История Жака Казановы де Сейнгальт. Том 2

– Этим вечером я буду ужинать с вами. Вы преподали мне мастерский урок.

– Если ты еще раз проиграешь на слово, ты правильно поступишь, не заплатив.

– Я буду обесчещен.

– Неважно. Чем скорее ты будешь обесчещен, тем больше ты сэкономишь, потому что ты будешь вынужден признать себя неплатежеспособным. Лучше не дожидаться этого фатального сберегающего события.

– Но будет еще лучше избежать этого, играя отныне лишь на наличные.

– Естественно, потому что ты спасешь честь и деньги; но, поскольку ты любишь азартную игру, советую тебе никогда не понтировать. Держи талью. Ты выиграешь.

– Мало.

– Меньше, чем тебе бы хотелось, но выиграешь. Понтировать глупо. Банкёр рассуждает: «Я ставлю на то, что вы не угадаете». Понтер отвечает: «Я ставлю на то, что угадаю». Кто здесь дурак?

– Понтер.

– Ради бога, будь же умнее. И если тебе придется понтировать, и ты начнешь выигрывать, знай, что ты дурак, если ты остановишься, когда станешь проигрывать.

– Почему дурак? Фортуна переменчива.

– Останавливайся, когда видишь, что она меняется, когда выигрываешь всего обол. Ты всегда будешь в выигрыше.

Я читал Платона, и я был поражен, встретив человека, который рассуждал как Сократ.

Назавтра очень рано меня посетил Завойский, чтобы сказать, что, как он слышал, меня ждут сегодня к ужину и что была произнесена похвальная речь моей точности, с которой я оплатил свой проигрыш; я оставил его в его мнении, и увидел графа и графиню только шестнадцать лет спустя в Милане. Завойский услышал из моих уст всю эту историю только сорок лет спустя в Карлсбаде. Он остался к ней глух.

Три или четыре недели спустя после этого происшествия, г-н де Брагадин представил мне другой образчик своего нрава, еще более выразительный. Завойский познакомил меня с французом по имени л’Абади, который добивался от правительства места инспектора всех сухопутных войск республики. Его назначение зависело от Сената. Я представил его моему хозяину, который обещал ему свой голос; но вот что произошло, помешав ему сдержать слово.

Нуждаясь в сотне цехинов, чтобы расплатиться с долгами, я попросил их у него. Он спросил, почему бы мне не спросить об этом одолжении у г-на де л’Абади.

– Я не осмеливаюсь.

– Осмелься; я уверен, что он их тебе предоставит.

– Сильно сомневаюсь, но попробую.

Я увидел того на следующий день и, после короткого вежливого вступления изложил ему свою просьбу; также вежливо он мне отказал, говоря все, что говорят, когда не хотят или не могут оказать услугу такого рода. Пришел Завойский, я их покинул и отправился дать отчет моему патрону-благодетелю о бесполезности своего демарша. Он улыбнулся и сказал мне, что эти французы лишены разума.

1746.

Это было как раз в тот день, когда декрет о назначении инспектора венецианских армий должен был быть представлен в Сенат. Я ухожу по своим обычным делам, прихожу в полночь и, видя, что г-н де Брагадин еще не вернулся, иду спать. Назавтра я иду пожелать ему доброго утра и говорю, что собираюсь пойти поздравить нового инспектора, на что он советует избавить себя от этой заботы, потому что Сенат отверг предложение.

– Как это? Три дня назад он был уверен в обратном.

– Он не ошибался, потому что декрет должен был быть одобрен, если бы я не решился высказаться против. Я заявил Сенату, что правильная политика не позволяет нам доверить этот пост иностранцу.

– Я удивлен, потому что Ваше Превосходительство так не думало позавчера.

– Я его еще не знал хорошо. Я понял вчера, что этот человек недостаточно умен для того поста, на который он претендует. Может ли он иметь правильное суждение и при этом отказывать тебе в сотне цехинов. Этот отказ стоил ему потери дохода в три тысячи экю, которые он имел бы теперь.

Я вышел и встретил Завойского с л’Абади, который был зол.

– Если бы вы меня предупредили, – сказал он, – что сто цехинов могли бы заставить замолчать г-на де Брагадин, я бы нашел для вас эти деньги.

– Имея голову инспектора, вы бы должны были догадаться.

Этот человек оказался мне полезен, рассказав всем об этом факте. Те, кто нуждался в будущем в голосе этого сенатора, узнали дорогу к тому, чтобы его получить. Я оплатил все свои долги.

Мой брат Жан приехал в это время в Венецию с экс-евреем Гуарьенти, большим знатоком живописи, который путешествовал за счет короля Польши, выборщика короля Саксонского. Это он организовал королю приобретение галереи герцога Моденского[38] за 100 тыс. цехинов. Они направлялись вместе в Рим, где мой брат остался в школе знаменитого Менгса. Я буду говорить о нем через четырнадцать лет после настоящего момента. Я должен перейти теперь, следуя течению истории, к зарождению события, от которого зависело счастье одной из любимейших женщин Италии, которая стала бы несчастной, если бы я был умен.

1746

В начале октября, при открытии театров, я выходил в маске из Римской почты, идя своей дорогой, когда увидел фигуру девушки, с головой, закрытой капюшоном накидки, сходящей с курьерской барки, как раз прибывшей из Феррары. Видя, что она одна, и видя ее неуверенную походку, я почувствовал, как некая потусторонняя сила заставляет меня приблизиться и предложить ей свои услуги, если они ей понадобятся. Она отвечала мне робким голосом, что ей нужна информация. Я сказал, что набережная, на которой мы находимся, не подходящее место, чтобы на ней останавливаться. Я пригласил ее в мальвазийную, где она сможет свободно мне все рассказать. Она колеблется, я уговариваю, и она соглашается. Магазин находится в двадцати шагах оттуда; мы заходим, и вот мы сидим одни, напротив друг друга. Я снимаю маску, и вежливость заставляет ее откинуть свой капюшон. Под широким чепцом, покрывающим ее голову, мне видны только ее глаза, нос, рот и подбородок, но мне не нужно большего, чтобы ясно различить юность, красоту, грусть, благородство и чистосердечие. Это могущественное рекомендательное письмо заинтересовывает меня в сильнейшей степени. Смахнув несколько слезинок, она рассказывает мне, что она знатного происхождения и что она убежала из отцовского дома, чтобы нагнать некоего венецианца, который, обольстив и обманув, сделал ее несчастной.

– Вы надеетесь теперь воззвать к его долгу. Я полагаю, он предложил вам свою руку.

– Он дал мне слово в письме. Милость, которой я у вас прошу, – отвести меня к нему, оставить там и быть вежливым.

– Положитесь, мадам, на чувства человека чести. Меня глубоко задело все, что вас касается. Кто этот человек?

– Что-ж! Я предаюсь своей судьбе.

Говоря это, она достает спрятанное на груди письмо и дает его мне прочитать. Я вижу почерк Дзанетто Стефиани, руку которого я знаю, с очень свежей датой. Он обещает мадемуазель графине А.С. жениться на ней на этой неделе. Я возвращаю ей письмо, говорю, что я знаю его очень хорошо, что он состоит при канцелярии, большой повеса, который станет богат по смерти своей матери, но в настоящий момент очень дискредитирован и обременен долгами.

– Отведите меня к нему.

– Я сделаю все, что вы мне велите, но послушайте меня и доверьтесь мне. Я советую вам не ходить к нему. Если он вами пренебрежет, вы не можете рассчитывать на ласковый прием, даже если вы с ним встретитесь, а если его нет, вы не можете ожидать вежливого приема от его матери, если вы с ней познакомитесь. Доверьтесь мне и верьте, что это Бог послал меня вам в помощь. Я вам обещаю, что не позже чем завтра вы узнаете, находится ли Стефиани в Венеции, что он собирается делать с вами и что можно обязать его сделать. До этого вы не должны ни давать ему знать, что вы в Венеции, ни о месте, где вы находитесь.

– Куда я пойду этой ночью?

– В место, заслуживающее доверия.

– К вам, если вы женаты.

– Я холост.

Я решил отвести ее к одной вдове, в манерах которой был уверен, имевшей две меблированные комнаты и жившей в тихом переулке. Она дала себя уговорить и села со мной в гондолу. Я приказал гондольеру отвезти нас туда, куда хотел. Она рассказала мне по дороге, что месяц назад Стефиани сделал остановку у нее на родине, чтобы починить свою разбитую коляску, и в тот же день познакомился с ней в одном доме, куда она пришла со своей матерью, чтобы поздравить новобрачную.

– В этот день я имела несчастье внушить ему любовь. Он не думал больше уезжать. Он остался в С., четыре недели не выходя днями из своей гостиницы и проводя все ночи на улице под моими окнами, откуда я с ним разговаривала. Он говорил мне постоянно, что меня любит, и что его намерения чисты. Я говорила ему, чтобы он познакомился с моими родителями и просил о браке, но он приводил мне всякие резоны, которые должны были доказать мне, что я могу сделать его счастливым, лишь оказав ему полное и безграничное доверие. Я должна решиться уехать с ним втайне от всех: моя честь, – говорил он, – не пострадает, потому что через три дня после моего бегства весь город узнает, что я его жена, и он обещает мне вернуться вместе публично. Увы! Любовь меня ослепила; я ему поверила, я согласилась. Он дал мне это письмо, которое вы видели, и на следующую ночь я позволила ему проникнуть в мою комнату через то окно, через которое я с ним разговаривала. Я согласилась на преступление, которое через три дня должно было быть заглажено. Он оставил меня, заверив, что на следующую ночь придет за мной через то же окно, чтобы заключить в свои объятия. Возможно ли было сомневаться после той великой ошибки, которую я совершила? Я собрала свои вещи и ждала его, но напрасно. Назавтра я узнала, что монстр уехал в своей коляске со своим слугой, через час после того, как, выпрыгнув из моего окна, меня снова заверил, что придет за мной в полночь. Представьте себе мое отчаяние. Я приняла решение, которое он мне внушил. Он наверняка дурной человек. Я покинула в одиночку за час до полуночи мой дом, окончательно себя опозорив, но решившись умереть, если жестокий похититель всего, что у меня было самого дорогого, и которого я была уверена найти здесь, не сдержит свое слово. Я шла пешком всю ночь и почти весь следующий день, без еды, кроме той, что приняла за четверть часа до посадки на барку, которая привезла меня сюда за двадцать четыре часа. Пятеро мужчин и две женщины, что были на барке, не видели моего лица и не слышали звука моего голоса. Я все время сидела в дремоте, держа в руках этот молитвенник. Меня оставили в покое. Никто со мной не говорил, и я благодарю за это бога. Едва я сошла на набережную, вы не дали мне времени подумать, как мне найти дорогу к дому де Стефиани в Сан-Самуэль, на улицу Гарцони. Представьте себе впечатление, которое должно было произвести на меня появление человека в маске, который, как будто подслушав мои мысли и будучи информирован о моих бедах, говорит мне, что готов к моим услугам, если мне что-то нужно. Я не только не почувствовала никакого недоверия, отвечая вам, но сочла, что должна быть достойна вашего старания, доверившись вам, несмотря на соображения осторожности, предписывавшие мне остаться глухой к вашим словам и к предложению направиться с вами туда, куда вы меня ведете. Я все вам сказала. Я прошу вас не подвергать меня за мое легкомыслие слишком суровому осуждению. Я проявила неблагоразумие только в последний месяц, и мое воспитание и чтение обучили меня науке света. Меня заставила оступиться любовь и недостаток опыта. Я в ваших руках и не перестаю повторять это.

Мне нужен был этот разговор, чтобы разобраться в том интересе, который она мне внушала. Я сказал ей твердо, что Стеффани ее совратил и обманул вполне добровольно, и что она должна думать о нем только с целью отомстить. Она трепетала, охватив голову руками. Мы прибыли в дом вдовы. Я сказал ей выделить хорошую комнату, заказал небольшой ужин и рекомендовал доброй хозяйке уделить девушке все внимание и ни в чем не отказывать. Я покинул ее, заверив, что она увидит меня завтра утром.

Первое, что я предпринял, выйдя от нее, было пойти к Стеффани. Я узнал от одного из гондольеров его матери, что он вернулся три дня назад, и что двадцать четыре часа назад он снова уехал один, и что никто не знает, куда он направился, даже его мать. В тот же вечер в комедии я разузнал о семье несчастной от одного болонского аббата, который случайно близко ее знал. У нее был брат, который служил в папских войсках.

Назавтра, ранним утром, я был у нее. Она еще спала. Вдова сказала мне, что та довольно хорошо поужинала, не промолвив ни слова, а потом заперлась. Когда стало слышно, что она встала, я предстал перед ней. Я нашел ее немного оправившейся, грустной, но менее тревожной. Отмахнувшись от всяких извинений с ее стороны, я сообщил ей все, что узнал, и был восхищен ее суждениями, когда, выслушав меня, она сказала, что маловероятно, чтобы Стеффани уехал, чтобы вернуться в С. Я предложил ей, что поеду туда и прежде всего предприму необходимые шаги, чтобы она могла вернуться к себе домой. Она была явно польщена, когда услышала, что я узнал о ее респектабельном семействе. Она не возражала на мое предложение вернуться в С., но просила меня подождать. Она полагала, что Стеффани вскоре вернется, и она сможет принять взвешенное решение. Я согласился с ее мнением. Я предложил вместе позавтракать и спросил ее, чем она любит заниматься. Она ответила, что любит читать и играет на клавесине. Я вернулся к ней к вечеру, с корзиной книг, клавесином и свертком новейших арий. Она была удивлена, но еще большее удивление выказала, когда я достал из кармана три пары домашних туфель разного размера. Она поблагодарила меня, зардевшись. Своим долгим пешим путешествием она должна была износить башмаки, поэтому она попросила, чтобы я оставил туфли на комоде, не выбирая подходящую пару. Видя ее полной благодарности и не пытаясь ни в малейшей степени смутить ее невинность, я испытывал чувства, заставлявшие меня своим поведением расположить ее в мою пользу. Я не имел никакой иной цели, как ободрить ее сердце и загладить мнение о мужчинах, которое мог запечатлеть в ней подлый поступок Стеффани. У меня не было ни малейшего намерения внушить ей любовь, и я был далек от мысли, что мог бы влюбиться в нее. Я тешил себя мыслью, что она занимает меня только как несчастная, заслуживающая всей дружбы мужчины, который, будучи ей незнакомым, чувствует гордость за ее полное доверие. Впрочем, я и не считал ее способной на новую любовь в этой своей ужасной ситуации, и идея облегчить эту ситуацию своим вниманием и заставить тем самым ее быть снисходительной, внушила бы мне ужас, если бы таковая зародилась.

Я оставался с ней только четверть часа. Я ушел, чтобы уладить затруднения, в которых ее видел; она положительно не находила слов, чтобы выразить свою благодарность.

Я видел, что принял на себя деликатные обязательства, которые могли завести неизвестно куда; но мне это было безразлично. Не будучи обязанным ее содержать, я и не стремился к прекращению этого. Эта героическая интрига, которой судьба меня удостоила впервые, в высшей степени была мне лестна. Я ставил над собой эксперимент, не будучи уверен, что знаю себя достаточно хорошо. Мне было любопытно. На третий день, увлекшись изъявлением благодарностей, она сказала мне, что не понимает, как я мог заиметь о ней столь хорошее мнение, когда она так легко согласилась пойти со мной в мальвазийную. Я вижу, что она улыбается, когда я отвечаю, что не понимаю также, каким образом я смог, несмотря на маску, показаться ей порядочным человеком, в то время как обстоятельства моего появления должны были внушить ей опасения, что я враг.

– Но в вас, мадам, – продолжал я, – и особенно в вашей прекрасной физиономии я увидел честь, чувствительность и оскорбленную добродетель. Дивные признаки правдивости в ваших первых словах показали мне: то, что вас совратило, – это любовь, и честь заставила вас покинуть свою семью и свою родину. Ваша ошибка вызвана оскорбленным сердцем, над которым ваш разум утерял власть, и ваше бегство происходит от высокой души, крик которой об отмщении полностью вас оправдывает. Стефиани должен искупить свою вину жизнью, а не женитьбой. Он недостоин вами владеть после того, что он сделал, и принуждая его к этому, вы, вместо того, чтобы наказать его преступление, его вознаграждаете.

– Все, что вы говорите, правильно: я ненавижу этого монстра, и у меня есть брат, который убьет его на дуэли.

– Вы заблуждаетесь. Это трус, который недостоин честной смерти.

В этот момент она протягивает руку в свой карман и, немного подумав, достает оттуда десятидюймовый стилет и кладет его на стол.

– Что это?

– Это оружие, которое я приготовила для себя самой. Вы меня просветили. Я прошу вас его забрать, и я полагаюсь на вашу дружбу. Я уверена, что обязана вам честью и жизнью.

В тот момент она меня поразила. Я взял стилет и покинул ее в волнении, которое свидетельствовало об ослаблении моего героизма, который я стал находить смешным. Я, тем не менее, придерживался его до седьмого дня.

Вот факт, на основании которого у меня сложилось несправедливое мнение относительно этой дамы, досаждавшее мне, потому что если бы оно было основательным, я должен был бы счесть себя одураченным. Что было бы унизительно. Я уже говорил, что она сказалась музыкантшей, я ей привез в один из дней клавесин, и в течение трех дней она его ни разу не открывала. Старуха меня в том заверила. Мне показалось, что она должна подарить мне образчик своего умения. Надо ли было мне сказать ей об обмане? Я бы ее потерял. Откладывая с суждением, я, однако, затаил в душе сомнение.

Я пришел повидаться с ней после обеда и, вопреки своему намерению, решил попросить продемонстрировать свой талант. Я застал ее в комнате сидящей перед зеркалом, и старая хозяйка, стоя позади, расчесывала ее длинные, несравненно тонкие и светлые, волосы. Она извинилась, сказав, что не ждала меня, и продолжила. «Мне это необходимо» – сказала она. Я впервые увидел все ее лицо, ее шею и наполовину ее руки, и я молча любовался ею. Я нашел превосходным запах ее помады, и старуха сказала, что потратила на помаду, пудру и гребни все три ливра, что дала ей мадам. Меня одолело смущение. Она ведь мне сказала, что ушла из С. только с десятью паоли; мне стоило об этом подумать, но я промолчал.

Причесав ее, вдова ушла делать нам кофе. Я взял кольцо с портретом, лежащее на ее туалете, рассмотрел его и рассмеялся капризу, с которым она велела нарисовать себя в виде мужчины с черными волосами. Она сказала, что это портрет ее брата, с которым они очень похожи. Он на два года старше нее, и он военный, офицер на службе Святейшего престола, как она уже говорила. Я изъявил желание надеть кольцо ей на палец, она вытянула его, и, надев кольцо, я захотел, по галантной привычке, поцеловать ей руку, но она, покраснев, отдернула ее. Я попросил очень вежливо прощения, если дал ей повод думать, что мог бы проявить к ней неуважение. Она ответила, что в своем положении она должна бы больше думать о защите от себя, чем от меня. Комплимент показался мне столь тонким и лестным для меня, что я предпочел промолчать. Она должна была видеть по моим глазам, что, находясь со мной, она не встретит с моей стороны ни напрасных желаний, ни неблагодарности. Но моя любовь с этой минуты вышла из зачаточного состояния, и я больше не мог ее скрывать.

Поблагодарив меня за книги, которые я ей принес, угадав ее вкус, потому что она не любила романов, она попросила у меня прощения за то, что, зная, что я люблю музыку, она ни разу не предложила мне спеть одну из знакомых ей арий. Я вздохнул. Она, говоря это, села за клавесин и превосходно сыграла несколько отрывков по памяти; затем, по моей просьбе, саккомпанировала себе арию из открытой книги в манере, от которой моя любовь взлетела до небес. Я, изнемогая, просил у нее позволения поцеловать руку, и она нехотя разрешила. Несмотря на это, я с трудом сдержался, чтобы ее не съесть. Я покинул ее влюбленный, почти решившись объявить ей об этом. Скованность становится глупостью, когда мужчина начинает понимать, что объект его любви разделяет его чувства. Но мне надо было в этом убедиться.

Все, кто знал Стефиани, говорили по всему городу о его бегстве. Я ждал и ничего не говорил. Соглашались, что его мать, которая не хотела оплачивать его долги, была тому причиной. Это было правдоподобно. Но вернется ли он, или не вернется, я не мог заставить свою душу согласиться с утратой сокровища, бывшего у меня в руках. Не зная, однако, ни под каким предлогом, ни каким образом я могу облегчить себе обладание им, я находился в подлинном лабиринте. Когда мне пришла в голову идея посоветоваться с г-ном де Брагадин, я откинул ее с ужасом. Я еще слишком хорошо помнил опыт с делом Ринальди и с л’Абади. Я настолько опасался его лекарств, что предпочитал лучше болеть, чем вылечиться с их использованием.

Я имел глупость спросить однажды утром у вдовы, спрашивала ли мадам у нее, кто я такой. Я сразу понял о своей ошибке, когда она, отвечая, спросила:

– А разве она не знает, кто вы?

– Отвечайте же, и не переспрашивайте.

Но она была права. Вот так невольно выяснилась забавная сторона авантюры и неизбежно должна была зародиться сплетня, и из-за моей единственной ошибки. Никогда не следует быть вполне уверенным в своих мерах предосторожности, потому что всегда могут возникнуть вопросы у простаков. В течение двенадцати дней, что она была на моем попечении, она никогда не проявляла любопытства, кто я такой, но должен ли я из этого думать, что она не хотела этого узнать? Отнюдь нет. По-хорошему, я должен был бы сказать ей, кто я, с первого дня. Я рассказал ей о себе тем же вечером, поскольку никто другой не смог бы этого сделать лучше, попросив прощения, что не сделал этого раньше. Она поблагодарила меня, заверив, что в некоторые моменты очень была этим заинтригована, Но что никогда не была столь глупа, чтобы узнавать обо мне у хозяйки.

Наша беседа коснулась непостижимости столь долгого отсутствия Стеффани, и она мне сказала, что невозможно, чтобы ее отец не думал о том, куда же она подевалась.

– Наверняка он должен знать, – сказала она, – с кем я разговаривала все ночи через окно; и ему нетрудно узнать, что я переправлялась на феррарской барке. Я думаю, он в Венеции, и я уверена, что он делает все возможное, чтобы меня найти, хотя и под большим секретом. Он обычно останавливается у Бонкузена. Попробуйте узнать, там ли он.

Она упоминала теперь Стеффани только с чувством ненависти, и думала только о том, чтобы закрыться в каком-либо монастыре, вдали от своей родины, там, где ее позорная история никого бы не заинтересовала.

Мне не нужно было никого расспрашивать. Г-н Барбара за ужином сказал:

– Мне рекомендовали дворянина, подчиненного папы, чтобы я помог ему своим кредитом в деликатном и щекотливом деле. Один из наших граждан похитил его дочь и в течение пятнадцати дней где-то с ней прячется, никто не знает, где. Надо будет донести о деле в Совет Десяти. Мать похитителя со мной в родстве, я не хочу с этим связываться.

Я притворился, что не испытываю никакого интереса к этому факту. На другой день, очень рано, я направился к юной графине, чтобы сообщить ей эту интересную новость. Она еще спала, Но поскольку я торопился, то направил вдову к ней сказать, что мне нужно только две минуты, чтобы рассказать ей нечто интересное. Она приняла меня лежа, укрывшись до подбородка.

Выслушав все, что я хотел ей сказать, она попросила меня уговорить г-на Барбаро стать посредником между нею и ее отцом, потому что она предпочтет смерть ужасной участи стать женой чудовища. Она хочет, однако, передать мне его предложение брака, поскольку оно может послужить ее оправданию, и должно представить ее отцу всю низость злодея. Чтобы достать письмо из своего кармана, она должна была показать мне свою обнаженную руку. Это заставило ее покраснеть из-за стыда от того, что она показала мне, что без рубашки. Я пообещал увидеться с ней вечером.

Чтобы склонить г-на Барбаро к тому, что она хотела, мне нужно было сказать ему, что она находится у меня, и такое доверие мне показалось ошибочным. Я не пришел ни к чему. Я был в растерянности, и мне не хотелось торопиться. После обеда доложили о приходе к г-ну Барбаро графа А. С. Я увидел его с сыном в униформе, очень похожим на свою сестру. Они прошли в его комнату, чтобы поговорить о деле, и через час ушли. После их ухода он попросил меня, как я и ожидал, спросить у моего оракула, что ему следует предпринять для графа А. С. Он сам записал вопрос. С максимальным безразличием я ответил ему в числах, что ему следует вмешаться в это дело единственно с целью уговорить графа простить свою дочь, отказавшись от идеи сделать ее женой злодея, потому что Бог приговорил того к смерти.

Этот ответ сочли удивительным; я и сам был удивлен, осмелившись дать его. У меня было предчувствие, что Стеффани должен погибнуть от чьей-то руки. Это любовь заставляла меня так думать. Г-н де Брагадин, который считал мой оракул безошибочным, сказал, что он никогда не говорил столь ясно, и что Стеффани наверняка умер в тот самый час, когда оракул нам об этом объявил. Он сказал г-ну Барбаро, что нужно пригласить назавтра к обеду отца и сына. Следует поступать осторожно, поскольку, прежде чем уговаривать их простить девушку, нужно знать, где она находится. Г-н Барбаро чуть не заставил меня рассмеяться, когда сказал, что я мог бы, если бы захотел, сказать сначала им, где она. Я обещал ему задать интересующий его вопрос на следующий день. Я попросил также время, чтобы сначала узнать, какого мнения придерживаются отец и сын. Я смеялся про себя над тем, что нужно бы убить Стеффани, чтобы не компрометировать мой оракул.

Я провел весь вечер у юной графини, которая больше не сомневалась ни в добром отношении к ней своего отца, ни в полном доверии, которое она должна питать ко мне. Какое удовольствие для нее было узнать, что я завтра обедаю с ее отцом и братом и что приду к ней повторить вечером все, что они говорили о ней! Но и какое удовольствие для меня было видеть ее убежденной, что она должна меня благодарить, и что без меня она неминуемо потерялась бы в городе, где политика руководства охотно допускает, чтобы распущенность лежала в основе свободы и определяла ее. Мы двое были очень рады случаю, что привел нас к встрече на набережной у Римской почты, и чудесному совпадению наших желаний. Мы были очарованы невозможностью объяснить взаимное притяжение наших физиономий, она – снисходительным согласием на мое приглашение, я – своей настойчивостью в приглашении ее следовать за мной и положиться на мои советы. Я был в маске, а ее капюшон создавал тот же эффект. Полагая все это необычайным, мы вообразили, не говоря вслух, что все это непосредственное проявление Высшего Провидения, чудесного воздействия наших ангелов-хранителей, и мы влюбились друг в друга. Хотел бы я знать, есть ли в целом свете читатель, достаточно дерзкий, чтобы решить, что подобное рассуждение ведет к суеверию. Оно опирается на самую глубокую философию, несмотря на то, что допустимо лишь по отношению к самим себе.

– Уверены ли вы, – воскликнул я с энтузиазмом, склоняя свои губы к ее прекрасным рукам, – что, обнаружив, что я влюблен, вы меня не испугаетесь.

– О! Я боюсь только потерять вас.

Этот ответ, сопровождаемый взглядом, подтверждающим правдивость сказанного, заставил меня раскрыть объятия, чтобы прижать к груди прекрасный объект, давший его мне, и поцеловать рот, который его произнес. Не увидев в ее глазах ни гордого негодования, ни холодной снисходительности, происходящей от опасения меня потерять, я отдался своей нежности. Я увидел только любовь и узнавание, которое, не принижая ее чистоты, усиливало ее торжество.

Но, едва оторвавшись, она опустила глаза и я услышал глубокий вздох. Я заподозрил то, чего опасался, и, опустившись на колени, взмолился о прощении.

– Какая здесь обида, – сказала она, – чтобы я должна была вас прощать? Вы меня плохо поняли. Видя вашу нежность, я подумала о своем счастье, и жестокое воспоминание вырвало у меня вздох. Встаньте.

Пробило полночь. Я сказал ей, что ее благополучие заставляет меня ее покинуть. Я снова надел маску и ушел. Меня настолько занимал страх, что я обрел то, чего еще не заслужил, что мой уход мог ей показаться грубым. Я плохо спал. Я провел одну из тех ночей, которые влюбленный юноша сочтет счастливыми благодаря тому, что подменяет при этом реальность воображением. Это трудно, но любовь этого требует, и это ей нравится. В убеждении неминуемого счастья, в котором я находился, надежда в моей прекрасной пьесе играла лишь роль молчаливого персонажа. Надежда, о которой столько говорят, лишь льстивое создание, которое разум ценит только постольку, поскольку нуждается в средстве, дающем временное облегчение. Счастливы люди, в своей жизненной игре не нуждающиеся ни в надежде, ни в предвидении.

При пробуждении меня лишь слегка беспокоило мое предсказание смерти Стеффани. Я бы очень хотел изыскать средство его отменить, как для чести моего оракула, которой я видел угрозу, так и для самого Стеффани, которого я не мог, в сущности, ненавидеть, поскольку считал, что он явился, так сказать, действительной причиной счастья, которое испытывала в данный момент моя душа.

Граф и его сын пришли на обед. Отец был человек тихий и без малейшей манерности. Было видно, что он тяготится этой авантюрой и озабочен тем, чтобы закончить ее. Сын, красивый, как амур, был умен и обладал благородными манерами. Его свободный вид мне понравился. Если бы я искал себе друга, я не нашел бы никого лучше.

К десерту г-н Барбаро смог вполне убедить графа-отца, что мы четверо мыслим одинаково и говорим без утайки. Воздав похвалы своей дочери со всех точек зрения, он заверил нас, что ноги Стеффани не было в его доме, и невозможно понять, каким колдовством, только разговаривая с ней через окно с улицы, он смог обольстить ее до такой степени, что она убежала одна, пешком, через два дня после того, как он уехал с почтой.

– Нельзя утверждать, – возразил ему г-н Барбаро, – что она была похищена, ни что она была соблазнена Стеффани.

– Хотя и нельзя это утверждать, тем не менее это странно. Это тем более правдоподобно, что в настоящий момент никто не знает, где он, и он может быть только с ней. Все, чего я хочу, – это чтобы он женился на ней.

– Мне кажется, что было бы лучше не добиваться скорейшего заключения брака, который сделает ее несчастной, потому что Стеффани, по всеобщему мнению, один из самых плохих подчиненных у нас на службе.

– Если бы я был на вашем месте, – сказал г-н де Брагадин, – я бы смягчился по отношению к раскаявшейся дочери и простил бы ее.

– Где же она? Я годов заключить ее в свои объятия, но не могу считать ее раскаявшейся, поскольку, повторяю, она может быть сейчас только с ним.

– Правда ли, что, выехав из С., она приехала сюда?

– Я знаю об этом от самого хозяина барки, с которой она сошла на набережной в двадцати шагах от Римской почты. Некто в маске, который ее ждал, подошел к ней, и никто не знает, куда они пошли.

– Это может быть Стеффани.

– Нет, потому что тот маленького роста, а маска – высокий. Кроме того, я знаю, что Стеффани уехал за два дня до прибытия моей дочери. Маска, с которой она ушла, должно быть друг Стеффани, который пришел, чтобы соединить его с ней.

– Это не более чем догадки.

– Четыре человека, которые видели маску, думают, что знают, кто это, но они не сходятся в его имени. Таковы факты. Я предъявлю, однако, всех четверых руководителям Совета Десяти, если Стеффани будет отрицать, что моя дочь у него.

Затем он достал из своего портфеля бумагу, на которой записаны были не только различные имена, присвоенные маске, но и имена тех, кто это ему сообщил. Г-н Барбаро читает, и последнее имя, что он читает – мое. Услышав мое имя, я дернул головой, что вызвало смех у моих трех друзей. Г-н де Брагадин, видя удивление этим смехом со стороны графа, счел необходимым объяснить ему его причины в следующих словах:

– Казанова, которого вы видите, – мой сын, и я даю вам слово, что если мадемуазель ваша дочь находится у него, она в безопасности, несмотря на то, что не следовало бы доверять ему девушек.