Литературная Газета 6603 ( № 25 2017)

Литпремия

Приём заявок на соискание премии «Читай Россию/Read Russia» – единственную российскую премию за лучший перевод произведений русской литературы на иностранные языки продлится до 31 марта 2018 года.

Литюбилеи

Поздравляем с юбилеями Татьяну Реброву, Александра Корина, Илью Фаликова. От всей души желаем здоровья, счастья и новых произведений!

Эпитафия

Эпитафия

Литература / Литература

На 93-м году умер Джусойты Нафи, выдающийся осетинский писатель и учёный, автор научных работ, а также романов и стихов, которые стали классикой осетинской литературы. Ушла целая эпоха, и если даже судьба повернётся лицом к Осетии, то вряд ли в скором времени у нас появится писатель такого масштаба.

В романах «Слёзы Сырдона», «Кровь предков» или «Возвращение Уырызмага» писатель пытался добудиться до задремавшего было мифологического сознания осетин, сломать стереотипы в отношении Нартского эпоса, являющегося не только предметом восхищения, но и инструментом познания мира.

Петров без Ильфа

Петров без Ильфа

Литература / Литература / Слово и дело

Дмитренко Сергей

Евгений Петров и Михаил Шолохов на Западном фронте, 1941 г.

Фото: Из личного архива К. Симонова

Теги: Евгений Петров

Он рвался к жизни всем своим существом

Любая война страшна не только своими неизбежными жертвами. Ужасают её нелепости, те поистине случайные смерти, которые она приносит.

А гибель Евгения Петрова была настолько нелепой, что до сих пор окружена подробностями, противоречащими одна другой. Известно, что он летал в Крым, в осаждённый Севастополь, но потом оказался то ли в Новороссийске, то ли в Краснодаре... Свидетельства, казалось бы, очевидцев разноречивы, и только недавно в РГАЛИ найден отчёт о катастрофе, где сказано, что Петров возвращался из Краснодара в Москву на самолёте «Дуглас» и во время пролёта над Ростовской областью, когда штурман по каким-то надобностям покинул своё место, решил его занять по причинам, которые даже объяснять не надо. Мальчишество, которое живёт в каждом настоящем мужчине до седин и лысины! Ну как не почувствовать себя боевым авиатором в машине на бреющем, не более двадцати метров, полёте в прифронтовой полосе?! Эти вообще-то запрещённые перемещения и оказались роковыми. Руководя Петровым, в тесноте кабины занимающим штурманское кресло, пилот отвлёкся и не успел подняться над возникшим по курсу большим холмом...

Из тринадцати человек, находившихся в самолёте, погибли трое, остальные отделались ранениями. Среди уцелевших оказался ещё один писатель, Аркадий Первенцев, сын священника, специализировавшийся на воспевании Гражданской войны...

Такова правда. И такой правды – как это было на земле – очень недостаёт и самой истории жизни Евгения Петрова, и истории его творчества.

Например, долгое время в биографических статьях о Петрове годом его рождения указывался 1903-й. И только недавно, благодаря биографам его старшего брата, ещё более знаменитого Валентина Катаева, было установлено, что в действительности Евгений Петрович Катаев родился в 1902 году. Свой возраст вчерашний гимназист уменьшил в надежде на снисхождение, когда попал в ЧК по подозрению в контрреволюционной деятельности, и с тех пор не предпринимал попыток вернуть себе реальную дату рождения.

Зато у нас нет оснований сомневаться, что с июня 1921 года Евгений Катаев поступил на службу в Одесский уездный уголовный розыск. Сохранилась его личная служебная карточка 1922 года, в которой он с необходимыми подробностями сообщает о своём «активном участии в раскрытии целого ряда уголовных и политических преступлений и группировок». Но в этом служебном перечислении возникает фамилия Казачинский – история с её носителем будет иметь фантасмагорическое продолжение (вообще-то таковых в жизни Катаева-младшего было немало, и доныне здесь очевидные факты трудно отделить от художественных подробностей).

Александр Казачинский (Козачинский) учился с Евгением Катаевым в одном классе 5-й одесской гимназии, после утверждения в Одессе советской власти служил вместе с Катаевым в уголовном розыске, но имея неуживчивый характер правдолюбца, в конце концов решил примерить на себя плащ Робин Гуда и, покинув угро, стал вместе с группой разнородных авантюристов разбойничать, предпочитая грабить поезда и богатых селян. В конце концов пути однокашников вновь пересеклись: Саша оказался под судом с угрозой расстрела – но настойчивый Женя добился невероятного – отмены смертного приговора. Возможно, и в этой истории необходимы уточнения, но факт спасения заблудшего правдоискателя при участии Катаева-младшего неоспорим, а милосердие всегда безупречно.

Кроме того, впоследствии обнаружилось, что Катаев-младший спас жизнь талантливого литератора. Освободившись по амнистии, Казачинский стал известным журналистом, а потом написал о своих и Евгения приключениях повесть «Зелёный фургон», которая давно вошла в круг любимых книг подростков, была дважды экранизирована.

О собственном приходе в литературу Катаев-Петров написал опять-таки с преображением фактов, тем самым подтвердив особую природу своего дарования: она близка у лириков и сатириков, полюса пафоса как-то естественно сходятся. Первым его литературным произведением, заметил Евгений Петрович, «был протокол осмотра трупа неизвестного мужчины». Ну и пошло-поехало...

В действительности же уход Евгения Катаева из уголовного розыска отчасти мог быть связан с причинами, толкнувшими Казачинского на тщетное робингудство: появляющиеся советские «законы» с их приматом классового правосознания вызывали у бывшего гимназиста оторопь, при этом безудержно росла новая большевистская бюрократия и оставались живёхонькими старинные традиции лихоимства. Ежедневно добиваться правды оказалось затруднительно, а вот словить пулю было совсем несложно. В итоге Евгений Петрович был выдернут старшим братом из Одессы в Москву, где в редакции железнодорожной газеты «Гудок» быстро нашёл свою жизненную стезю.

Он, как видно, вообще был поклонником быстроты, скорости, энергии, и свои неполные сорок лет прожил невероятно насыщенно. За три-четыре московских года, которые прошли у него до начала соавторства с Ильфом, Петров быстро поднялся в юмористической журналистике от технической работы до творческой, выпустил три сборника рассказов, каковых написал более полусотни. Большинство из них перепечатывается в общем собрании сочинений Ильфа и Петрова, и при чтении их видно, что это ещё школа, но школа преуготовления к блистательному творческому содружеству. Как и у Ильфа, у Петрова-писателя оказалось в наличии главное: неприятие к внешнему комизму и абсолютное чутьё по отношению к комизму в поведении и во взаимоотношениях людей. Поэтому даже один из самых ранних рассказов Петрова «Идейный Никудыкин», изображающий злоключения незадачливого приверженца модного в 1920-е годы движения «Долой стыд!», и сегодня читается как живая проза, наводящая на ассоциации с нынешними навязчивыми манифестациями сторонников всяческих обнажений и преображений.

О соавторстве Ильфа и Петрова написано немало, но, к сожалению, не очень много по существу. Успешное соавторство в литературе – невероятная редкость, в большой литературе – почти нонсенс. Тем не менее уже в первые годы соавторства Ильф и Петров совершили художественное чудо: смогли преобразовать юмористическое повествование, пусть очень яркое («Двенадцать стульев»), в самобытную интеллектуальную сатиру («Золотой телёнок»). И следующая их большая книга – «Одноэтажная Америка» – тоже стала произведением новаторским, не имеющим ничего общего с так называемой контрпропагандистской публицистикой. Хотя некоторое время назад был выпущен первоначальный, бесцензурный вариант «Одноэтажки», и в советских изданиях (например, есть уникальное, 1947 года с фотографиями Ильфа) эта книга выдержала проверку временем, ибо она написана талантливыми, внутренне свободными людьми о таланте людей, сумевших построить огромную и сильную страну.

Но туберкулёз убил Ильфа, и 13 апреля 1937 года Петров осиротел. Он стал настоящим литературным мастером, но теперь не знал, что ему с этим мастерством делать. В конце августа 1937 года Петров приезжал в Магадан; существует легенда, что он написал о Колыме роман, но рукопись была изъята чекистами. И всё же психологически эта легенда маловероятна. Известно, например, что Ильф и Петров сумели уйти от участия в позорном коллективном сочинении советских писателей «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина: История строительства, 1931–1934 гг.», хотя, например, Валентин Катаев остался среди его авторов. Думаю, гипотетический колымский роман Петрова едва ли когда-то всплывёт из-под глыб Лубянки.

Зато есть очевидное подтверждение того, что и после смерти Ильфа Петров попытался работать с новым соавтором и даже написал с драматургом Георгием Мунблитом сценарии «Музыкальная история» и «Антон Иванович сердится», по которым вскоре были сняты удачные фильмы.

Но, возможно, соавторство без Ильфа Петрова не устраивало, и он в те же предвоенные годы начал писать утопический – действие происходит в 1963 году – роман «Путешествие в страну коммунизма». Название, конечно, экстравагантное, но сохранившиеся главы предвещают нескучную историю (они опубликованы в 74-м томе «Литературного наследства», правда, по дурной нашей традиции, с изъятиями).

В романе описывался мир, переживший Вторую мировую вой­ну, участия в которой – надеялся Петров – Советскому Союзу удалось избежать. Но когда в действительности эта война перешла на нашу землю, Евгений Петрович обрёл новую творческую силу. Теперь у него была главная, необходимая тема – вой­на, теперь ему не нужны были соавторы.

Написанное Петровым в первый год войны свидетельствует, что из сатирика, по-своему вобравшего в свой стиль особый лиризм Гоголя и романтизм Щедрина, он превращался в писателя-баталиста, готового вывести на страницах своих очерков доселе непредставимый образ небывалой войны.

Военный корреспондент «Известий» Евгений Кригер вспоминал, что Петров, к тому времени живой классик, орденоносец, главный редактор журнала «Огонёк», «буквально штурмовал» журналистов-сослуживцев своей «доверчивой и в то же время взыскательной приязнью» к людям. Он заряжал всех своим жадным любопытством к происходящему, обязывал замечать всё вокруг, он мог сказать, проехав через заминированный прифронтовой зимний лес: «По этой дороге, раздирая бока о деревья, прошёл медведь войны», мог порадоваться, увидев самолёт, возвращавшийся с боевого задания: у него «совсем весёлый вид, как у мальчишки, который невредимым вышел из драки»...

Фронтовые корреспонденции Евгения Петрова до сих пор полностью не собраны, но часть их можно найти в собраниях сочинений великих со­авторов.

Преодоление литературы

Преодоление литературы

Литература / Литература / Штудии

Неверов Александр

Теги: Владимир Курносенко

2 июля Владимиру Курносенко исполнилось бы 70 лет

Сначала – основные вехи биографии писателя. Родился он в 1947-м году в Челябинске, здесь окончил школу, медицинский институт. Потом работал хирургом. Одновременно писал рассказы, занимался в лит­объединении, а в 1981 году заочно окончил Литературный институт. В начале 80-х жил в Новосибирске. Тогда в журналах «Сибирские огни», «Литературная учёба» увидели свет рассказы, повесть, очерки, эссе начинающего автора, а в издательствах «Молодая гвардия» и «Современник» – его первые книги. В 1985 году возвратился на родину, работал в Южно-­Уральском книжном издательстве. В 1994-м переезжает в Псков, где будет завершена многолетняя работа над романом «Евпатий», написаны повести «Этюды в жанре хайбун», «Свете тихий», «Прекрасны лица спящих», «Жена монаха» – их напечатает журнал «Дружба народов».

Последние годы писатель жил уединённо в частном доме на окраине Пскова. Здесь написал цикл рассказов «Не­остающееся время» и роман «Совлечение бытия», который считал своим итоговым произведением. Эти последние по времени создания тексты, связанные одной темой и опорой на биографию автора, должны были составить дилогию – согласно замыслу прозаика. Его предчувствие своего скорого ухода сбылось (или сказалась интуиция диагноста?): 17 января 2012 года – вскоре после того как в романе была поставлена финальная точка, случился смертельный сердечный приступ…

Писавшие о Курносенко нередко обращали внимание на связь текстов с его медицинской практикой. «Сперва как врач-хирург, затем – как литератор, он понял очень простую, но многим и многим людям недоступную истину: прежде чем сделать операцию больному, надо самому почувствовать боль человеческую. А задача врача и вместе с ним литератора – помочь убавить боль и уменьшить страдания человека», – считал Виктор Астафьев.

Как врач Курносенко не раз близко сталкивался со страданием и смертью, ему приходилось принимать решения, от которых зависели жизни людей. Отсюда безыллюзорность его восприятия мира и природы человека, стремление обрести надёжную духовную опору, отыскать путь к истине, к Богу. А ещё понять, как и почему происходит совлечение с этого пути: «Словно б человек шёл-шёл куда-то, но в дороге не то заплутал в первых же встреченных им трёх соснах, не то попросту забыл, куда идёт…»

Стремление обрести цельность мировосприятия, жажда всеобъемлющей идеи, способной наполнить жизнь бесспорным смыслом – духовная доминанта многих ровесников автора «Совлечения…». Однако его поиск истины, поиск пути к Богу отличался особой напряжённостью, какой-то зашкаливающей бескомпромиссностью, требовательностью к себе и людям.

Своё писательское кредо В. Курносенко сформулировал так: «Удалить бревно из глаза, чтобы расхотелось судить брата своего», неустанно вести «работу различения» истинного от мнимого, «держать надежду» на возможность не подменного, не гордынного, не прелестного существования».

Это лейтмотив всего творчества прозаика, чётко различимый уже в ранних рассказах. Например, в «Побеге», где к молодому врачу на приём мать привела дочку с пустяковыми ранками. Их она воспринимала как проявление чудовищной несправедливости. «Я готовился презирать эту женщину, – признаётся герой, – но я себя поймал. Ведь я-то сам – тоже! Да-да, мир такой. Но для других. А мне подавай справедливость… Ранки болят изнутри, а человечество – снаружи».

В итоговых произведениях В. Курносенко эти мотивы звучат с неослабевающей силой. Важно, что в недавнем Избранном составитель – сестра писателя Нина Литварь, выполняя волю автора, объединила цикл рассказов «Неостающееся время» и заглавный роман именно в дилогию.

Обе её части дополняют, уточняют одна другую и в каком-то смысле полемизируют между собой. Ригоризм, непримиримость, жёсткость инвектив в духе библейских пророков «Совлечения» в «Неостающемся времени» по большей части уступают место теплоте и восхищению людьми, чуткими к истине и стойкими в её отстаивании. А критический взгляд автора здесь чаще направлен на себя.

«Среди нас вот таких и всяких, есть выдержавшие, есть отличившие и отделившие истину от всех её удобных подмен и подделок, не соблазнившиеся, не зарывшие свой талант…» – говорится в рассказе, открывающем цикл. Его героиня – образ практически идеальный…

А вот герой следующего рассказа – одногруппник автора (повествователя) по мединституту Сеня Соргин, «внешне смахивающий на киношного эсэсовца…» А ещё он – «слабоголовый троечник», «чуть не полудаун». К тому же – сын офицера КГБ…

С горем пополам Сеня окончил школу, по счастливому стечению обстоятельств поступил в мединститут, худо-бедно окончил его и стал врачом.

Через некоторое время стали выясняться интересные вещи. Например, что Сеня «до щепетильности честен», причём часто в ущерб себе. Или: «Ни с того, будто, ни с сего… у слабоголового троечника… нежданно-негаданно пробудилось могучее диагностическое чутьё». А также оказалось, что «Сеня был скрыто добр, отзывчив к чужому горю и куда как более обыкновенного человечен».

Автор (он же рассказчик) пытается понять, «что действовало и превращало в «фашисте», в ангеле Фассе (школьная кличка героя. – А.Н. ), сыне гэбэшника… Что действовало-то, что превращало? Скорбь?»

В этой мысли рассказчик уверяется окончательно: «Скорбь и любовь… вот что действовало и что, пронизая, переустраивало его, Сенино, ослабевше-сокрушённое сердце! По малости вполовину освобождённый от привяз домашней любви, он волей-неволей перевёл, перенаправил и переориентировал священную энергию сердца (Андрей Платонов. – Примечание и курсив автора. – А.Н. ) на возделанье отпущенной судьбой нивы, на рабочий участок свой, на угасающих по обочинам рвущегося к комфорту прогресса одиноких старух ...«Господь посещает наше сердце скорбями, – сказал святой и праведный старец с Маросейки Алексей Мечёв, – чтобы раскрыть нам сердца других людей...»

А откуда скорбь? Дело в том, что Сеня тяжело пережил развод с женой после восьми лет брака и расставание с сыном. Один из результатов – инфаркт. «Удар для Сени, – читаем далее, – был нокаутирующий, смертельный и, как мне представляется нынче, на склоне лет, единственно спасительный для его заблудшей души».

Показательно также признание автора, касающееся Сени времён давней поездки студентов «на картошку»: «…В одном из первых моих «рассказов» он, что греха таить, под другою фамилией давит сапожищем какую-то там деревенскую лягушку… В действительности-то, по правде, этого, конечно, не было. Однако же выбор Сени для подобного садистского поступка симптоматичен – я, получалось, сам был под впечатлением «киношного» Сениного типажа, глядел на него через бревно (! – А.Н. ) и судил по одёжке».

В ранних рассказах Курносенко мне не удалось отыскать «какую-то там (? – А.Н. ) деревенскую (? – А.Н. ) лягушку». Зато удалось обнаружить «сапожище», которым некий Юрка Дорогов (вот оно: «под другою фамилией») наступает на полевого мышонка. Этот картофелеуборочный эпизод из отличного рассказа «Савок». Его писатель включал во все свои сборники, выходившие в 80-е годы... И вдруг однажды этот рассказ превратился в «рассказ». Изменение отношения автора к своему творению выразилось не только в пренебрежительных кавычках и прекращении переизданий, но и в нежелании даже заглянуть в текст, чтобы уточнить, какой именно представитель фауны стал жертвой сапожища…

Дело, думается, в том, что отношение В. Курносенко к литературе с годами заметно изменилось. В «Совлечении бытия» он язвительно именует её «мадам де Литератюр», которая «ещё и знахарка-колдунья, нашёптами своими заговаривающая боль жизни, и потому она чаще ищет всё-таки не истины, а прельщения (лести-лжи), что она и вообще, быть может, грех , поскольку тогда не во спасение человеку…»

По моему же скромному разумению, дело не только в роде занятий (за исключением, конечно, откровенного криминала), но и в самих людях. Сначала возьмём предмет близкий автору – медицину. Кажется, что представители этой профессии призваны быть воплощением гуманизма, благородства, ответственности. Но приложимы ли эти качества к врачу, герою-повествователю из того же рассказа «Савок»? Отнюдь… Отметим, что автор настороженно относится и к той сфере деятельности, с которой связан отец Сени. «Люди его профессии», – говорится в рассказе, – умеют быть невидимыми, ускользать «от лишне-ненужных запоминаний»…

Но вернёмся к изящной словесности. Недовольство писателя тем, чем он занимается, может стать стимулом поиска новых художественных возможностей, преодоления закостеневших представлений, преодоления, если угодно, самой литературы. Вернее, тех её правил, норм, критериев, которые становятся преградой между художником и жизнью.

Стремление к преодолению привычных норм заметно и в стиле произведений, вошедших в сборник. В том числе – к преодолению гладкописи. Характерная деталь – авторская ссылка на Андрея Платонова в приведённой выше цитате о скорби героя. Это ориентир для В. Курносенко (и некоторых других прозаиков его поколения). Отсюда «косноязычие», нарушение лексических норм, причудливость смысловых связей (помните «какую-то там деревенскую лягушку»?), употребление устаревших слов и т.д. Всё это работает на обогащение смысловой и эмоциональной палитры текста.

Совлечение с пути, ведущего к обретению надёжной духовной опоры, – пути к Богу В. Курносенко воспринимает как явление всеобщее, глобальное. Роман изобилует подобными примерами. Но, на мой взгляд, наибольшего эмоцио­нального воздействия писатель достигает в рассказах, где остриё анализа направляет не на других , а на себя .

На первый взгляд странным кажется запоздалое желание автора покаяться в своей вине перед Сеней. Причём покаяться публично, что труднее, стыднее и больнее. Подобно посыпанию раны солью. Но зачем? То, что автор несправедливо бросил тень на конкретного человека, вряд ли придёт читателю в голову, тем более что это уже литературный герой. Не человек, а его образ, да ещё под дважды вымышленными именами. Так что покаяние это скорее символическое – демонстративное вынимание бревна из собственного глаза. Этот процесс происходит не без внутреннего сопротивления: так повествователь вынужден признать, что честен Сеня «как раз в папу», но не разрешает себе забыть, в каком ведомстве этот папа служит. А оказавшись с ним в больнице у постели его сына и своего одногруппника, получившего «второй и опять обширнейший трансмуральный инфаркт», автор видит: «От неподъёмного горя в нём ослабело извечное их гэбистское напряжение, и он, отец Сени, снова стал видимым».

Нельзя не почувствовать здесь беспощадной строгости к себе и стремления понять другого – той напряжённой духовной работы, что дарует способность яснее и глубже видеть суть вещей.

В море беллетристики

В море беллетристики

Книжный ряд / Библиосфера / Журнальный вариант

Теги: Илья Дроканов , Пароль прежний

Илья Дроканов. Пароль прежний, «Подвиг», № 2, 2017

Беллетристика не должна стремиться занять место прозы, конкурировать в масштабе психологических и философских проблем. Но даже в последней трети XIX века в пореформенной России, буржуазной и разночинной, массово устремившейся к зарабатыванию денег, изменился и труд писателя: постепенно мысль о том, что от литературы можно получать доход, перестала восприниматься как безнравственная. Гонорары писателей первой десятки были огромными, и всё же большинство русских авторов стыдились писать на потребу дня. Даже авторы детективов, такие, как, например, Александр Амфитеатров, отражали в своих книгах общественные проблемы. Сейчас обстановка изменилась: авторы исторической беллетристики, выражаясь в литературоведческих терминах, структурируют чистый жанр, тщательно выпалывая ростки познавательного, просветительского. Возможно, удачное и беспримесное воплощение увлекательной интриги интересно в техническом смысле, но такого не выходит в силу традиции: русская литература этим почти не занималась, считая не стоящим усилий. «Исторические» произведения Бориса Акунина не могут считаться чистым жанром потому, что автор, будучи не в силах самостоятельно, полностью из головы создать интригу, призывает на помощь историю, в благодарность безжалостно её коверкая. А в произведениях нижегородца Николая Свечина, идущего по пути исторического детектива, всё же можно найти серьёзное количество достоверных, хоть и малоизвестных исторических подробностей, которые сообщают текстам этого автора известную респектабельность. Романы Ильи Дроканова о морской разведке полностью основаны на исторических событиях, скрытых до этого времени в секретных архивах.

Илья Дроканов, автор нескольких исторических книг, родился в 1953 году в Астрахани в офицерской семье, окончил Военный институт иностранных языков в Москве, получил высшее филологическое образование и специальность переводчик-референт по китайскому и английскому языкам. Был направлен на Дальний Восток, служил в частях разведки Тихоокеанского флота. По делам службы неоднократно выезжал в зарубежные командировки, принимал участие в дальних морских походах, завершил военную службу в звании полковника военно-морского флота.

В романе «Пароль прежний» Дроканов рассказывает о том, в каких сложнейших условиях офицеры морской разведки выполняли неотложные задачи – советскому государству были остро необходимы сведения о приготовлениях флотов, в основном германского.

Взгляд писателя широк. В книге, например, содержится объяснение, почему в советской России – и не только в правящей верхушке – сложилось отрицательное отношение к так называемым белофиннам. Уже после февральского переворота, при том, что Временное правительство подтвердило права Финляндии как автономии, финские «добровольцы» начали разоружение российских военных гарнизонов. Солдаты и офицеры ещё фактически царской армии дали отпор, но силы были неравными, и многие русские военные были расстреляны...

Не менее сенсационны сведения, впервые приведённые автором о противнике – немецкой разведке. Сложившийся миф рисует немецких военных, в том числе моряков, людьми пусть ограниченными, но чрезвычайно дисциплинированными, исключительно преданными присяге. Но стоит обратиться к воспоминаниям немецких должностных лиц, относящихся к 1910–1920 годам, и мы увидим, что обстоятельства отречения кайзера Вильгельма были очень схожими с теми, при которых вынудили отречься Николая II. Германского императора фактически обманули и вынудили отречься его собственные генералы. Многие из них позже привели к власти Гитлера, присягнули ему, а затем нарушили и эту присягу. В общем, известно, что один из героев романа Ильи Дроканова, руководитель абвера, храбрый офицер-подводник Вильгельм Канарис не имел дарований разведчика, отчего абвер последовательно проигрывал советским специалистам во время Великой Отечественной войны. Однако сенсационные сведения о том, что Канарис, с большой вероятностью, был давно завербован англичанами, что едва не оказался пленённым советскими военными разведчиками – в романе Ильи Дроканова опубликованы впервые.

Перед нами, несомненно, качественная историческая беллетристика. Новейшие открытия в истории российских спецслужб, даже изложенные художественно, оставались бы в области научных исследований, если бы не личное отношение автора к своим героям. Роман Ильи Дроканова – важный вклад в, по-видимому, не быстрое дело возвращения памяти о русских военно-морских разведчиках. Это обстоятельство послужило поводом к награждению писателя дипломом Премии ФСБ в области литературы 2015 года.

Сергей Шулаков

Поэзия и остальной театр

Поэзия и остальной театр