Дверь в Зазеркалье. Книга 1

– Саня, ты чё, это же хрен знает, куда обходить придётся по этому бурелому. Давай вперёд и мы у цели, послушай, как звенит.

– Макар, скажи-ка, а кто у нас капитан?

– Ну, ты, конечно, только, знаешь, мы ж не железные… Посмотри, Ветка уже едва ноги передвигает…

– Пацаны, – довольно жёстко прерываю я его, – припомните, меня когда-нибудь подводила интуиция?

Все задумались, потом Ветка, тяжело вздохнув, произносит:

– Нет, лично я такого не помню. Вот что, ребята, давайте послушаем нашего капитан и сделаем так, как он предлагает. Лично я иду за ним.

Она двигается в мою сторону, за ней со своим обычным непроницаемым выражением лица подтягивается Иван. Макар хмуро смотрит в нашу сторону но, будучи человеком общественным и моим другом, не упирается.

– Я всегда знал, женщина, что ты не сможешь устоять перед его обаянием, – ворчит он.

– А под зад хочешь? – интересуется Ветка и почему-то краснеет.

– О чём ты, девушка? – Макар поднимает руки, – это была шутка, я сдаюсь.

– И правильно делаешь, пацан.

Минут через двадцать, ободрав до крови руки и ноги, мы выходим, наконец, к источнику радиосигнала. «Лиса» находится в дупле старой осины метрах в двадцати позади линии старых окопов. Я беру лежащую там же рацию и листок с маршрутом отхода, после чего нажимаю кнопку вызова:

– Первый, я – Пятый, мы в точке сбора. Приём.

– Пятый, я – Первый, сигнал принят. Примите наши поздравления, ребята, вы пришли первыми. Возвращайтесь по маршруту номер два. Это метров пятьсот по азимуту 230 градусов. Там на дороге вас будет ждать автобус, подберёте остальные команды и домой. Награды вам вручат на вечерней линейке. Ещё раз поздравляю вас, ребятки, вы молодцы. До встречи, конец связи.

– Первый, вас понял, спасибо за поздравления, конец связи.

– Пацаны, ура, мы лучшие, качаем Ветку.

Упирающуюся Ветку несколько раз подбрасываем в воздух, аккуратно ловим и ставим на землю. Она неискренне возмущается, мол, так не ведут себя с дамами уважающие себя мужчины, но потом сдаётся и, не в силах сдержать эмоции, всех целует.

– Нет, ну вы видели, – не преминул заметить Макар, – всех она поцеловала по одному разу, а Саньку – три. Интересно, отчего такая несправедливость?

– Так он же капитан, – находит достойный ответ Ветка, – будешь ты капитаном, тоже получишь тройную дозу поцелуев. Понял? – она угрожающе движется в его сторону.

– Всё-всё, Ветулик, я тебя понял, – притворно пугается Макар и, отбежав в сторону, добавляет, – эх, женщины, корысть – вот второе ваше имя.

Молчавший до сих пор Иван, невозмутимо наблюдавший за ними, вдруг спрашивает:

– Слушай, капитан, и всё-таки, какого чёрта мы попёрлись вокруг этой поляны с окопами? Какая интуиция тебя вдруг осенила?

Я не знаю, что ему ответить. Не станешь же рассказывать о том, что тебе приснился странный сон, где была в точности такая же поляна. Ну, почти в точности.

– Не знаю, Ваня, интуиция она на то и интуиция, чтоб ей доверять безоговорочно. А что тебе не так, мы же всё равно выиграли, правда?

– Правда-то она правда, но всё равно интересно. А, впрочем, чёрт с ней, с этой поляной, пора домой.

С этими словами он поднимает с земли довольно увесистый булыжник и, широко размахнувшись, швыряет его в сторону так не понравившейся их капитану поляны. А через мгновение мощный взрыв бросает нас на землю. Затем грохочет ещё раз и ещё. Под нами ходуном ходит земля, с неба сыпется комья грунта, мелкие камни, трава и всё стихает. Мы осторожно поднимаем головы.

– Господи, что это было? – испуганно, почему-то шепотом, спрашивает Ветка, выбираясь из-под руки прикрывшего её в падении Макара.

– А хрен его знает, – подаёт голос Иван, нервно жуя невесть откуда взявшуюся у него во рту травинку.

Я сажусь на землю и беру в руки рацию, от которой непрерывно идёт сигнал вызова.

– Первый, я – Пятый, приём.

– Пятый, я – Первый, что там у вас случилось? Откуда взрывы?

– Первый, у нас всё в порядке, мы живы и здоровы. Похоже, мы случайно чуть не попали на неликвидированное минное поле. Приём.

Рация некоторое время молчит, о затем ставший вдруг хриплым голос произносит:

– Так… Пятый, оставайтесь на месте, за вами приедут. Там тропинка проходит рядом с норой «лисы», вы на ней? Приём.

– Да, мы на тропинке. Приём.

– Никуда с неё не сходите, ждите, за вами уже выехали. Отбой.

Обалдев от происходящего, мы садимся на тропинку и начинаем ждать. И действительно, примерно минут через сорок неподалёку раздаётся мощный шум тяжёлых автомобилей, потом показывается цепь вооружённых автоматами солдат. Мы рассказываем их командиру, что с нами произошло, и нас отводят по тропинке вниз, где невидимый сверху уже стоит наш автобус. Голодные, уставшие, но уже слегка окутанные славой победы и невиданных приключений, мы возвращаемся в лагерь. Воспользовавшись суетой, я бегу в спальный корпус и прячу найденный патрон в тумбочку под стопку одежды.

Потом были объятия, поздравления, праздничный ужин. На вечернем построении у флага лагеря нам вручили грамоты победителей соревнований и путёвки в «Артек» на последний заезд в августе. А ещё позже, уже ночью, возле огромного костра мы долго рассказывали о том, что произошло с нами во время охоты на «лису». Я плохо помню, как лёг спать. Моя голова едва коснулась подушки, и внешний мир тут же перестал для меня существовать.

Проснулся я как обычно часов в семь, за несколько минут до подъёма. Иван, сидя на соседней кровати, внимательно читал инструкцию по использованию дальномера в бинокле.

Увидев, что я проснулся, он проворчал:

– Ну, у тебя и нервы, Санёк, осталось несколько часов до соревнований, а ты спишь, как младенец.

Я замер от его слов, а потом осторожно спросил:

– Ты что, Ваня, какие соревнования? А вчера мы чем, по твоему, занимались?

Ивана трудно было пробить на удивление, но сейчас, похоже, мне это удалось. Он отложил инструкцию и пристально уставился на меня:

– Санёк, ты, часом, не болен ли? Если да, то очень некстати: у нас сегодня, то есть, двадцатого июня сего года, финал городских соревнований по спортивному ориентированию. Ты, между прочим, капитан нашей команды.

– Слушай, Иван, – не на шутку встревожился я, – о чём ты, двадцатое же было вчера, и мы выиграли соревнования. Ты что, не помнишь?

Было видно, что Иван рассержен, хотя это было и не его привычное состояние. Он встал с кровати, набросил полотенце на плечо и, уходя, проворчал крайне недовольно:

– Ты заболел таки, Санёк. Да спроси кого угодно, какой сегодня день и ты сразу придёшь в себя. Кончай прикидываться, это не твой стиль, пошли умываться.

Размеренно покачивая широкими плечами, он неспеша пошёл к выходу. Я же остался в полном недоумении. Что происходит, чёрт возьми?

– Макар, – окликнул я своего друга, который в это время внимательно изучал содержимое своей тумбочки, – слушай, а какое число у нас сегодня?

Он недовольно повернулся ко мне:

– Издеваешься, да? Конечно же, двадцатое, день ратной битвы, капитан. Ты лучше проснись и скажи, кто взял мою инструкцию по дальномеру?

Я ничего не ответил ему, чувствуя себя последним идиотом, потом, вспомнив, открыл тумбочку и вынул оттуда свои вещи. Под ними на полке, матово отсвечивая в полумраке, лежал новенький противотанковый патрон.

Днепропетровск, 25 октября 2011 года.

8. Неповторимая бесконечность бытия

(Повествование, очень похожее на правду)

История нашей цивилизации, в достаточной степени подкреплённая документально, насчитывает примерно пять, ну от силы десять тысячелетий. Разница же между соседними поколениями составляет около двадцати пяти лет.

Таким образом, за это невообразимо долгое для человеческого восприятия время всего лишь от двухсот пятидесяти до пятисот мужчин и женщин передавали по цепочке свой генетический код, благодаря которому, в конце концов, на этом свете и появились мы – живущие ныне.

Только к ним была благосклонна Судьба, позволив выжить в условиях бесконечных войн, болезней и прочих опасностей, подстерегающих человека на его сложном жизненном пути. И перед ними в безмолвном уважении мы должны склонить свои головы.

Размышления на досуге

Продукт советской эпохи, мы мало знаем о наших предках. В лучшем случае наша память хранит воспоминания о своих родителях, родителях наших родителей и ближайших родственниках. Со стороны отца у меня таких близких родственников не было. Кто-то погиб или пропал без вести во время Великой войны, кого-то унесли болезни. Зато со стороны матери их было довольно много. Кроме нашей мамы, которая была младшей в своей семье, имелось ещё три брата и сестра.

Старший брат – Степан – жил в Донецке. Этот высокий, необыкновенно сильный красавец мужик, вне всякого сомнения, родился под своей счастливой звездой. Эту красноватого цвета звезду на ночном небе древние греки называли Марс, в честь бога войны. Воевать он начал ещё с финнами, а закончил на Дальнем Востоке. Всё это время прослужил в полковой разведке и вернулся домой полным кавалером ордена Славы. Специализировался Степан на диверсиях и взятии языков. В группах и в одиночку он выполнял сложнейшие задания и при этом не только остался жив, но, оставив на полях сражений десятки своих товарищей, сам не получил ни единой царапины.

Любимой его игрушкой был нож какой-то необыкновенно хищной формы, добытый у первого же пленённого им вражеского офицера ещё в самом начале финской кампании. Лезвие ножа было изготовлено из светлой, чуть голубоватой стали и украшено сложными значками-рунами. Деревянную, удобно сидящую в руке рукоятку густо покрывали насечки по числу убитых Степаном врагов. Нож после войны он привёз домой, и, выпив грамм двести водки, показывал восхищённому племяннику с какой точность он мог метнуть его из любого положения в сколь угодно малую и удаленную цель.

Жил дядя Степан в одном из самых бандитских райончиков города, где пользовался бесконечным уважением у местной братвы. Волки словно чуяли своего.

Трезвым, впрочем, как и пьяным, его практически никто не видел. Рождённый под знаком Марса исключительно для целей войны, он за всю свою жизнь так и не смог вписаться в мирную колею. Умер Степан довольно рано. Умер не от болезней и не от водки. Его просто сожгла непонятная окружающим, безысходная тоска. Степан лишь на несколько месяцев пережил своего отца, а любимый нож, куда, казалось, медленно, по каплям, перетекала его душа, старый солдат, не имея своих детей, подарил мне незадолго до смерти.

Сейчас нож приобрёл хорошие кожаные ножны и покоится в ящике моего письменного стола. Иногда я достаю это древнее оружие, трогаю звенящую от прикосновения сталь клинка, держу в ладони покрытую насечками рукоять. Нож дремлет, но в нём явственно ощущается скрытая сила, способная пробудиться в нужное время в руках нового хозяина.

Дядя Петро тоже воевал, но никогда не распространялся по этому поводу. Скорее всего, это был штрафбат. Вернувшись, домой, он стал работать водителем грузовика на заводе. Внешне Петро сильно напоминал кулака, каким его изображали в фильмах и книгах того времени: кустистая борода, угрюмый взгляд, картуз на голове, который он не снимал ни летом, ни зимой. Пахло от него бензином и махоркой, самокрутку с которой он никогда не выпускал из заскорузлых пальцев. Был он среднего роста, чуть кривоног и скуп до невозможности. Хозяйство имел богатое, жену и детей содержал в строгости. Государственную власть, как разновидность насилия, дядя не любил. Видимо, на то были свои причины. Выпив, дядья поговаривали, что с войны он принёс немецкий автомат, вальтер и гранаты, которые прятал где-то в тайнике. В гости Петро ходил неохотно и к себе приглашал только в случае крайней надобности.

Дядя Николай не воевал. В молодости в драке ему сильно повредили левый глаз, и он им почти не видел. Служил он завхозом при крупной торговой организации. По этой причине его семья никогда не бедствовала. По этой же причине и вследствие широты натуры, которая любила погулять и выпить, Николай попал в тюрьму на небольшой срок. В камере местные урки попытались сделать из него шестёрку. Для него это закончилось карцером, а для наехавших зэков больничной койкой. Как и все мужчины в этой семье, Николай крепко умел постоять за себя. Оставшееся время отсидки он был в авторитете и занимался тем же, что и на воле, то есть выдавал и учитывал материальные ценности.

Тётка Ольга была старше и безропотнее всех. Она и внешне, и внутренне была точной копией своей матери. Жила тётка с мужем, сыном и невесткой неподалеку от города, в совхозе. Убогий быт, огромное бестолковое хозяйство, угрюмый, всегда обросший щетиной муж, вернувшийся с фронта без ноги, быстро состарили её. С раннего утра до позднее ночи, в любую пору года она работала, работала, работала. По причине бедности тётка Ольга не любила навещать родственников, но гостям всегда была рада и угощала всем, что хранилось в её необъятном погребе.

Младшая из сестёр Мария – наша мама – небольшим ростом и неброской красотой пошла в свою мать, но характером ни в чём не уступала братьям. Она умело содержала дом, дети и муж безусловно признавали её верховенство. Из всей семьи я один лишь держался особняком и никогда не попадал под горячую руку матери. По негласной договорённости мы оба старательно обходили острые углы.

Разноликую эту семью объединял их отец, то есть дед Егор для меня. Его день рождения для всех выращенных им детей был куда как важнее любого праздника. Без напоминаний все к двенадцати часам съезжались в отцовский дом. Каждый нёс с собой продукты к столу, напитки, лакомства и незамысловатый подарок отцу с матерью. Разные по характеру, как правило, ершистые и неуживчивые сыновья, под стать им моя мама, в отличие от них тихая тётка Ольга, все они как бы выравнивались в присутствии немногословного и неулыбчивого отца. И, следует сказать, дед стоил того.

Во время первой мировой войны, суть которой для многих крестьян была непонятной, его призвали в действующую армию. В первом же бою, по воле судьбы Егор был взят в немецкий плен. В лагере содержалось чуть больше пяти тысяч человек. Кормили плохо, но жить было можно, хотя и скучно. Узнав, что немцы предлагают обучить желающих ремеслу, дед, не раздумывая, согласился. Он стал учиться плотницкому и столярному делу. Через год он уже сносно болтал по-немецки и проявлял удивительную сноровку в деле обучения. Приостановившаяся было жизнь стала приобретать новый смысл.

В шестнадцатом году разразилась эпидемия брюшного тифа. К этому времени в лагере оставалось около трёх тысяч военнопленных. Каждый день умирали десятки и сотни людей. К окончанию эпидемии в живых осталось двое – врач и дед. Врач поил его соляным раствором – рапой. Благодаря этому, а также удивительному здоровью, которое впоследствии передалось его детям, дед выжил.

Домой в забытую богом и сильно опустевшую деревеньку Кащеево Орловской волости дед вернулся уже после революции. Восстановил полуразрушенный родительский дом, женился на тихой соседской красавице Аглаюшке и стал жить. Так случилось, что их захолустье обходили стороной вихри гражданской войны, свирепым огнём полыхавшей по всей бывшей империи. Лишь докатывались слухи о белых и красных, о братоубийственной бойне, потом о комиссарах и продотрядах. Слухи были плохие. В воздухе витали признаки грядущих перемен и, судя по тем же слухам, ничего хорошего они не несли. Так оно и оказалось.

Приехавшие в Кащеево представители новой власти подивились убогости их жизни, прочитали сельчанам лекцию о политическом моменте и создали товарищество по совместной обработке земли. Главой товарищества единогласно избрали деда. После этого представители власти уехали и пропали на целых два года.

Приехав повторно, товарищи были крайне удивлены и раздосадованы. Вокруг в волости всё шло вкривь и вкось, а в убогом селе Кащеево, оставленном без присмотра, народ жил по тем временам весьма неплохо. Дед, памятуя немецкую дисциплину, хорошо организовал работу в селе. В этой организации каждому нашлось своё место. Сообща поставили крупорушку и маслобойню, увеличили общественное стадо. Благоприятствовала погода, подарив подряд два урожайных года, да и народ в селе подобрался работящий и непьющий. Стали рождаться дети. Одним словом, жили по тем временам неплохо. Можно сказать даже, хорошо жили.

Новой власти всё это очень не понравилось. Шутка ли, кулацкое село, не к ночи будь сказано. Вскоре объявился продотряд. Продукты у сельчан вычистили так, что предстоящая зима стала казаться грядущей катастрофой. Дед по просьбе односельчан поехал в район. Ему не верилось, что новая власть могла позволить себе такое воровство. Там ему быстро растолковали, что власть народа, руководствуясь великим учением товарища Ленина, может себе позволить многое, практически всё, что угодно, и строго настрого велели ехать домой.

По дороге его догнал односельчанин, переехавший незадолго до этого жить в город и служивший истопником в райкоме. Волнуясь и озираясь по сторонам, он почему-то шепотом поведал, что деда решено показательно раскулачить. «Бери семью, Егорша, – посоветовал он ему, – и уезжай куда-нибудь, лучше на Донбасс, там легче затеряться. А то, неровён час, выселят вас в Сибирь, так и сгинете там с малыми детьми, на зиму-то глядя».

Вернувшись домой, дед, как мог, объяснил односельчанам особенности политического момента. После этого он забрал жену, двоих детей, взял немного вещей и денег, взвалил на плечо свой плотницкий инструмент и глубокой ночью навсегда покинул родное село Кащеево.

После долгих мытарств они осели в Донбассе, в старом небольшом шахтёрском городишке. Сняли у людей пустующий дом, благо деньги были, и стали обживаться на новом месте. Дед начал строить людям дома, мастерить мебель. Платили ему кто деньгами, кто натурой. В очередной раз жизнь стала налаживаться.

Вскоре у них уже было собственное жилье. За образец дед взял устройство немецких домов, которые повидал на чужбине. Деревянный, из лиственницы, на высоком каменном фундаменте дом получился удобный, с большим подвалом, со столярной мастерской и двумя печами для обогрева. К тому времени у них в семье уже было пятеро детей.

Прошли годы. Постепенно вырастали дети и разлетались кто куда. Всем им, отделившимся, дед строил по дому. Рядом с ним по соседству остался жить только Николай с семьёй. Отгремела Великая война, особенно не затронув семью, и снова нужно было строить. И дед, поплевав на негнущиеся от мозолей ладони, строил, строил и строил. Был он не беден. На государство же никогда в жизни больше не работал, помня нанесённую ему в молодости обиду.

Ему уже исполнилось семьдесят шесть, когда дед неожиданно для всех пристрастился к чтению. Печатную продукцию читал обстоятельно, негромко бормоча себе что-то под нос. Прочитанные газеты шли на самокрутки. Дед сам выращивал табак в огороде, мелко крошил топором душистые листья на толстой доске, добавлял какую-то траву, а саму смесь держал в жестяной банке из-под чая. Я любил запах этого табака. Смешанный с ароматом свежих древесных опилок, он придавал особый дух столярной мастерской. Обычно я с книгой в руках лежал на стружках, а дед, пыхтя самокруткой, негромко читал вслух очередную газету. Из кухни доносилась негромкая музыка из настенного радио, пахло свежеиспечёнными оладьями, было удивительно тепло и уютно.

Дед выделял меня из всех своих многочисленных внуков. Он делился со мной мыслями относительно событий, происходящих в мире, рассказывал о своей жизни, расспрашивал о книгах, которые я читал. Меня всегда поражала простота и глубина его рассуждений. Не испорченный образованием ум деда постигал сложные вещи интуитивно, и ход мыслей нередко приводил к столь необычным выводам, что они ставили в тупик даже его начитанного внука. Нам было хорошо вдвоём – старику, прожившему долгую непростую жизнь, и подростку, ещё только примеряющему свои силы.

Умер дед, когда ему было восемьдесят девять. Умер, отказавшись делать операцию по поводу предстательной железы. Он просто устал от жизни. Так объяснил он мне свой поступок. Дед лежал, испытывая невероятную боль, с раскрытой библией в руках, в окружении жены и кого-то из детей. Незадолго до смерти попросил налить ему водки. Степан, как старший из сыновей, налил. Дед взял стакан в руку и сказал: «Простите все, если что было не так. Живите, берегите мать. Дом завещаю Саньке. Николай, придёт время – оформишь всё по закону. Прощайте». Выпил и через пять минут его не стало. Тогда это был единственный случай в моей сознательной жизни, когда, спрятавшись за дровяным сараем, я долго и безутешно плакал.

Тихая бабушка Аглая после его смерти почти не разговаривала. Целыми днями она сидела под иконой с горящей лампадкой и смотрела на фотографию, с которой на неё словно из далёкой юности смотрели совсем ещё молодые и не по возрасту строгие Егорушка и Аглая. Она хотела туда, к нему, и безропотно, с облегчением угасла через бесконечно долгий год.

С тех пор прошло много времени. Я, как и мои сёстры, навсегда уехал из нашего городка, окончил университет, женился. У меня теперь своя семья, свои дети. Не могу сказать, что нынешнее время по своей сложности уступает тому, когда происходили описанные выше события, и мне было всего лишь пятнадцать лет. Новые социальные проблемы, сложные вызовы окружающей среды, которая, вообще говоря, никогда не была благосклонна по отношению к человеку, иное отношение людей к жизненным ценностям.

Я искренне надеюсь, что тот набор бойцовских генов и та доля везения, которыми судьба одарила наших предков, позволив им выжить на протяжении всей непростой истории нынешней цивилизации, передадутся и нашим детям, внукам, правнукам. И я верю, что они будут успешны и счастливы там, в своем далеком будущем, и не позволят прерваться неповторимой цепочке бытия, уходящей в бездонные глубины времени.

Днепропетровск, 15 апреля 2011 год

9. Провинция: осколки иллюзий

Существует предположение, что феномен «дежавю» может возникать в тех случаях, когда приснившиеся ситуация и обстановка, стимулированные во сне подсознательной деятельностью мозга, повторяется в реальной жизни.

Википедия

«Британские учёные утверждают», что зло и добро имеют окраску. Зло окрашено в тёмные тона, колеблющиеся от тёмно-серого до глубокого чёрного. Добро же, наоборот, имеет светлую окраску, изменяющуюся от светло-серой до ослепительно белой. И где-то между ними находится грань, в окрестности которой оба эти понятия размыты и весьма условны.

Если бы существовал прибор, позволяющий увидеть добро и зло, то из космоса наша земля выглядела бы пятнистой, словно шкура леопарда. Светлые ареалы пустынь, океанов, девственных тропических лесов и расползающиеся тёмные пятна человеческих поселений. Степень их окраски различна. Едва заметны светло-серые пятнышки деревень. Но зато хорошо видны места массового уничтожения людей. Они черны, словно душа убийцы – ночного охотника за людьми. На древних полуразрушенных холмах Донецкого кряжа темнеет много городов. На месте одного из них лежит бесформенное черное пятно, полностью поглощающее солнечный свет.

Тогда ему шёл шестнадцатый год. Внешне это был высокий, худощавый подросток с наивно-восторженным отношением к жизни, которое сформировалось под влиянием огромного количества книг. Читать Сергей начал ещё до школы, помнил даже первую книгу, что-то про беленькую козочку, и с той поры читал запоем всё, что имелось в их районной библиотеке. Позже он понял, что укомплектована она была весьма неплохо по меркам их провинциального шахтёрского городка.

Размещалась библиотека в старом, ещё дореволюционной постройки, купеческом доме. Одноэтажный особняк был обшит деревом и выкрашен в тёмно-зелёный цвет. Поднявшись по скрипучим ступеням на крыльцо, посетители попадали на веранду с дощатым полом, где стояли несколько кресел и журнальный стол с подшивками газет. Из веранды одна дверь вела в абонемент, а другая – в крохотный читальный зал, третью часть которого занимал потёртый старинный диван, а остальное место делили между собой письменный стол со стулом и огромный шкаф, набитый книгами, доступ к которым был совершенно свободным и неконтролируемым.

Дом отапливался большой печью, задняя часть которой выходила в читальный зал. Зимой, когда за окном, стёкла которого покрывались толстым слоем льда, температура опускалась ниже тридцати градусов, и в школу можно было не идти, здесь царили уют и тепло. Сергей очень любил этот старый особняк и особенно его читалку, которую кроме него, пожалуй, никто и не посещал. Женщинам, работающим здесь, нравился этот читающий запоем парень, и они охотно позволяли ему находиться даже в святая святых библиотеки – книгохранилище, где он мог часами подбирать себе книги.

В этом доме формировалось его мировоззрение, как оказалось позже, несколько деформированное в сторону гуманной сущности человеческой натуры.

Это было время повального увлечения спортом. Два спортзала в их районе с трудом вмещали всех желающих. Особенно популярны были футбол, бокс и, как ни странно, почему-то спортивная гимнастика. Сергей выбрал гимнастику и уже два года три раза в неделю посещал спортзал. Оказалось, что он обладает хорошей координацией, достаточно силён и не боится подходить к снарядам. В совокупности с настойчивым характером это позволило ему довольно быстро получить первый спортивный разряд для взрослых. Тренер сделал на него ставку, понимая, что у парня есть хороший шанс пробиться в мастера. И всё было бы так, как задумал тренер, если бы не случилась в это время у Сергея любовь.

Шестнадцать лет это самое время для первой, той самой чистой любви, какая может быть только в таком возрасте, на переломе от детства к юности. Аня Залевская была самой красивой девочкой в их классе. Впрочем, это была уже и не девочка вовсе, а полностью сформировавшаяся молодая девушка, готовая к любви. В мае, когда на улице буйствовала весна, Сергей перед уроком физкультуры неосторожно влетел в женскую раздевалку. Его оглушил визг полуодетых девушек и совершенно ослепила Анна, стоявшая в центре весёлой толпы одноклассниц в белых трусиках и таком же лифчике. Из окна на девушку падал луч света, и в нём она казалась невесомой, словно сотканной из солнечных бликов. Её большие черные глаза смотрели на него весело и с каким-то вызовом: ну, как я тебе? Сергей, без единой мысли в голове, стряхнул с себя брошенные в него женские вещицы и вышел из комнаты, отчётливо понимая теперь смысл слова «ошеломлённый».

После школы он тайно последовал за Анной, которая шла, весело болтая с подругами. Неподалёку от её дома в зарослях сирени Сергей нашёл скрытую от посторонних глаз скамейку. Здесь он и просидел до вечера, мысленно проигрывая в голове всевозможные ситуации, благодаря которым девушка стала бы вдруг для него не просто одноклассницей, а тем единственным человеком, ради которого стоило жить и умереть. Только так, и не иначе! Только так: жить и умереть… Непривычно сладко ныло сердце, а вернувшись домой, он впервые узнал, что такое бессонная ночь.

Тайное рано или позже становится явным, и вскоре все уже в школе знали, что Серёга втрескался в Анечку. После одного из субботников Анна вдруг подошла к нему и сказала:

– Я иду домой, одна. Ты не мог бы проводить меня?

Сергей, чувствуя, как горит его лицо, ответил:

– Да, конечно, если хочешь.