Я предложил ей опереться на наши руки, и она сделала это, метнув на меня покорный взгляд. Мы застали ее мать прикованной к постели ишиасом. Мужчина с добрым лицом, сидевший рядом с больной, поднялся и подошел обнять Карло. Мне сказали, что это врач, и мне это понравилось.

После уместных комплиментов, сделанных этой доброй женщине, которые все касались достоинств ее дочери, севшей рядом с постелью, врач спросил у Карло новости о здоровье его сестры и тети. Разговаривая о своей сестре, у которой была женская болезнь, Карло попросил врача сказать ему несколько слов по секрету. Они вышли, и вот я наедине с матерью и дочерью. Я начал с того, что воздал похвалы этому юноше. Я говорил о его уме, его должности и о счастье той, кому Господь судит стать его женой. Они обе одобрили мои дифирамбы, говоря, что видно по лицу, что он их достоин. Не теряя времени, я сказал Кристине, что за столом она должна держать ухо востро, потому что, возможно, что этот юноша – тот, кто ей предназначен богом.

– Мне?

– Вам. Это уникальный юноша. С ним вы будете более счастливы, чем со мной, и поскольку врач его знает, вы сможете узнать о нем все, что я не успел вам сказать.

Как описать огорчение, которого это сообщение ex abrupto[47] стоило мне, и мое удивление при виде Кристины, спокойной и нимало не огорченной. Этот феномен остановил чувство, которое чуть было не извергло слезы из моих глаз. После минуты молчания она спросила у меня, уверен ли я, что этот красивый мальчик ее хочет. Этот вопрос, который дал мне понять состояние ее сердца, меня утешил и успокоил. Я не знал хорошо Кристину. Я сказал ей, что такая как она не может кому-либо не понравиться, и я расскажу ей все в деталях в мое следующее появление в Пр.

– За обедом, моя дорогая Кристина, мой друг будет за вами наблюдать, и только от вас зависит заставить заблистать все замечательные качества, которыми наградил вас господь. Постарайтесь, чтобы он никогда не смог догадаться об интимных подробностях нашей дружбы.

– Это очень странно. Мой дядя осведомлен об этом изменении сцены?

– Нет.

– И если я ему понравлюсь, когда он на мне женится?

– Через восемь-десять дней. Я позабочусь обо всем. Вы увидите меня здесь на неделе.

Карло вернулся с доктором, и Кристина отошла от постели матери, чтобы сесть с нами.

Она поддерживала все речи, которые вел с ней Карло, очень правильно, кроме того, что часто вызывала смех своей наивностью, но никогда – глупостью. Очаровательная наивность умного и необразованного ребенка. Ее манеры были очаровательны. Она единственная имела привилегию говорить все без того, чтобы ее выражения были неприличными. Но как бы она была ужасна, если бы не была естественной! Таково отличие шедевра искусства от подделки.

За обедом я ничего не говорил и, чтобы помешать Кристине смотреть на меня, не кидал на нее взглядов. Карло все время занимал ее, и она ему отвечала. Последнее, что она сказала ему при нашем отъезде, мне запало в душу. Он сказал ей, что она создана, чтобы составить счастье принца, она ответила, что ей кажется, что он нашел ее, чтобы составить свое. При этих словах его бросило в огонь, он обнял меня, и мы уехали. Кристина была проста, но ее простота не была простотой ума, которая по мне – глупость; она была проста в сердце, в котором была чиста, хотя поступала только, следуя темпераменту; она была также проста в своих манерах, была искренней, в зависимости от обстоятельств, без всякого ложного стыда, ложной скромности, и не имела при этом ни тени того, что обычно называют кокетством.

Мы вернулись в Венецию, и Карло всю дорогу говорил мне только о счастье получить такую девушку. Он сказал, что назавтра пойдет к графу Альгаротти, и что я могу написать кюре, чтобы он приезжал в Венецию со всеми бумагами для заключения брачного контракта, который ему не терпится подписать. Он засмеялся, когда я сказал ему, что сделал Кристине подарок в виде разрешения из Рима на венчание в пост. Он сказал, что тогда надо торопиться. Соглашение, достигнутое назавтра между г-дами Альгаротти, Дандоло и Карло, заключалось в том, чтобы пригласить в Венецию кюре с племянницей. Мне поручили это дело, и я вернулся в Пр., выехав из Венеции за два часа до рассвета. Я сказал кюре, что мы должны отправиться в Венецию вместе с его племянницей, чтобы ускорить заключение ее брака с г-ном Карло, и он ответил мне, что сейчас время идти служить мессу. В ожидании, я отправился сказать обо всем Кристине, сделав ей сентиментальное и отеческое наставление, суть которого сводилась к тому, чтобы она была счастлива до конца своих дней с мужем, который день ото дня делается все более достойным ее уважения и любви. Я обрисовал ей правила поведения с тетей и сестрой Карла, направленные на то, чтобы добиться их дружбы. Окончание моего рассуждения было патетическим и унизительным для меня, потому что, вещая ей о долге верности мужу, я должен был попросить прощения за то, что обольстил и обманул ее. В этом месте она перебила меня, спросив: «Когда, после слабости, которую мы допустили, предавшись любви первый раз, я предложил ей выйти за меня замуж, имел ли я намерение нарушить слово», и, выслушав ответ, что нет, сказала, что я ее не обманывал, что наоборот, она должна быть мне благодарна за то, что, размыслив хладнокровно о своих делах и видя, что наш брак может быть несчастным, я надумал найти ей более надежного мужа, и я это хорошо решил.

Она спросила меня с безмятежным видом, что она сможет ответить, если он ее спросит в первую ночь, кто был любовник, который лишил ее девственности. Я ответил, что невероятно, чтобы Карло, вежливый и скромный, задал бы ей столь грубый вопрос, но если он все же спросит, она должна ответить, что не имела никогда никакого любовника, и что она думает, что не отличается ни от одной другой девушки.

– Он мне поверит?

– Да, я в этом уверен, потому что я тоже бы поверил.

– А если он не поверит?

– Он будет достоин твоего презрения, и он этим сам себя накажет. Умный человек, моя дорогая Кристина, человек хорошо воспитанный, не решится никогда задать такой вопрос, потому что уверен, что ответ ему не только не понравится, но и он никогда не узнает, правдив ли этот ответ: если правда повредит доброму мнению, которое, как желает каждая женщина, ее муж должен о ней иметь, только дурак может решиться задать такой вопрос.

– Я поняла все, что ты мне сказал. Обнимемся же в последний раз.

– Нет, потому что мы одни, и моя добродетель слаба. Увы! Я тебя еще люблю.

– Не плачь, дорогой друг, потому что я об этом не сожалею.

Этот довод заставил меня рассмеяться и прекратить слезы. Она оделась как принцесса своей деревни, и, хорошо позавтракав, мы поехали. Четыре часа спустя мы прибыли в Венецию. Я поселил их в хорошей гостинице и пошел к г-ну де Брагадин, где сказал г-ну Дандоло, что кюре со своей племянницей находятся в такой-то гостинице, что они должны встретиться с г-ном Карло завтра, чтобы я мог представить их в назначенное время, а затем их покинуть по завершении всех дел, так как честь молодоженов, их родственников, их друзей и моя не позволяет мне более в это вмешиваться.

Он понял силу моих слов и согласился с ними. Он отправился за моим дорогим Карло, я представил их обоих Кристине и кюре, а затем с ними распрощался. Я узнал, что они пошли вместе к г-ну Альгаротти, затем к тете Карло, затем к нотариусу, чтобы оформить бумаги по свадьбе и приданному, и что наконец кюре и его племянница отправились в Пр. в сопровождении Карло, который договорился о дне, когда он вернется в Пр., чтобы обвенчаться в приходской церкви.

Вернувшись из Пр., Карло нанес мне очень обязательный визит. Он сказал, что их будущее замечательно, благодаря ее красоте и характеру, его тете, сестре и крестному Альгаротти, который взял на себя все расходы по свадьбе, которая должна состояться в Пр. в день, который он мне назвал. Он пригласил меня на нее, и сделал мне столь вежливый упрек, когда увидел, что я хочу уклониться, что я вынужден был уступить. Мне очень понравилось, как он описал впечатление, произведенное на его тетю деревенской роскошью Кристины, ее жаргоном и ее наивностью. Он не отрицал тем не менее, что влюблен, и полон комплиментов в ее адрес. Что касается крестьянского жаргона, на котором говорит Кристина, он был уверен, что она от него избавится под давлением злобы и нетерпимости, присущих жизни в Венеции. Поскольку все это случилось благодаря мне, я испытал настоящее удовольствие, но, по секрету, завидовал его счастью. Я очень хвалил выбор, который сделал г-н Альгаротти для своего крестника.

Карло пригласил господ Дандоло и Барбаро, и я с ними отправился в Пр. в назначенный день. Я нашел у кюре стол на двенадцать персон, установленный слугами графа, который направил туда также своего повара и все необходимые продукты. Когда я увидел Кристину, я вышел в другую комнату, чтобы скрыть от всех свои слезы. Она была прекрасна как звезда и одета крестьянкой. Ее жених и сам граф не смогли уговорить ее идти в церковь одетой как венецианка и с припудренными волосами. Она сказала Карло, что оденется по-венециански, когда будет с ним в Венеции, но он ни за что не увидит ее в Пр. одетой иначе, чем она одевалась всегда, и она не даст повода девушкам, с которыми росла, издеваться над ней.

Кристина казалась Карло чем-то сверхъестественным. Он сказал мне, что узнал у нее о женщине, у которой она жила пятнадцать дней, что провела в Венеции, чтобы узнать, кто были те двое, которых она отвергла, и был поражен, потому что у них были все качества, нужные для того, чтобы согласиться. «Эта девушка, – сказал он, – это жребий, данный мне небом, чтобы сделать меня счастливым, и это вам я обязан этим прекрасным приобретением». Его благодарность мне понравилась, и, разумеется, я и не подумал ей воспользоваться. Я радовался, видя, что смог сделать их счастливыми.

Войдя в церковь за час до полудня, мы были поражены, увидев ее заполненной до того, что не знали, где приткнуться. Большое количество знатных людей из Тревизо приехало, чтобы убедиться, правда ли то, что торжественно празднуется свадьба крестьянки в тот период, когда церковь запрещает праздники. Это было для всех чудом, потому что следовало ожидать еще всего месяц до разрешенного срока. Такому должна была быть тайная причина, и все досадовали, что не могут ее разгадать. Но когда появились Кристина и Карло, все поняли, что очаровательная пара заслуживает блестящего отличия и исключения из общих правил.

Графиня Тос. из Тревизо, крестная Кристины, подошла к ней после мессы, когда она выходила из церкви. Она обняла ее как нежная подруга, скромно посетовав на то, что она не сообщила ей, проезжая через Тревизо, об этом счастливом событии. Кристина, в своей наивности, ответила ей со скромностью и нежностью, что должна отнести это упущение на счет необходимости спешить использовать разрешение от самого главы христианской церкви. Дав этот разумный ответ, она представила ей своего мужа и попросила графа, его крестного, пригласить Мадам, ее крестную, оказать честь свадебному обеду. Что и было сделано. Такой оборот событий, который должен был бы стать плодом аристократического воспитания и хорошего знания света, явился для Кристины лишь простым результатом правильного и бесхитростного ума, который бы не проявился таким блестящим образом, если бы старались привить ему эти навыки искусственно.

Едва войдя в залу, новобрачная бросилась на колени перед своей матерью, которая, плача от радости, благословила ее вместе с ее мужем. Эта добрая мать принимала поздравления всей компании, сидя в кресле, откуда ее болезнь не позволяла ей подниматься.

Сели за стол, где, согласно распорядку, Кристина и ее муж заняли первые места. Я с большим удовольствием занял последнее. Несмотря на то, что все было замечательным, я ничего не ел и не говорил. Единственным занятием Кристины было распределять свое внимание между всеми присутствующими, либо отвечая на вопрос, либо обращаясь со словом, поглядывая на каждый жест своего дорогого супруга, как бы проверяя, одобряет ли он то, что она говорит. Она сказала два-три раза вещи столь милые по отношению к его тете и сестре, что они не могли удержаться, чтобы не подняться и не подойти и поцеловать ее и ее мужа, которого они назвали счастливейшим из людей. Я с радостью в душе слышал, как г-н Альгаротти сказал м-м Тос., что не получал за всю свою жизнь большего удовольствия.

В двадцать два часа Карло сказал ей что-то на ухо, и она поклонилась м-м Тос., которая встала. После обычных поздравлений новобрачная вышла и раздала всем девушкам деревни, собравшимся в соседней комнате, пакетики с конфетами, лежавшие в большой корзине. Она попрощалась с ними, расцеловав всех без малейшей тени гордости. После кофе граф Альгаротти пригласил всю компанию отдохнуть в своем доме в Тревизо и обедать на другой день после свадьбы. Кюре счел возможным уклониться, не говоря о матери, которая после этого счастливого дня чувствовала себя день ото дня все хуже и умерла два или три месяца спустя.

Кристина покинула свой дом и свою деревню, чтобы перейти к мужу, которого она сделала счастливым. Г-н Альгаротти уехал вместе с графиней Тос. и моими двумя благородными друзьями; Карло и его жена отправились одни, а тетя и сестра поехали со мной в моем экипаже.

Эта сестра была вдова двадцати пяти лет, не без достоинств, но я отдал предпочтение тете. Она сказала мне, что ее новая невестка настоящая игрушка, сотворенная, чтобы ее обожали все, но она себе не представляет, что будет, когда она выучится говорить по-венециански.

– Вся ее веселость и наивность, – продолжила она, – не что иное как ум, который следует облачить в одежды нашей родины, как и ее саму. Мы очень довольны выбором моего племянника; он ваш вечный должник, и никто не может на это возразить. Я надеюсь, что в будущем вы станете нашим частым гостем.

Я сделал все наоборот, в соответствии с моим вкусом. Все сложилось прекрасно в этом замечательном браке, Кристина принесла своему мужу мальчика только по истечении года.

В Тревизо мы все расположились очень удобно, и, приняв несколько графинов лимонада, все пошли спать.

На другой день утром я был в зале вместе с г-ном Альгаротти и моими друзьями, когда молодожен вошел красивый как ангел и с бодрым видом. Дав разумный отпор всем обычным поздравлениям, он попросил тетю и сестру пойти пожелать доброго утра своей жене. Они мгновенно исчезли. Я внимательно и не без интереса рассматривал его, когда он дружески меня обнял.

Удивляются, что есть набожные злодеи, которые почитают своих святых и благодарят их, будучи счастливы в своих злодействах. Они ошибаются. Это чувство может быть только добрым, потому что противно атеизму.

Молодая, прекрасная и сияющая, появилась час спустя со своей новой тетей и свояченицей. Г-н Альгаротти вышел навстречу и спросил, хорошо ли прошла ночь, и вместо ответа молодая поцеловала своего мужа. Посмотрев затем на меня, она сказала мне, что счастлива и обязана мне своим счастьем.

Начались визиты с мадам Тос. и продолжались до момента, когда сели за стол. После обеда мы направились в Местре и в Венецию на большой пеоте, с которой молодожены сошли к себе, а мы отправились доставить развлечение г-ну де Брагадин, описав ему в деталях нашу прекрасную экспедицию. Этот чрезвычайно ученый человек сделал сотню замечаний, глубоких и абсурдных, об этой свадьбе. Они все мне показались комичными, потому что, будучи основаны на ошибочных положениях, они представляли собой странную смесь салонной политики и метафизических ошибок.

Глава X

Маленькие неприятности вынуждают меня уехать из Венеции. Что происходит со мной в Милане и в Мантуе. 1747.

На второй день Пасхи Карло пришел к нам с визитом со своей женой, которая показалась мне другим человеком. Это был эффект одежды и прически. В той и другой проявилось полное самоудовлетворение. Отвечая на вежливые упреки Карло по поводу того, что я ни разу не зашел к нему с визитом, я пошел туда на день Св. Марка вместе с г-ном Дандоло; ожидая его появления, я испытал чувство удовлетворения, наблюдая, как Кристина стала идолом его тети и близким другом его сестры, считающих ее всегда готовой услужить, уступчивой и кроткой как ягненок. Она уже начала избавляться от своего жаргона.

В этот день С. Марка мы сидели в комнате ее тети; ее мужа не было дома. Разговор касался то одной темы, то другой, тетя хвалила ее успехи в письме и попросила ее, кстати, показать мне свою книгу. Она поднялась, и я последовал за ней. Она сказала мне, что счастлива и что находит каждый день в своем муже ангельский характер. Он сказал ей как-то без малейшей тени подозрения или неудовольствия, что знает, что она провела наедине со мной два дня, и что он рассмеялся в лицо тому злонамеренному человеку, который рассказал ему это, намереваясь его смутить.

Карло обладал всеми превосходными качествами и через двадцать шесть лет после своей свадьбы явил мне высокий знак своей дружбы, открыв для меня свой кошелек. Я не был частым гостем в его доме, но он сохранил ко мне благодарность. Он умер за несколько месяцев перед моим последним отъездом из Венеции, оставив жену живущей в достатке, с тремя хорошо устроенными сыновьями, с которыми она, возможно, живет и до сих пор.

В июне на ярмарке Святого Антония в Падуе я подружился с молодым человеком моего возраста, который изучал математику под руководством профессора Сучи. Его фамилия первоначально была Тоньоло, он к тому времени сменил ее на Фабрис. Это тот самый граф Фабрис, который умер восемь лет назад в Трансильвании, где он командовал войсками, будучи в чине лейтенант-генерала на службе у императора Иосифа Второго. Этот человек, обязанный успехом своим достоинствам, возможно, умер бы в безвестности, если бы сохранил свое прежнее имя Тоньоло, которое, в сущности, крестьянское. Он происходил из Удерцо, большого поселка венецианской провинции Фриули. Его брат аббат, человек умный и большой игрок, сменив фамилию на Фабрис, решил, что его младший брат тоже примет эту фамилию, чтобы не давать повода их уличить. Это надо было сделать, когда он стал жить под новым именем Фабрис, украшенным титулом графа, в соответствии с имением «фьеф», купленным им у Сената Венеции. Став графом и венецианским гражданином, он больше не был крестьянином; став Фабрисом, он перестал быть Тоньоло. Это имя ему вредило, потому что он не мог его произнести, чтобы не напомнить слушателям о своем низком происхождении, и поговорка, что крестьянин – всегда крестьянин, слишком часто подтверждается опытом. Крестьянина полагают неспособным к разумным поступкам, чистым чувствам, вежливости и к героическим качествам. Новоиспеченный граф, однако, заставил людей забыть, кем он был, что не означает, что он должен был сам забыть, кто он такой, ни отречься от себя. Он должен был, наоборот, об этом помнить, чтобы никогда не быть в своих действиях тем, кем он был до своего преображения. Также во всех своих публичных контрактах он никогда не отрекался от своего первоначального имени.

Аббат, его брат, предложил ему на выбор две почетные профессии. Тысяча цехинов, потребных для получения той или другой, были наготове. Речь шла о выборе между Марсом и Минервой. Он собирался напрямую купить для своего брата роту в войсках императора Австрии, либо косвенным путем добиться для него кафедры в университете Падуи. Между тем тот изучал математику, потому что хотел стать ученым, и это занятие его привлекало. Он выбрал военную стезю, подобно Ахиллу, который предпочел славу долгой жизни. Так заплатил он за свою жизнь. Это правда, что он уже был немолод, и что он не погиб в битве, то, что называют, на ложе славы, но если бы не чумная лихорадка, полученная им в странах, враждебных природе, куда направил его августейший хозяин, можно быть уверенным, что он бы еще жил, потому что он был не старше меня.

Элегантный вид, чувствительность, просвещенность и добродетели Фабриса вызывали бы смех, если бы он продолжал называться Тоньоло. Такова сила собственного имени в этом глупейшем из всех возможных миров. Те, кто имеет неблагозвучное имя, либо имя, вызывающее смешные ассоциации, должны его отбросить и взять себе другое, если они стремятся к славе или к удаче, связанной с наукой или искусством. Никто не может отказать им в этом праве, если только выбранное ими имя не принадлежит уже кому-то другому. Я полагаю, что они должны быть сами его авторами. Алфавит – это общее достояние, и каждый волен использовать его, чтобы сложить слово и сделать его своим собственным именем; Вольтер не мог бы войти в бессмертие с именем д’Аруэ. Ему бы не разрешили войти во дворец, захлопнув двери перед его носом. Он чувствовал бы себя приниженно, слыша постоянно слова «à rouer[48]». Даламбер не стал бы знаменитым и великим под именем Лерон (толстяк), а Метастазио не прогремел бы под своим именем Трапассо. Меланхтон под именем «Черноземельский» не осмелился бы рассуждать об Евхаристии, и г-н де Богарне вызывал бы смех, сохрани он имя Бови (Прекрасножитейский), хотя сам автор его прежней фамилии обязан был ею лишь своей судьбе. Бурбо захотели именоваться Бурбонами, и Каральо наверняка возьмут другое имя, если решат обосноваться в Португалии. Я сожалею о короле Понятовском, который, я думаю, отказываясь от своей короны и от имени короля, отрекся также и от имени Августа, которым он себя нарек, всходя на трон. Одни Колеони из Бергамо воздержались от смены этого имени, поскольку, имея на гербе своей старинной фамилии железы, столь необходимые для размножения, были бы вынуждены одновременно отказаться от этого герба, в ущерб славе героя Бартоломео.

К концу осени мой друг Фабрис представил меня одной семье, созданной для утешения сердца и ума. Это было в провинции близ Зеро. Играли, крутили любовь и развлекались, затевая проказы. Доходило до кровопролития, и мужество состояло в том, чтобы при этом смеяться. Надо было ни на что не обижаться. Надо было терпеть насмешки, либо прослыть глупцом. Подпиливали кровати. Пугали привидениями; Давали девице диуретические драже, а другой – такие, которые вызывали неодолимые ветры. Надо было смеяться. Я не был менее бравым, чем другие, и в активной, ни в пассивной форме, но вот один случай, когда меня разыграли, который настоятельно потребовал моего возмездия.

Мы ходили обычно на прогулку на ферму, расположенную в получасе ходьбы; на полпути переходили через канаву по узкому настилу, образующему мост. Я ходил всегда по этому более короткому пути, несмотря на то, что дамы, проходя по узкому мосту, испытывали страх, хотя я, идя впереди, подбадривал их. В один прекрасный день я шагаю там первым, и когда я уже посередине, кусок настила, на который я уже ступил, проваливается и падает вместе со мной в канаву, которая заполнена не водой, но грязью, жидкой и зловонной. Плюхнувшись туда по шею, я вызвал взрыв хохота, который продолжался не более минуты, так как шутка, в конце концов, была отвратительная, и вся компания сочла ее таковой. Призвали крестьян, которые вытащили меня оттуда, выражая соболезнование. Пропала модная одежда, совсем новая, обшитая блестками, кружева, чулки, но это неважно. Я смеялся, хотя решил кровно отомстить, потому что шутка заслуживала крови. Чтобы выявить автора, мне надо было лишь продемонстрировать спокойствие. Упавший кусок был явно подпилен. Меня отвели домой и дали мне одежду и рубашку, потому что, направляясь туда только на двадцать четыре часа, я не имел ничего с собой. Назавтра я в самом деле уехал оттуда и вернулся к вечеру в эту прекрасную компанию. Фабрис, который воспринял дело как и я, сказал мне, что автор шутки остается совершенно неизвестен. Цехин, обещанный крестьянке, если она скажет, кто перепилил настил, сделал свое дело. Это был местный молодой человек, в чем я уверился, заставив его говорить с помощью другого цехина. Мои угрозы еще более, чем мой цехин, заставили открыть, что того, кто перепилил настил, подкупил сеньор Деметрио. Это был грек, торговец бакалеей, взрослый, сорока пяти – пятидесяти лет, хороший и любезный человек, с которым я не делал никаких других шалостей, кроме того, что отбил у него горничную мадам Лин, в которую тот был влюблен. Я никогда не изощрял так свой разум, как в этом случае, чтобы измыслить каверзу для этого злодея грека. Я должен был его достать, так же, а может быть еще сильнее, чем он меня, как по изобретательности, так и по причиненному вреду. Чем больше я думал, тем меньше мне шло в голову, и я уже приходил в отчаяние, поскольку видел, что придется, как говорится, «закопать мертвеца». Но вот что я придумал, размышляя о трупе.

Я отправился после полуночи на кладбище с охотничьим ножом, выкопал мертвеца, отрезал у него, не без труда, руку по плечо и, зарыв труп обратно, вернулся в свою комнату, принеся с собой руку покойника. Назавтра, выйдя из-за стола, где я ужинал вместе со всеми, я взял эту руку и залез с ней под кровать в комнате грека. Через четверть часа он входит, раздевается, гасит свет, ложится в кровать, и, когда я чувствую, что он засыпает, я стаскиваю ему одеяло по бедра. Я слышу, что он смеется и говорит: «Кто это там, уходите, дайте мне спать, я не верю в привидения». Говоря это, он снова натягивает на себя одеяло и собирается снова заснуть.

Пять-шесть минут спустя я делаю то же самое, он повторяет те же слова; но когда он хочет натянуть обратно на себя одеяло, я делаю так, что он чувствует сопротивление. Тогда грек протягивает руки, чтобы нащупать руки мужчины или женщины, стягивающие с него одеяло, но вместо того, чтобы дать ему нащупать свою руку, я подсовываю ему руку мертвеца, которой хватаю его за руку. Грек тоже тянет с силой захваченную им руку, думая вытянуть также и человека, но я вдруг выпускаю руку, и не слышу из его уст более ни слова.

Поскольку моя пьеса окончена, я отправляюсь спать в свою комнату, уверенный, что он испытал большой страх, и не ожидая ничего более. На утро я разбужен шумом входящих и выходящих людей, не понимая причины; я встаю, чтобы узнать, что происходит, и сама хозяйка дома говорит, что то, что я натворил, было слишком сильно.

– Что я натворил?

– Господин Деметрио умирает.

– То-есть, я убил его?

Она уходит, не отвечая. Я одеваюсь, немного ошеломленный, решив в любом случае притвориться ничего не знающим; я захожу в комнату грека, где вижу весь дом, архиерея и церковного сторожа, спорящего с ним, поскольку он не хочет закапывать снова руку, которую я там вижу. Все смотрят на меня с ужасом и отмахиваются, когда я утверждаю, что ничего не знаю и что я удивлен, что мне приписывают это безрассудное деяние. Мне говорят: это вы, только вы здесь способны на такое, на вас это похоже; так утверждают вокруг все разом. Архиерей мне говорит, что я совершил тяжкое преступление, и что он должен составить протокол, я отвечаю, что он волен делать, что хочет, и, сказав, что ничего не знаю, я выхожу.

За столом мне сказали, что греку пустили кровь, он раскрыл глаза, но не говорил ни слова и не двигал своими членами. На другой день он заговорил, и после моего отъезда я узнал, что он поглупел и впадал в конвульсивные припадки. Он остался таким на всю оставшуюся жизнь. Архиерей в тот же день распорядился закопать руку, составил протокол о происшествии и отправил в епископальную канцелярию в Тревизо донесение о преступлении.

Утомившись расспросами, которыми меня осаждали, я вернулся в Венецию, и, получив две недели спустя вызов в магистрат, рассматривавший дела о богохульстве и преступлениях против нравственности, попросил г-на Барбаро выяснить, о чем идет речь. Я думал, что меня обвинят в том, что я отрезал руку у мертвеца. Мне казалось это обвинение сомнительным. Но оказалось все иначе – г-н Барбаро поставил меня вечером в известность, что есть женщина, заявившая на меня правосудию, что я заманил ее дочь на Дзуекку, где удерживал ее силой; в жалобе утверждалось, что я ее насиловал, что она находится в постели больная из-за ударов, которые я ей наносил, что довел ее до полусмерти.

Это дело было из тех, что затеваются, чтобы вытянуть денег и причинить неприятности людям, на самом деле невиновным. Я был уверен в недоказуемости обвинения в изнасиловании, но действительно, я ее побил. Вот моя защита, которую я попросил г-на Барбаро отнести нотариусу магистрата.

«В такой-то день я увидел эту женщину с ее дочерью. На этой улице находится мальвазийная лавка, и я пригласил их зайти туда. Дочь отклонила мои ласки, а мать сказала, что та девственница, что она права, отказываясь идти туда безо всякой выгоды. Поняв, что она может отдать мне дочь, я предложил ей шесть цехинов, если она отведет ее мне в Дзуекку после обеда. Мое предложение было принято, и эта мать передала мне свою дочь в конце сада Креста. Она получила свои шесть цехинов и ушла. Факт тот, что дочь, когда я захотел перейти к делу, начала играть в фехтование, строя мне всяческие помехи. Как только она начала эту игру, я рассмеялся, затем, устав и наскучив этим, приказал ей кончать. Она ответила мне ласково, что если я не могу, то это не ее вина. Зная эту уловку и имея глупость заплатить авансом, я не мог позволить сделать из меня дурака. После часа борьбы я поставил девушку в положение, в котором ей было невозможно продолжить свою игру, и тогда она встревожилась.

– Почему ты не остаешься в том положении, в которое я тебя поставил, мое прекрасное дитя?

– Потому что так я не хочу.

– Ты не хочешь?

– Нет.

Тогда, не делая ни малейшего шума, я подобрал палку от метлы и побил ее. Она визжала как свинья, но мы были на лагуне, где никто не ходит. Я знаю, однако, что я не бил ее ни по рукам, ни по ногам, и что сильные следы ударов могут быть только на ягодицах. Я заставил ее одеться, посадил на судно, которое случайно проходило мимо, и отправил на рыбный рынок. Мать этой девочки получила шесть цехинов, дочь сохранила свой отвратительный цветок. Если я виноват, то только в том, что поколотил подлую дочь, ученицу еще более подлой матери.

Мое послание не имело никакого эффекта, так как магистрат был уверен, что девица не была девственна, а мать отрицала получение шести цехинов и самый факт торга. Мне не удалось переубедить службы. Меня вызвали в суд, я не явился, и меня должны были арестовать, когда жалоба на то, что я выкопал мертвеца, и со всем последующим, поступила в тот же магистрат. Для меня было бы не так плохо, если бы эта жалоба поступила в Совет Десяти, поскольку, возможно, один трибунал прикрыл бы меня от второго. Второе преступление, которое было, по существу, лишь шуткой, становилось первостатейным. Я был персонально вызван в суд в двадцать четыре часа, под угрозой немедленного ареста. Теперь г-н де Брагадин мне сказал, что я должен уступить натиску бури. Я должен собираться в дорогу.

Я никогда еще не покидал Венецию с таким сожалением, потому что у меня было три или четыре постоянных приглашения, все дорогие моему сердцу, и мне везло в игре. Мои друзья заверили меня, что самое большее через год мои два дела заглохнут. Все улаживается в Венеции, потому что страна забыла о делах.

Собрав свой чемодан, я уехал с наступлением ночи; на завтра я ночевал в Вероне, а два дня спустя – в Милане, где поселился в гостинице «У колодцев». Я был один, хорошо одет, с дорогими побрякушками, без рекомендательных писем, но с четырьмя сотнями цехинов в моем новом кошельке, в прекрасном и большом городе Милане, чувствовал себя очень хорошо и был в прекрасном возрасте двадцати трех лет. Это был январь 1748 года.

Хорошо пообедав, я вышел в одиночестве, пошел в кафе, потом в оперу, и, полюбовавшись на первых красоток Милана, притом, что никто на меня не обращал внимания, я вознамерился повидать Марину, характерную танцовщицу, которой все аплодировали, и заслуженно; я увидел ее выросшей, оформившейся и обладающей всем, чем может обладать красивая семнадцатилетняя девушка; я намереваюсь возобновить с ней отношения, если она не занята. По окончании оперы я велю отвести себя в ее жилище. Она приходит и подсаживается к столу с каким-то спутником, но увидев меня, отбрасывает салфетку и бросается в мои объятия с дождем поцелуев, которые я ей возвращаю, решив, что спутника это не касается. Хозяин ставит третий куверт, не слушая, что тот ему говорит; она просит меня поужинать с ней, но прежде, чем садиться, я спрашиваю у нее, кто этот месье. Если он человек комильфо, я прошу Марину мне его представить; я должен знать, с кем сажусь за стол.

– Этот месье, – говорит Марина, – граф Сели, румын, а кроме того, мой любовник.

– Я тебя поздравляю. Месье, не подумайте ничего дурного о наших отношениях, потому что это моя дочь.

– Это шлюха.

– Это правда, говорит Марина, – и ты можешь ему верить, потому что он мой сутенер.

Этот грубиян швыряет ей в лицо нож, от которого она уклоняется, кидаясь бежать; он бросается за ней, но я останавливаю его, приставив острие шпаги к горлу. Одновременно я требую у Марины объяснений. Марина берет свою накидку, берет меня под руку, я вкладываю шпагу в ножны и с удовольствием веду ее к лестнице. Предполагаемый граф бросает мне вызов, предлагая явиться завтра в одиночку на сыроварню Поми, чтобы выслушать то, что он имеет мне сказать. Я отвечаю, что он меня увидит в четыре часа, после обеда. Я отвожу Марину в свою гостиницу, где велю приготовить ей комнату рядом со своей, распорядившись подать ужин на двоих.

За столом Марина, задумчиво на меня посмотрев, спросила, не сержусь ли я, что она убежала от грубияна, пойдя со мной. Заверив, что она доставила мне удовольствие, я попросил ее рассказать мне подробнее об этом человеке.

– Это, – сказала она, – профессиональный игрок, который называет себя графом Сели. Я познакомилась с ним здесь; он делал мне авансы, пригласил меня поужинать, он сыграл партию и выиграл крупную сумму у англичанина, которого зазвал на ужин, заверив, что я там буду; на следующее утро он дал мне пятьдесят гиней, сказав, что это моя доля в банке. Едва став моим любовником, он стал заставлять меня проявлять снисходительность к тем, кого он хотел одурачить. Он поселился со мной. Прием, который я тебе оказала, очевидно, его шокировал, он назвал меня шлюхой, и остальное ты знаешь. Ну вот, я здесь, я намерена здесь оставаться до своего отъезда в Мантую, куда я приглашена первой танцовщицей. Я скажу моему слуге принести сюда все необходимое на эту ночь, а завтра велю принести все мое имущество. Я не увижусь больше с этим мошенником. Я хочу быть только твоей, если ты меня желаешь. На Корфу ты был занят, надеюсь, что здесь это не так, скажи мне, что ты меня еще любишь.

– Я тебя обожаю, дорогая Марина, и надеюсь, что мы поедем в Мантую вместе; но ты должна принадлежать мне полностью.