Дзюсан. Академия-фантом

Все было спокойно.

Сначала Николь увидела себя в отражении на стекле – глаза широко распахнуты, губы трагически изогнуты – и только потом осознала, что чувствует на плече чужую холодную руку. Тело сковал невероятный страх, но вместе с тем девушка ощутила прилив нежности, захотелось склонить голову и прижаться к этой руке щекой.

– Хироши… – простонала она, глотая слезы. – Ты же не умер… Не умер, да?

Призрачная тяжесть с плеча исчезла, оставив после себя легкое морозное покалывание, и Николь в изнеможении опустилась на пол. Если Хироши мертв, она должна слышать его, но почему он молчит? Почему не пришел к ней тогда, в вечер перед своим внезапным отъездом?

– Хиро! – Она поднялась на ноги и позвала друга. – Ты же Хиро, да?

В дуновении ветра из открытого окна и шелесте тюлевой шторки ей почудилось свое имя, похожее на вздох.

Николь…

– Хироши! – Ода бросилась к двери и выскочила в коридор, сквозняк увязался за ней, ероша распущенные пышные волосы и играя с подолом ночной сорочки. Девушка шла очень быстро, будто кто-то невидимый указывал ей дорогу.

Николь…

Он вел ее за собой, этот шелестящий голос, вниз, на первый этаж, потом по коридору, прочь из крыла общежития. И снова наверх. Босые ноги совсем замерзли, голые руки покрылись гусиной кожей. Николь остановилась на последней ступеньке, словно бы не понимая, как здесь оказалась. Вверх вела узкая чердачная лестница, ходить туда ученикам запрещалось, однако Николь тянуло к запертой решетке.

– Николь?

Девушка вздрогнула, но голос, позвавший ее, не принадлежал Хироши. Курихара Хибики стоял неподалеку, недовольно скрестив руки, на нем была темная пижама, на ногах – мягкие тапочки с задниками. Парень выглядел непривычно потрепанным.

– Почему ты не спишь? – спросил он так, будто она нарушила какие-то правила. – Я заметил тебя на первом этаже. Ты что-то ищешь?

Голос Хироши навязчиво звал ее дальше, наверх, и Ода бросила на Курихару затравленный взгляд:

– Да. Прости, я должна идти.

Девушка начала подъем, обжигая пятки о ледяной бетон. Решетка на двери, обшарпанная, с ободранной краской, была заперта на висячий замок. Ода пробежалась пальцами по металлическим прутьям и досадливо прикусила губу. За спиной послышались шаги, и Хибики, встав рядом, тоже прикоснулся к решетке:

– Ты замерзнешь.

– Я должна найти это! – в отчаянии воскликнула девушка, не зная, как объяснить свое поведение, однако парень не стал ее высмеивать.

– Посмотри под низом. Я бы спрятал там, если бы мне понадобилось что-то прятать.

Николь присела и зашарила под решеткой ладонью. Кожи касались лохмотья паутины и бархатистые, нетронутые залежи пыли. Николь закусила губу, прижимаясь к прутьям, и тут пальцы нащупали что-то. На свет появилась потрепанная толстая тетрадка с надорванной обложкой.

– Это ты хотел мне показать? – Девушка выпрямилась и, смахнув с тетради пыль, открыла на первой странице.

«20 августа 20** года. Я так больше не могу. Во всем, что случается, винят только меня, говорят, что я притягиваю несчастье и смерть, но… Разве я сам этого хотел? Разве я просил или вынуждал себя спасать? Почему кому-то всегда приходится жертвовать собой ради меня? Я был им не нужен, никому. Может, будет лучше просто прекратить все это?..»

Хироши был здесь. Тогда и сейчас. Николь чувствовала его присутствие и поэтому, забыв про невольного свидетеля, сказала тихо:

– Ты был нужен мне.

История шестая, в которой Кимура выясняет, что болезнь – это не всегда плохо

Совсем исхудал,И волосы отросли.Долгие дожди.Мацуо Басё

Многие бы отдали все, чтобы избавиться от воспоминаний. Заводят новое имя, новый дом и новую жизнь. Но порой даже хрупкого лепестка сакуры достаточно, чтобы обрушить этот карточный домик. И не успеешь оглянуться, как исчезнешь под снежно-белым покровом.

Акихико Дайске. Мемуары

На рассвете всегда было холодно. Воздух, влажный и свежий после ночного шторма, особенно холодил легкие и разгоряченную со сна кожу, пощипывал щеки и тонкими пальчиками щекотал шею, игриво пробираясь под тонкое одеяльце, укрывающее Сорату. Он поежился, натягивая тряпицу до самого подбородка и тут же почувствовал, как настойчивые щупальца сквозняка наметили новую жертву, обвивая открывшиеся стопы.

Приятная пелена сна медленно растворялась. Сората поежился от холода, откинул с лица спутанные волосы и приоткрыл глаза. И если бы не горечь во рту и неприятная тяжесть, окутывающая горло, Кимура мог со всей честностью сказать, что чувствует себя намного лучше, чем обычно. Уж выспавшимся точно. Он зевнул, повел плечом и сел, непонимающим взглядом ощупал незнакомую, немного мрачноватую обстановку – старый обшарпанный стул, с висящей на спинке его водолазкой, стол, с открытыми консервами не самого аппетитного вида, две початые бутылки с вином и два бокала – и память услужливо подсунула ему подробности прошедшего вечера.

Он не удержался от короткого смешка, возможно, потому, что точно знал – никто его сейчас не видит. Особенно недавний собутыльник.

Сората давно не пил. Вся его молодость, которую сложно назвать бурной, проходила в постоянной учебе и работе, составлении новых планов, общении с партнерами и, конечно, готовке. То, что Генри в их ночном разговоре назвал «студенческой вечеринкой», ему тоже было знакомо лишь понаслышке. С десяток встреч с деловыми партнерами, когда нельзя расслабиться, чтобы не потерять бдительность, и несколько не совсем успешных попыток забыться после смерти Харуки, только и всего. Алкоголь развязывал язык, расслаблял, но совсем не хотел стирать из памяти неприятные моменты и отключать способность соображать. Но даже просто выплеснуть все, что накопилось за последние годы, оказалось жизненно необходимым, поэтому он так легко позволил себя напоить и поддержал эту нелепую игру, которую, кажется, сам и придумал. Вот только полностью открыться так и не получилось.

Кимура приподнялся с койки, едва удерживая равновесие. Выпитое накануне, подкатило к горлу, пустой желудок недовольно сжался, напоминая о себе и горячем завтраке, в котором Сората никогда себе не отказывал. В чем угодно, но только не завтраке. Он пошатнулся, хватаясь рукой за край стола, и поднял голову, шумно вдыхая воздух. Взгляд упал на стену над старой койкой, на которой Кимура провел ночь, и тошнота прошла сама собой, буквально застряв в горле и комом упав обратно в желудок. Кровавые крупные буквы с драматично-киношными подтеками буквально молили: «Спаси его». Сората побледнел, справляясь с равновесием, поежился и решительным шагом вышел на смотровую площадку, на ходу натягивая теплую водолазку. Комендант стоял возле перил с биноклем в руках, и Кимура, проследив за его взглядом, тоже заметил небольшой островок вдали, слабо различимый на фоне мутного предрассветного неба.

– Макалистер-сан?

Мужчина дернулся, оборачиваясь. Выглядел он потрепанным, встревоженным и уставшим, словно и не сумел за последние несколько часов сомкнуть глаз, и Кимура немного устыдился, что сам-то как раз чувствовал себя не в пример лучше.

– Макалистер-сан, спасибо, что были рядом.

Неловкая благодарность сама собой сорвалась с губ, против воли, и Сората поспешно отвел взгляд вниз, перегнувшись через перила смотровой площадки. Внизу, в вязком тумане будто бы виднелась человеческая фигура. Кимура негромко позвал Генри ближе.

– Посмотрите, вам не кажется… – но договорить ему не удалось. Неприятная тяжесть навалилась на тело, голова наполнилась шумом, словно испорченный телевизор. Сил хватило ровно настолько, чтобы взять коменданта за локоть и потянуть обратно в комнату. И только когда дверь закрылась, шипение стихло, став почти фоновым. Судя по испуганным глазам британца, он почувствовал то же самое.

– Что это было?

Сората с силой сдавил виски, массируя их указательными пальцами. Сейчас ему казалось, будто в самый последний момент он успел разглядеть в размытой фигуре очертания замдиректора, тот шел в сторону берега, потом неожиданно остановился и не спеша, как в замедленной съемке, поднял голову. Сората не мог этого видеть, но навязчивый образ прокручивался в голове, словно кадры из старого черно-белого кино.

– Мне кажется, там был Акихико. – Впервые Кимура опустил вежливое обращение, настолько случившееся встревожило его. Тело колотила дрожь, мысли путались, возникало ощущение, словно кто-то уверенной рукой сдавливал легкие, не давая вдохнуть. Сколько продлилось это пугающее чувство, Сората сказать не мог, но в один миг тиски исчезли, воздух хлынул в грудь. Мужчины одновременно вдохнули и с облегчением рухнули кто куда – Сората – на стул, судорожно сжимая пальцами спинку, Макалистер – на старую койку, протяжно взвизгнувшую под его тяжестью.

– И это… в порядке вещей? – поинтересовался комендант, отдышавшись. Кимура без труда понял, о чем он, и покосился на него не без интереса – Генри выглядел настолько напуганным, что не походил на того себя, к которому успел привыкнуть повар – самоуверенному, хамоватому и почти постоянно смущенному.

– Мы с вами провели ночь на маяке в шторм без смотрителя, а это уже «не в порядке вещей». И эти буквы… – Сората вспомнил про кровавую надпись и поднял голову, но на стене ничего не было, кроме рыжеватых подтеков от сырости и старости.

– Что? – Макалистер задрал голову. – Какие буквы? Там ничего нет.

– Но… – Кимура несколько раз моргнул, словно это могло помочь, потом вздохнул и взял себя в руки. – Не стоит нам здесь задерживаться, если мы не хотим новых сюрпризов.

Им несказанно повезло, и по дороге к особняку не встретилось ни души. Разошлись молча, будто бы не желали снова затрагивать темы, поднятые этой ночью. Лишь однажды, по пути, когда Сората запутался волосами в кустах пахучей жимолости, Генри упрекнул его за неуместную для повара прическу.

– К чему вам такие косы, мистер Кимура? – нервно ворчал Макалистер, выпутывая свалявшиеся пряди из ветвей. Сората шикнул от боли – после очередной попытки спасти хвост из плена кустарника в руках Генри осталось несколько длинных черных волосинок.

– Давайте оставим эту душещипательную тему до следующих откровений, – огрызнулся Кимура.

– Думаете, такие еще будут?

– Не хочу, чтобы вы решили, будто меня это радует, но есть подозрение, что от вас так просто не избавиться.

Сората не считал их постоянные встречи простым совпадением – это оказалось бы слишком очевидным. Но и обвинить Генри было не в чем, разве что в его постоянном стремление задеть японца за живое.

Акихико Дайске, дождавшийся своего завтрака с небольшим опозданием, тоже оказался не слишком доволен странной тягой мужчин друг к другу. Вслух он, разумеется, сказал несколько иное, но весь его вид говорил Сорате именно об этом.

– Вы заставляете меня волноваться, Кимура-сан. – Дайске расхаживал по кабинету взад-вперед, отчитывая вжимающего голову в плечи Сорату, словно застигнутого в уборной с сигаретой во рту старшеклассника. – Вы выглядите неважно, изменили свой стиль, кажетесь… напуганным. Не новый ли комендант виноват в последних переменах с вами? Может, я поторопился назначать вас его наставником по японскому языку? Кстати, как у него успехи?

Кимура судорожно сглотнул – за пару прошедших недель они успели провести всего одно занятие – но все же сумел ответить без дрожи в голосе. Замдиректора, при всей своей хрупкости и миловидности внушал страх, и повар чувствовал себя нашкодившим котенком, но никак не взрослым, состоявшимся в жизни мужчиной.

– Его произношение немного улучшилось, в остальном он не так… плох, – укоризненный взгляд Дайске заставил Кимуру запнуться и замолчать.

– Кимура-сан, вы стали рассеянным. Вас что-то беспокоит? Если вы не можете довериться мне, вам стоит навестить Новака, предполагаю, он уже успел забыть, как вы выглядите.

Алеш Новак, штатный психолог, действительно удивился, завидев на пороге своего кабинета повара. Сората помялся в нерешительности, но Алеш тут же улыбнулся, спасая пациента от неловкости.

– Вы на себя не похожи, Кимура-сан, – заговорил он по-японски, мягко, слегка приглушая звонкие.

– Мне уже сообщили об этом, – пожаловался Сората, усаживаясь на край кушетки и сосредоточенно глядя на свои ноги, а не, как следовало бы, на доктора. От Алеша, внешне добродушного, чуть расплывшегося в щеках, но крепкого телосложения, мужчины, не ускользнуло необычное поведение пациента.

– И, разумеется, вы знаете причину столь резких перемен? – Новак откинулся на спинку удобного крутящегося кресла и, сцепив пальцы рук на животе, окинул Сорату изучающим взглядом, под которым последний буквально сжался. Он всегда умудрялся вытащить наружу все то, что Сората старательно прятал как можно глубже, но еще никогда визит к психологу не казался ему таким мучительным. Рассказывать о своих последних приключениях он боялся, хотя сеансы были строго конфиденциальны, а заместитель директора, вероятно, и так был в курсе всего, а если и не был, то точно догадывался. А признаться в постыдном нарушении правил, первом за два с лишним года, Кимура не решался.

– Думаю, я зря пришел…

Сората выдохнул, откидываясь на спинку кушетки. Перед глазами возник почти привычный идеально белый потолок с узорной лепниной вдоль стен, закругленные углы и тонкая, будто совсем свежая паутинка, колыхнулась и отразила падающий от высокого арочного окна свет. Кимура дрогнул от неприятного воспоминания и отвел взгляд.

– Вы не желаете поделиться со мной? – Вопрос Алеша прозвучал больше как утверждение, впрочем, Сората спорить с ним не собирался. Доктор слишком точно угадывал мысли, доставал из глубин потаенные страхи, хотя и действовал весьма деликатно. – Мне казалось, в прошлый ваш визит мы почти сумели достичь взаимопонимания. Я здесь для того, чтобы вам помочь, но я не смогу этого сделать, если вы в очередной раз будете молчать. Вы не доверяете мне?

– Разумеется, я доверяю вам, Новак-сан, просто…

– Вы боитесь, что я буду осуждать вас?

– Не то чтобы это было действительно так, просто…

– Почему? Вы сделали что-то такое, что может затронуть мои чувства?

Кимура замолчал, обдумывая последние слова Алеша.

В такие моменты в памяти всегда всплывало суровое лицо отца.

Он хмурил брови и серьезно смотрел на сына каждый раз, когда тот, совершив ошибку, начинал оправдываться. Сората не боялся наказаний, намного страшнее казалось недовольное молчание, и он готов был сознаться во всех проступках.

– Запомни, Сората, окружающие всегда найдут, в чем тебя обвинить, такова натура людей.

– Тогда зачем мне держать лицо, если меня все равно кто-нибудь осудит?

– Ты вырастешь публичным человеком, всегда будешь на виду, и ты должен быть идеален. Для себя, а не для них. В чем бы тебя ни обвинили, ты должен знать, что прав. Только тогда ты сможешь уверенно смотреть людям в лицо, а значит, тебе будут доверять.

– Нет. К вам это не имеет никакого отношения, мистер Новак. – Сората перешел на английский и впервые позволил себе посмотреть прямо на доктора.

– Вы замыкаетесь в себе, не подпускаете никого ближе отведенной вами же черты. Вы разрушаете сами себя, я говорил уже об этом. Отбросьте страх, он мешает вам развиваться, не дает открыться. Вы ведь хотите этого.

– Я здесь уже третий год, мистер Новак. – Японец не смог сдержать досады. – Люди не идут на сближение, как бы я ни старался. Вы хотите помочь, но разве мы здесь не потому, что сами захотели запереть себя, спрятать от остальных?

– А вы сами шли на сближение? Вы сами хоть раз открылись, смогли честно ответить человеку, пожелавшему узнать о вас больше?

Кимура вздрогнул, переводя взгляд на собственные ладони. Вспомнилась ночь на маяке и их странный с Генри разговор, больше похожий на допрос, нежели на дружескую беседу. Как бы Сората ни хотел открыться, он продолжал сопротивляться, снова и снова увиливая от ответов и водя собеседника за нос. А много ли еще найдется людей, готовых столь упорно пробивать такую оборону?

Сората неожиданно улыбнулся, прикрывая ладонью рот и стараясь не рассмеяться.

– Делаете успехи, Кимура-сан. Расскажите, что вы чувствовали в тот момент?

– Отчаяние.

– Отчаяние? – Алеш удивленно приподнял одну бровь.

– Именно. Я хотел… довериться, но не получалось. Мне казалось, еще пару слов и я перестану быть ему интересным. – Сората горько ухмыльнулся. – Или он не поймет меня, осудит, посмеется, разочаруется.

– А он?

– Я не умею читать мысли, мистер Новак. Природа обделила меня этой способностью, может, даже к счастью. Скорей всего, он просто не захочет больше иметь со мной дела, и я не могу его за это осудить. Мы оба сделали вид, что этого разговора не было, думаю, я ему неприятен. Впрочем, это было очевидно с самого начала.

– Но что-то же произошло, что побудило его заговорить о вас. Этого не произошло бы, если бы вы были ему неприятны.

– Мы были… не совсем трезвы.

– Вы… пили? С этим человеком? – Алеш растерянно пожевал губу. Сората напрягся, следя за поведением психолога, но тот удивил следующим вопросом. – Вы жалеете, что так получилось?

– Как ни странно – нет. Может быть, я еще успею пожалеть об этом, но пока что меня все устраивает.

– Но ведь вы хотите вернуться и повторить? Вспомните эмоции, которые вы испытывали в те моменты. Вы ведь готовы к этому?

– Снова нарушить правила? Простите, это не по мне.

– Вы ошибаетесь, Кимура. Вы привыкли жить по правилам, ваш быт выверен до мельчайших деталей. Даже нарушение сна имеет свое расписание. Выход за рамки, встряска – может, это именно то, что вам необходимо?

– Вы толкаете меня на преступление? – Сората раздраженно поднялся с кушетки. Слова Алеша казались ему бредом, но в то же время он находил в них смысл. А это злило еще сильнее. – Простите, Новак-сан, мне пора идти. По моему расписанию сейчас приготовления к обеду.

Повар традиционно поклонился и решительно открыл дверь.

– Кимура, – окликнул его психолог, и Сората замер на пороге, обернувшись, – небольшие вольности – это не преступление. Если вам тесна стала ваша клетка – не пора ли ее покинуть? Подумайте об этом.

– Обязательно. – Сората еще раз кивнул и излишне импульсивно закрыл за собой дверь.

Слова Алеша не выходили у него из головы, хотя стоило Кимуре перешагнуть порог кабинета, как он тут же преисполнился решимости забыть весь разговор, вместе с последним советом. Может, это случайность, а может, просто везение, но за весь день он ни разу не встретился с Макалистером, даже в столовой в его присутствии тот не появлялся. Сам того не замечая, Сората стал чаще смотреть по сторонам или прогуливаться по коридорам, оправдываясь тем, что из-за последних приключений почти перестал бегать по утрам, а это расслабляло и нарушало дисциплину.

В тот же день, к вечеру, Сората почувствовал слабость, а горло будто посыпали песком. Почти не болевший с детства, он списал это на усталость, принял горячий душ и провел мучительную бессонную ночь, кутаясь в одеяло и борясь с приступами тошноты и головной боли.

Из привычной колеи окончательно его выбил неожиданно проснувшийся на следующий день аппетит. Столовая после обеда привычно опустела, лишь несколько запоздалых студентов убирали свои подносы.