История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

– Мои – черные?

– Ах! Ах!

– Вы смеетесь?

– Я смеюсь, потому что они кажутся черными, но они не такие. Но вы, однако, очень привлекательны.

– Это забавно. Вы полагаете, что мои глаза подкрашенные, и вы утверждаете, что в этом разбираетесь. Мои глаза, месье, красивые или уродливые, таковы, какими мне дал их господь. Не правда ли, дядя?

– Такими я их знаю, по крайней мере, – отвечает дядя.

– А вы так не считаете, – обращается она ко мне живо.

– Нет. Они слишком красивы, чтобы я счел их натуральными.

– Ради бога, это смешно.

– Извините, моя прекрасная демуазель, я искренен, но вижу, что это слишком.

За этим диспутом последовало молчание. Кюре время от времени улыбался, но его племянница не могла скрыть свое огорчение. Я поглядывал на нее украдкой; я видел, что она готова заплакать, и сочувствовал ей, потому что она была прехорошенькая. Причесанная богато на крестьянский манер, она имела на голове не меньше чем на сотню цехинов золотых заколок, которые стягивали в косу ее волосы, черные как эбеновое дерево. Ее длинные серьги из массивного золота и тонкая золотая цепь, обернутая более двадцати раз вокруг ее шеи, белой как мрамор Каррары придавали ее лицу цвета фиалок и роз блеск, который меня поражал. Первый раз в жизни я видел деревенскую красоту в таком обрамлении. За шесть лет до того Люсия в Пасеан поразила меня совсем другим образом. Эта девица, не говорившая больше ни слова, должно быть, была в отчаянии, ее глаза, действительно, самое прекрасное, что у нее было, я имел жестокость наполнить слезами. Я сознавал, что в глубине души она должна была меня смертельно ненавидеть, и она больше не разговаривала, потому что ее душа должна была пребывать в гневе, но я не торопился раскрыть ей глаза, потому что это должно было произойти само собой.

Едва мы вошли в длинный канал Маргера, я спросил у кюре, есть ли у него коляска до Тревизо, потому что для того, чтобы ехать в Пр., они должны были его миновать.

– Я пойду пешком, потому что мой приход беден, а для Кристины я легко найду место в какой-нибудь коляске.

– Вы доставите мне истинное удовольствие, поехав оба в моей коляске, в которой четыре места.

– Вот доброта, на которую мы не надеялись.

– Ни за что, – сказала Кристина, – я не хочу ехать с этим господином.

– Отчего же, дорогая племянница? Вместе со мной.

– Потому что я не хочу.

– Вот, – говорю я, не глядя на нее, – как вознаграждается обычно искренность.

– Это не искренность, – говорит она резко, – а предубеждение и злоба. Во всем мире нет больше для вас черных глаз; но поскольку вы их любите, я этому очень рада.

– Вы ошибаетесь, прекрасная Кристина, потому что у меня есть способ узнать правду.

– Какой это способ?

– Промыть их слегка теплой розовой водой; а также, если девушка поплачет, вся искусственная краска должна сойти.

После этих слов я насладился спектаклем, полным очарования. Физиономия Кристины, выражающая гнев и презрение, внезапно переменилась, представив ясность и удовлетворение. Она заулыбалась, что понравилось кюре, потому что даровая коляска пришлась ему по сердцу.

– Плачь же, моя дорогая племянница, и месье отдаст справедливость твоим глазам.

Факт тот, что она заплакала, но от сильного смеха. Радость моей души, обезумевшей от испытаний такого рода, была искрометной. Обозревая берега потока, я выдал ей полное удовлетворение, и она одобрила предложение коляски. Я дал распоряжение возчику запрягать, пока мы будем завтракать, но кюре мне сказал, что он должен сначала пойти отслужить мессу.

– Идите быстрей, мы вас подождем, а вы помолитесь за мой успех. Вот милостыня, которую я подаю всегда.

Это был серебряный дукат, который поразил его до такой степени, что он хотел поцеловать мне руку. Он направился к церкви, а я предложил руку Кристине, которая, не зная, соглашаться или нет, спросила у меня, не думаю ли я, что она не может идти сама.

– Я так не думаю, но люди будут говорить, что либо я невежлив, либо между нами слишком большое различие.

– И теперь, если я ее приму, что будут говорить?

– Что, возможно, мы влюблены, и кто-нибудь скажет, что мы кажемся созданными друг для друга.

И если этот кто-то расскажет вашей возлюбленной, что вас видели подающим руку девушке?

– У меня нет возлюбленной, и я больше не хочу ее иметь, потому что в Венеции нет больше другой девушки, сотворенной как вы.

– Я сердита на вас. Мне ясно, что я не вернусь в Венецию; а кроме того, как можно остаться там на шесть месяцев? Поскольку вы говорите, что вам нужно по крайней мере шесть месяцев, чтобы хорошо узнать девушку?

– Я охотно оплачу все издержки.

– Ну да? Скажите об этом моему дяде, и он над этим подумает, потому что не могу же я ехать совсем одна.

– И за шесть месяцев вы меня тоже узнаете.

– О! Я! Я вас уже знаю.

– Вы привыкнете ко мне.

– Почему нет?

– Вы меня полюбите.

– Да, когда вы станете моим мужем.

– Я смотрел на эту девушку с изумлением. Она мне казалась принцессой, переодетой крестьянкой. Ее платье из голубой турской ткани, обшитой золотым галуном, было самого высокого качества и должно было стоить вдвое дороже городской одежды, а браслеты из витого золота на запястьях соответствующего цвета образовывали самый богатый убор. Ее фигура, которую я не мог разглядеть в гондоле, была как у нимфы, и, поскольку мода на накидки не была знакома крестьянам, я видел, по силуэту ее украшенного бутоньерками по самую шею платья, красоту ее груди. Низ ее платья, также украшенного золотым галуном, доходил только до лодыжек, позволяя видеть маленькую ступню и воображать тонкость ее голени. Ее простое и в то же время продуманное поведение меня очаровывало. Ее лицо, казалось, говорило мне с нежностью: я очень довольна, что вы меня находите красивой. Я не мог себе представить, как эта девушка могла оставаться в Венеции пятнадцать дней и не найти того, кто бы на ней женился или ее обманул. Другой прелестью, которая меня опьяняла, был ее жаргон и ее искренность, которую в условиях города можно было принять за глупость: это отсутствие искусственности, которое для меня составляло всю ценность пьесы. Когда в пылу своего гнева она произносила слова «Черт побери!», мой читатель не может себе представить, какое удовольствие она этим мне доставляла.

Погрузившись в эти размышления и решив пустить в ход все, чтобы воздать в своей манере всю справедливость, которой заслуживает этот шедевр природы, я с нетерпением ждал окончания мессы.

После завтрака я употребил всевозможные усилия, чтобы убедить кюре, что место, которое я взял, было последним; но мне не стоило труда уговорить его остаться в Тревизо до обеда и поужинать со мной в гостинице, чего он не делал никогда в жизни. Он согласился, когда я сказал ему, что после ужина его будет ждать готовая коляска, которая домчит его менее чем за час до Пр., при ясном свете луны. Его торопила близость праздничных торжеств и абсолютная необходимость отслужить мессу в своей церкви.

Мы пошли в эту гостиницу, где, распорядившись развести огонь и приготовить добрый обед, я подумал, что кюре сам мог бы пойти и заложить для меня бриллиант, и, воспользовавшись этим, я остался бы на часок наедине с наивной Кристиной. Я попросил его оказать мне эту услугу, объяснив, что не хочу быть узнанным и поэтому не иду туда сам. Он был счастлив, что может для меня что-то сделать. Он пошел, и вот – я около огня, наедине с этим очаровательным созданием. Я провел с ней час в разговорах, наслаждаясь ее наивностью и стараясь расположить ее в мою пользу. Я ни разу не взял ее за пухленькую ручку, умирая от желания ее поцеловать.

Кюре пришел и отдал мне перстень, сказав, что сейчас его нельзя сдать в заклад из-за праздника Богородицы и сделать это можно лишь послезавтра. Он сказал, что поговорил с кассиром Монт-де-Пиете, который сказал, что если я захочу, он мне выдаст вдвое большую сумму, чем я запрашиваю. Я сказал, что он меня очень обяжет, если вернется из Пр., чтобы повторить эту операцию, поскольку могут возникнуть пересуды, если после того, как бриллиант был показан им, его принесет кто-то другой. Я сказал, что оплачу ему коляску, и он заверил меня, что вернется. Я надеялся повернуть дело таким образом, что он вернется вместе с племянницей.

В продолжение обеда, находя Кристину все более заслуживающей моего внимания и опасаясь потерять ее доверие, если слишком буду торопить непосредственное наслаждение в некоторые моменты, которые подворачивались мне в течение дня, я решил, что должен уговорить кюре привезти ее в Венецию еще на пять-шесть месяцев. Там я льстил себя надеждой заронить в ней любовь и дать ей соответствующую пищу. Я предложил это кюре, сказав, что я возьму на себя все расходы и найду очень порядочную семью, где честь Кристины будет охранена так же надежно, как в монастыре. Это станет возможно лишь после того, как станет понятно, что я могу на ней жениться, что является обязательным условием. Кюре ответил мне, что лично привезет ее после того, как я напишу ему, что нашел дом, где они могут поселиться. Кристина была в восторге от такого решения, и я обещал ей, намереваясь сдержать слово, что самое большее через восемь дней дело будет сделано. Однако я был удивлен, когда на мое предложение ей писать она ответила, что ее дядя будет отвечать за нее, поскольку она никогда не хотела учиться, хотя и умеет очень хорошо читать.

– Вы не умеете писать? Как же вы хотите стать женой венецианца, не умея писать? Я никогда не сталкивался с таким странным обстоятельством.

– Подумаешь, чудо! У нас ни одна девица не умеет писать. Не правда ли, дядюшка?

– Это правда, – ответил он, – но никто и не думает выходить замуж в Венеции. Месье прав. Ты должна учиться.

– Разумеется, – сказал я ей, – и даже до приезда в Венецию, потому что надо мной будут смеяться. Вы опечалены. Я вижу, что вам это не нравится.

– Мне это не нравится, потому что невозможно выучиться за восемь дней.

– Я займусь тобой, – говорит ей дядя, – и выучу тебя за пятнадцать дней, если ты будешь стараться изо всех сил. Этого будет достаточно, чтобы в дальнейшем ты усовершенствовалась сама.

– Это большой труд, но это неважно, я прошу вас учить меня день и ночь, и хочу начать завтра.

За обедом я сказал кюре, что, поскольку он собирается выехать после ужина, ему было бы хорошо пойти поспать, а выезжать им с Кристиной следует в час ночи. Нет необходимости приезжать в Пр. раньше тринадцати часов. Он согласился, потому что видел, что это доставит удовольствие племяннице, которая после хорошего ужина задремала. Я же распорядился насчет коляски, попросил кюре заказать у хозяйки гостиницы другую комнату для меня и развести там огонь.

– Это не обязательно, – говорит старый святой кюре к моему большому изумлению, – в этой комнате две большие кровати и нам не нужно будет застилать еще одну постель, потому что Кристина ляжет со мной. Мы не будем раздеваться, но сами вы можете раздеться, потому что, не ложась с нами, вы можете располагаться в своей постели как хотите.

– Ох! – говорит Кристина, я должна раздеться, потому что без этого не смогу заснуть, но я не заставлю вас ждать, потому что через четверть часа буду готова.

Я ничего не говорю, но не могу это себе представить. Кристина, очаровательная и способная совратить Ксенократа, лежит совершенно голая с кюре, своим дядей, действительно старым, монахом, совершенно отстраненным от всего, что могло бы представить это положение недозволенным, – все, что угодно, но кюре – мужчина, и он должен им быть и понимать, что он подвергается опасности. Мое плотское естество находило это невероятным. Ситуация была невинной, я в этом не сомневался, и настолько невинной, что они не только этого не скрывали, но и не предполагали, что кто-то другой, зная о ней, может подумать что-то дурное. Я все это видел, но не мог осознать. По прошествии времени я нашел этот обычай распространенным среди добрых людей всех стран, где я путешествовал, но, повторяю, среди добрых людей… Я не отношу себя к их числу.

Поев постно и довольно плохо, я спустился переговорить с хозяйкой, и сказал ей, что не постою за расходами, что хочу получить превосходный ужин, безусловно постный, но с прекрасной рыбой, трюфелями, устрицами и со всем, что есть лучшего на рынке Тревизо, и особенно с хорошим вином.

– Если затраты вас не смущают, позвольте мне действовать. У вас будет вино из Гатта.

– Я хочу ужин к трем часам[45].

– Этого достаточно.

Я поднимаюсь и вижу Кристину, ласкающую лицо своего старого семидесятипятилетнего дядюшки. Он смеется.

– Знаете, – говорит он, – в чем дело? Моя племянница просит меня оставить ее здесь до моего возвращения. Она говорит, что этим утром, когда я оставил вас наедине с ней, вы провели час как брат с сестрой, и я ей верю; но она не учитывает, что она вас стеснит.

– Нет, наоборот; будьте уверены, что она мне доставит удовольствие, потому что я нахожу ее в высшей степени любезной. И в том, что касается моего и ее долга, думаю, что вы можете на нас положиться.

– Я в этом не сомневаюсь. Я оставлю вам ее до послезавтра. Вы увидите меня вернувшимся в четырнадцать часов, чтобы пойти по вашему делу.

Я был так удивлен этаким неожиданным поворотом событий, совершившимся с такой легкостью, что кровь бросилась мне в голову; с четверть часа у меня продолжалось обильное кровотечение из носа, что меня не обеспокоило, потому что такое со мной случалось, но это встревожило кюре, страдавшего геморрагией. Он пошел по этим делам, сказав, что вернется к началу ночи. Когда мы остались одни, я поблагодарил Кристину за доверие, которое она мне оказала.

– Я уверяю вас, мне не терпится, чтобы вы узнали меня получше. Вы увидите, что у меня нет ни одного из тех недостатков, которые отвращали вас от тех девиц, с которыми вы знакомились в Венеции, и я обещаю вам выучиться писать.

– Вы очаровательная и очень разумная девушка, но я прошу вас быть сдержанной в Пр. Никто не должен знать, что мы договорились с вами. Вы будете поступать так, как вам указывает ваш дядя; я ему все напишу.

– Будьте уверены, что даже моя мать ничего не узнает, пока вы не позволите.

Так я провел с ней весь день, делая только то, что казалось мне необходимым, чтобы внушить ей любовь ко мне: любовные историйки, которые ее занимали и которые я ей передавал, не рассказывая об их конце. Она об этом не догадывалась, но делала вид, что все понимает, не желая проявлять любопытство и показаться невеждой; простые развлечения сами по себе, которые не понравились бы городской девице, подготовленной воспитанием, но должны были нравиться крестьянке, поскольку они ее не смущали. Когда вернулся ее дядя, я в уме спланировал выдать ее замуж, поместив ее туда, где содержал раньше графиню.

В три часа по итальянскому времени мы сели к столу, и наш ужин был исключительным. Мне предстояло спорить с Кристиной, которая в жизни не ела ни устриц, ни трюфелей. Вино из Гатта не пьянило, а веселило. Его пили без воды, это вино не старше года. Мы отправились в кровать в час после полуночи, и я проснулся лишь ясным днем. Кюре уехал так тихо, что я не слышал. Я гляжу на кровать и вижу только Кристину, которая спит. Я говорю ей: «Доброе утро». Она открывает глаза, оглядывается, смеется, она приподнимается на локте, смотрит на меня и говорит:

– Мой дядя уехал.

Я заявляю ей, что она хороша, как ангел, она краснеет и прикрывает немного лучше свою грудь.

– У меня есть желание, дорогая Кристина, пойти тебя поцеловать.

– Если у тебя есть такое желание, дорогой друг, иди и поцелуй.

Я прыгаю быстро из своей кровати, и приличие требует, чтобы я быстро перебежал к ней. Холодно. То ли из-за приличия, то ли из-за робости, она отстраняется, но поскольку, отстраняясь, она освобождает мне место, мне кажется, что я приглашен занять его. Холод, природа, любовь объединяются, чтобы загнать меня под одеяло, и ничто не оказывает мне сопротивления. И вот Кристина в моих объятиях, и я – в ее. Я вижу на ее лице удивление, невинность и удовольствие; она может видеть на моем только нежное узнавание и пламя радостной любви в победе, к которой пришли без сопротивления.

В этой счастливой встрече, к которой привел только чистый случай, и в которой не было ничего предумышленного, мы не могли ничего ни похвалить, ни повиниться, мы провели несколько минут в молчании, не имея возможности ничего сказать. Наши губы по взаимному согласию только давали и принимали поцелуи. Но мы не могли ничего сказать даже и тогда, когда, после фуги поцелуев, мы стали серьезны и недвижимы, что заставило бы нас усомниться в собственном существовании, если бы пауза еще продолжилась. Но она была краткой. Природа и любовь в совершенном согласии простым толчком взорвали стыдливое равновесие, и мы обратились друг к другу. Час спустя мы успокоились и переглянулись. Кристина первая нарушила молчание и сказала мне с самым спокойным и нежным видом:

– Что мы наделали?

– Мы поженились.

– Что скажет завтра дядя?

– Он узнает об этом, только когда даст нам благословение в церкви своего прихода.

– Когда?

– Когда мы сделаем все соответствующие приготовления к публичной свадьбе.

– Сколько времени на это потребуется?

– Примерно месяц.

– Нельзя жениться во время поста.

– Я получу разрешение.

– Ты меня не обманешь.

– Нет, потому что я тебя обожаю.

– Ты не хочешь что-то обо мне узнать?

– Нет, потому что я тебя вполне знаю и уверен, что ты составишь мое счастье.

– И ты составишь мое. Поднимемся и пойдем к мессе. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы обрести мужа, я должна была не ехать в Венецию, а возвратиться к себе.

Мы встали и после завтрака пошли к мессе. Потом мы легко пообедали. Наблюдая за Кристиной и найдя, что ее вид отличается от того, что был у нее накануне, я спросил о причине; она ответила, что причина только та, что заставляет и меня задуматься.

– Мой задумчивый вид, дорогая Кристина, происходит от Амура, который совещается с честью. Дело становится очень серьезным, и удивленный Амур видит себя обязанным подумать. Дело касается того, чтобы нам пожениться перед лицом Церкви, а мы это можем сделать только после поста, потому что время карнавала, которое нам остается, очень коротко, и нам придется ждать до окончания Пасхи, а это очень долго. Нам следует предпринять юридические усилия, чтобы получить разрешение на свадьбу во время поста. Разве не надо об этом подумать?

Подняться и подойти меня поцеловать, нежно и благодарно, – таков был ее ответ. То, что я ей сказал, было правдой, но я не мог ей рассказать всего, что вызвало мою задумчивость. Я видел себя в обязательствах, которые не вызывали у меня неприятия, но хотелось бы, чтобы они не были столь обязывающими. Я не мог избавиться от зачатков раскаяния, которые змеились в моей влюбленной и честной душе, и мне от этого было грустно. Я был однако уверен, что не будет никогда, чтобы это прекрасное создание было несчастно из-за меня.

Она мне сказала, что никогда не видела ни комедии, ни театров, и я решил доставить ей это удовольствие. Хозяйка пригласила мне еврея, который снабдил меня всем, что нужно, чтобы замаскировать ее, и мы надели костюмы. Для любовника нет большего удовольствия, чем доставлять удовольствие объекту любви. После комедии я отвел ее в казино, где она поразилась, увидев первый раз банк фараон. У меня было недостаточно денег, чтобы играть самому, но достаточно, чтобы она могла развлечься, играя по-маленькой. Я дал ей десять цехинов, говоря, что она должна делать, хотя она и не знала карт. Ее усадили, и менее чем в час она стала хозяйкой почти сотни. Я сказал ей кончать, и мы вернулись в гостиницу. Когда она посчитала все деньги, что выиграла, и поняла, что они ее, она сочла, что это сон. – Что скажет мой дядя? Слегка перекусив, мы направились в комнату, где провели ночь в объятиях Амура. Мы разошлись на рассвете, чтобы не быть застигнутыми приездом кюре.

Он застал нас спящими каждый в своей постели. Кристина продолжила спать. Я дал ему перстень, и два часа спустя он принес мне двести цехинов и расписку. Он застал нас одетыми, сидящими у камина. Каково было удивление добряка, когда она выложила перед его глазами все свое золото! Он возблагодарил бога. Все казалось ему видением, и он решил, что мы рождены, чтобы составить счастье один другому. В момент его отъезда вместе с племянницей, я предложил ему увидеться в начале поста, с условием однако, что когда я приеду, никто не будет знать ни моего имени, ни о наших делах. Он привез мне выписку из церковной книги своей племянницы и справку о ее состоянии. После их отъезда я вернулся в Венецию влюбленный и твердо намеренный не подрывать доверие этой девушки. Только от меня зависело убедить с помощью оракула моих троих друзей, что моя женитьба записана в большой книге судьбы.

Непривычные к тому, чтобы не видеть меня в целых три дня, они обрадовались при моем появлении. Они опасались, не случилось ли со мной какого-нибудь несчастья, лишь г-н де Брагадин говорил, что под охраной Паралис со мной не произойдет ничего ужасного.