Помоги проекту - поделись книгой:
– Нет, – поспешил я ответить, заметив, как Мишка вдохнул воздух, – они вообще никому не предназначались. Это просто так, игра такая.
– Мы больше не будем, – добавил Мишка.
В эту минуту зазвенел спасительный звонок, и все стали готовиться к физкультуре. Тема для разговоров в перерыве между уроками была одна – наши с Мишкой письма. Я, заметив присевшего Витьку, не упустил случая поддать ему ногой. Тот вякнул что-то, но тему развивать не стал, понимая, что поддержку он вряд ли получит, а вот добавку может схлопотать точно.
На следующий день до уроков Клавдия Ивановна подошла ко мне:
– Я вижу, у вас с Виктором дружба как-то не складывается. Я пересажу его на другое место, а с тобой будет сидеть Люда Кравцова. Ты не возражаешь?
Я не возражал, утратив дар речи. Люда расположилась рядом со мной за партой. Я искоса посмотрел на нее: школьная форма, пушистые светлые волосы, изящный профиль. Она с улыбкой взглянула на меня:
– Скажи честно, Седой Капитан, а ты не мне ли писал то самое письмо?
Я категорически отверг это невероятное предположение, чувствуя, как предательски горят мои уши и лицо. Она не стала допытываться, все-таки насколько раньше взрослеют девочки, а просто достала из портфеля леденец и протянула мне:
– Хочешь?
Я хотел, что скрывать, и молча взял леденец с её розовой ладошки.
Так закончилась моя первая попытка ощутить, что такое любовь. Не могу назвать ее удачной, но что-то всё-таки не прошло тогда бесследно для моей мальчишечьей души. Минует еще четыре года. Тот леденец таки окажет свое действие, и меня настигнет моя настоящая первая любовь. И будут бессонные ночи, и первые робкие поцелуи, и первое понимание того, насколько иначе устроены те, кого мы любим.
6. Дежавю, или фрактальный мир
Существует предположение, что феномен «дежавю» может возникать в тех случаях, когда приснившаяся ситуация и обстановка, стимулированная во сне подсознательной деятельностью мозга, повторяется в реальной жизни.
Фракталом называют любую структуру, состоящую из частей, которые в каком-то смысле подобны целому. Предположительно, она может быть также и пространственно-временной.
Мой двоюродный брат Леонид вернулся из армии мастером спорта международного класса по лёгкой атлетике. По этой причине он стал работать учителем физкультуры в небольшом соседнем городишке, всё население которого концентрировалось вокруг нескольких угольных шахт. Имея доступ к спортивному инвентарю, он к Новому году подарил мне настоящие коньки с ботинками. Точно на таких катались хоккеисты, как это можно было видеть на черно-белых экранах редких в то время телевизоров.
Сказать, что я был счастлив, значило не сказать ничего. Обладая хорошим вестибулярным аппаратом, я довольно быстро освоил катание на них и вскоре лихо выписывал пируэты на идеально гладком льду замёрзшего Озера. На эти занятия, перемежающиеся игрой в хоккей, уходило всё свободное время. Я даже домашнее задание старался частично сделать в школе на перерывах между уроками. Дома за час-полтора доделывалось остальное, наскоро проглатывалась тарелка горячего супа, после чего, надев коньки и одевшись потеплее, я со своими друзьями-семикласниками бежал на Озеро. Пацан с такими коньками был желанным членом любой команды. Четырнадцатилетние хоккеисты часами гоняли шайбу по льду Озера. Температура воздуха при этом не имела особого значения.
Так, однажды, когда термометр с утра показал минус тридцать и, следовательно, в школу было идти не нужно, мы с друзьями отправились на Озеро. К тому времени я уже догадывался, что окрестные ребята делятся на две неравноценные группы: пацаны хорошие и пацаны плохие. Вторых было меньше, но они были всегда почему-то сильнее первых. Позже, изучая историю и делая выводы, я узнал, что так было всегда: плохие люди по каким-то неясным тогда для меня причинам обычно более организованы и целеустремлены.
Поупражнявшись в одиночном катании, я понял, что на улице действительно свежо и, что хоккей сегодня, скорее всего, не состоится. Дома на столе у дивана лежал очередной том Жюля Верна, и я уже совсем собрался уходить, когда, вдруг, меня с берега окликнули пацаны постарше. Когда вам четырнадцать, внимание старших всегда льстит мальчишескому самолюбию. Я заложил красивый поворот и направился к ним. Не доехав пару метров до кромки льда, я, неожиданно для себя, по пояс вошёл в огненно холодную воду. И тут же стало ясно, что это был банальный розыгрыш. Это когда неподалёку от берега взламывается лёд, припорашивается снегом, и очередную жертву заманивают на это хрупкое покрытие. Кому-то это казалось забавным и даже смешным, но только не пацану, оказавшемуся на морозе в насквозь промокшей одежде.
С трудом выбравшись на берег, я остановился в растерянности. Пойти домой, значило нарваться на упрёки матери, чего крайне не хотелось. Не пойти домой, грозило простудой или чем ещё похуже. Не долго думая, я почти бегом направился к шахтной нарядной, очень кстати вспомнив о её раскалённых батареях отопления. На моё счастье в здании было пусто, предыдущая смена опустилась в шахту, а до следующего наряда было ещё часа три. За это время можно было обсохнуть.
В укромном уголке довольно большого здания я разделся до трусов и повесил мокрую одежду на батареи. Сам пристроился сбоку, стараясь находиться в радиусе действия теплового потока. Где-то через час мои трусы с небольшой натяжкой можно было назвать сухими. От развешенных вещей валил пар, и я понял, что шансы избежать обычного в таких случаях тяжёлого разговора с матерью растут на глазах. И действительно, незадолго до вечернего наряда я одел на себя лишь чуточку влажные вещи и отправился домой.
Мама слегка поворчала по поводу столь долгого моего отсутствия в такую морозную погоду, но дальше этого распространяться не стала. Я поужинал, выпил большую кружку горячего сладкого чая и с книгой в руках лёг в постель. Через несколько минут книга упала на пол, а я сам уснул мертвецким сном.
Проснулся я, как мне показалось, глубокой ночью с ощущением холода во всём моём худом организме. Тело сотрясала мелкая дрожь, кожа была покрыта испариной. Я поднялся, чувствуя, как слегка кружится голова, включил ночник и побрёл на кухню в поисках воды. В горле першило, из лёгких с хрипом вырывался горячий воздух. Кружка выпала из моих дрожащих рук и покатилась по полу. На стук пришла мать и раздражённо спросила, какого чёрта я здесь шляюсь среди ночи. Я что-то невнятно ответил и это, слава Богу, насторожило её. Она приложила к моему лбу ладонь и тут же велела ложиться в постель. Градусник зашкалил за сорок. Это уже были не шутки. Она дала мне какие-то таблетки, растёрла гусиным жиром, заставила выпить чашку чая с липой и малиной. На пылающий лоб лёг уксусный компресс. В этом была вся моя мама. С одной стороны она могла выпороть за незначительные прегрешения, а с другой – не спать ночами, меняя компрессы и отпаивая травяным чаем больного ребёнка.
Пять дней я находился между этим миром и тем. Ко мне был призван Ройзман, наш универсальный городской врач, к которому обращались, как правило, в тех случаях, если обычные медицинские и народные средства не помогали, и жизни больного угрожала явная опасность. Старый врач послушал лёгкие, пощупал пульс, измерил температуру и покачал седой головой. Справа на шее он обнаружил не замеченную никем ранее опухоль размером с перепелиное яйцо. По его словам это был абсцесс, нарыв, попросту говоря. По-хорошему, его нужно было бы вскрыть, но, учитывая состояние больного, он не рискнул бы это сделать сейчас. Одним словом, дела были настолько плохи, что, по сути, уповать приходилось только на милость Божью.
Мать не стала дожидаться этой милости. Она пошла на край города, где в ветхом доме жила не менее ветхая старушка. Она была известна своим мастерством лечить замысловатые болезни. Ей удалось уговорить старушку навестить её больного сына, и та согласилась это сделать. Она долго сидела у постели, держа меня за руку и слушая пульс. Потом она приготовила отвар из трав, которые принесла с собой, и рассказала матери, как его нужно принимать. А напоследок старушка достала кусок пеньковой верёвки, надёргала из неё тонких нитей и стала их жечь на уже заметно выдающейся опухоли, расположенной чуть ниже правого уха. При этом она тихо что-то шептала и крестилась. Через час старушка собралась уходить, сказав, что к утру опухоль прорвёт. Оттуда выйдет гной, его нужно будет убрать, а рану следует промыть обычной кипячёной водой. После этого парень пойдёт на поправку и будет жить долго, непросто, но долго. С большим трудом, со слезами на глазах мать уговорила её взять какие-то небольшие деньги, продукты. Отец с сумкой в руках пошёл проводить старушку.
К утру опухоль покраснела и в центре её обозначилась светлая точка. Мать осторожно двумя пальцами сдавила отчётливо прощупывающееся уплотнение, и из точки брызнул желтовато-зелёный гной. Она продолжала сдавливать до того момента, пока из раскрывшейся ранки вместо гноя стала сочиться кровь. Тогда мать промыла место абсцесса кипячёной водой, как её учила старушка, и сверху положила слабый водочный компресс. За всё время этой процедуры я так и не пришёл в сознание, и только один лишь раз как-то с облегчением застонал. Через час мать измерила температуру и увидела, что она упала почти до нормального значения. Она перекрестила меня и вытерла невольно выступившие слёзы. Я же перестал метаться во сне и бормотать несвязные слова, в которых она за всё это время бесполезно пыталась уловить какой-то смысл.
Пришедший к полудню Ройзман был приятно поражён переменой, произошедшей с его пациентом. Выслушав рассказ матери о волшебной старушке, он покачал головой, протёр очки и сказал, что неисповедимы пути Божьи в этом запутанном мире. Потом они пили чай на кухне, и старый врач рассказывал о Войне и о тех чудесах, которые он имел возможность наблюдать за свою богатую врачебную практику. Тогда же мои родители с удивлением узнали, что коммунист Ройзман был уверен в существовании души человеческой и Высших Сил, которые находятся где-то там, невообразимо далеко, среди холодных равнин пространства и времени.
Я не слышал и не видел всего этого. Я продолжал находиться в том странном мире, в котором неожиданно оказался, потеряв сознание вследствие высокой температуры.
«Я стоял у входа в светлый совершенно пустой тоннель, конец которого терялся в темноте. Под ногами ощущался прохладный пол, устланный странным материалом, твёрдым и мягким одновременно. В воздухе как после грозы витал лёгкий запах озона. Я посмотрел назад и увидел лишь клубящийся белесый туман, который ровной стеной начинался в метре от меня. Я почему-то знал, что по этому безликому коридору, слабо освещённому невидимыми источниками люминесцирующего света, идти можно только вперёд и тронулся в путь, обратив внимание, что ощущаю собственное тело как-то странно, не так, как обычно. У ближайшего скрытого источника света я понял, что на мне нет одежды, и что моё тело стало иным: лёгким и полупрозрачным. Но в нём по-прежнему билось сердце, по венам непрерывно струилась кровь, пальцы прощупывали мышцы и кости под ними. Я чувствовал, как оно переполнено здоровьем, и как необычайно обострены все мои чувства.
Я шёл довольно долго и, наконец, увидел перекрёсток. Передо мной тоннель под довольно острым углом делился на два новых коридора. Они были совершенно одинаковой формы и так же слабо освещены, как и тот, откуда я пришёл. Присмотревшись, я понял, что уровень и цвет освещения в них всё же не совсем одинаков. Голубоватый свет в правом тоннеле был чуть ярче, в то время как левый имел более тусклое розовое освещение. Я решил, что это знак и свернул вправо.
Новый тоннель был похож на основной, но плотность воздуха, или той субстанции, которая его заменяла, была в нём ощутимо выше. Вскоре передо мной вдруг заклубился туман, потом он сгустился, и я был вынужден ступить в него. Ветвистые разряды электричества пронизали пространство вокруг меня, и я шагнул в освещённый ярким солнцем мир.
Передо мной, стоящем на краю утёса, расстилался до горизонта лесной массив. Внизу текла довольно широкая река. На противоположном берегу слева в неё, вытекая из леса, впадала небольшая речушка. Её дно, берега, устье были устланы ослепительно белым на солнце песком. Справа у подножья соседнего холма, заросшего редкими деревьями, нёс свои мутные воды ещё один неглубокий поток. Он тоже впадал в большую реку. Позади меня до горизонта расстилалась девственная степь, поросшая шелковистым ковылём, полынью да редким кустарником.
Я осторожно присел на один из двух одинаковых на вид камней, вросших в жёлтую землю на краю утёса. Мир, лежащий передо мной, был ещё совсем молодым. Это чувствовалось в запахе воздуха, пропитанного ароматом трав, в чистоте солнечного света, в полном отсутствии звуков и следов, связанных с деятельностью человека. Я пожевал травинку. Она имела привычно горьковатый привкус полыни, и это вернуло меня к необходимости совершать дальнейшие действия. Я поднялся и припомнил, где стоял в тот момент, когда увидел всё это великолепие. Это было где-то между двух похожих друг на друга камней, лежащих здесь с незапамятных времён. Я стал между ними и сделал шаг назад. В ту же секунду исчез залитый солнцем мир, вокруг сгустился туман и зазмеились разряды молний. Я опять оказался в знакомом тоннеле, и вскоре передо мной снова был перекрёсток, у которого нужно было сделать очередной выбор».
«Ночь. Небо, усыпанное чистыми яркими звёздами. Я снова стою на краю знакомого утёса. Внизу в лунном свете всё так же блестит река в обрамлении тёмного леса, но речушка справа едва просматривается. Это уже даже не речушка, а скорее большой ручей, с трудом пробивающий дорогу себе среди нагромождения камней и завалов из древесных стволов.
Позади на фоне светлого неба виднеются невзрачные постройки, отнесенные на несколько десятков метров от края утёса. От них доносится сложный запах человеческого жилья. Неподалёку от меня горит костёр. Возле него сидит мальчик моего возраста. Грива нечесаных волос падает ему на плечи, из одежды на нём лишь набедренная повязка из шкуры какого-то зверя. Ему хочется спать, но он должен беречь огонь, который не должен погаснуть ни при каких обстоятельствах.
Я осторожно, чтобы не спугнуть, присаживаюсь на знакомый камень и наблюдаю за ним. Он вдруг поднимается, настороженно вглядываясь в мою сторону, поднимает дубинку и, словно зверь на охоте, идёт ко мне. Я не двигаюсь, потому, что знаю: он не может видеть меня. Мальчик оглядывается по сторонам и, убедившись, что опасности нет, присаживается на краю утёса. Запрокинув голову, он долго вглядывается в звёздное небо, словно там находятся ответы на интересующие его вопросы.
Я бесшумно поднимаюсь, становлюсь на то самое место между двух камней, которые ещё глубже вросли в землю, и в этот момент он резко поднимается, сжимая в руках свою дубинку, и поворачивается ко мне лицом. Его глаза находятся всего в метре от меня. Я даже чувствую его запах: резкий запах молодого хищника. Мне это кажется странным, но чем дольше я всматриваюсь в его лицо, тем неожиданно для себя нахожу всё больше знакомых черт: очертания скул, светлые глаза, губы. Он явно кого-то мне напоминает. Я делаю шаг назад, и клубящийся туман привычно уносит меня к новому перекрёстку».
«Это необычный перекрёсток. Если основной тоннель имеет сводчатую форму, то здесь он разветвляется на два совершенно одинаковых коридора круглой формы, напоминающих уходящие в бесконечность спирали. Цвет и плотность субстанции, заполняющей их неодинаковы. Я по привычке выбираю правый тоннель и чувствую, как мощный вихрь подхватывает меня. Сквозь разряды голубоватых, фиолетовых молний, освещающих туман, клубящийся вокруг меня, я несусь куда-то в бесконечность. Внезапно движение прекращается, и я вижу себя висящим в абсолютной темноте.
Передо мной сияет колоссальная спираль, состоящая из сотен миллиардов звёзд. Я знаю, что это моя галактика, она называется Млечный Путь. Я даже знаю, в какой её части находится моя, неразличимая отсюда, звёздочка. Мне известно, как можно попасть в любую точку этой звёздной системы, я знаю, что там меня ожидают нераскрытые тайны, но душа моя всё ещё хочет туда, на Землю. Я закрываю глаза и вызываю в памяти образ моего дома. Вскоре, почти мгновенно, в лицо мне пахнуло тёплым летним воздухом. Я открываю глаза и вижу себя с книгой в руках, сидящим на скамейке в саду.
– Серёженька, – слышится голос матери, – принеси-ка мне большую кастрюлю из кладовки.
У меня хорошая, ласковая мама, я люблю её. Сейчас она будет солить первые пупырчатые огурцы, которые лежат на грядках под зелёными шершавыми листьями. Я приношу кастрюлю, мать целует меня в голову.
– Мам, а можно я сбегаю на Озеро?
– Беги, только недолго. Скоро придёт отец и будем обедать.
– Хорошо, я быстро.
Я прыгаю ласточкой в прохладную чистую воду Озера, открываю глаза и в зеленоватой глубине мгновенно переношусь к очередному перекрёстку».
«Я лежу на животе в лодке и смотрю в струящуюся перед моими глазами воду. Вода мерцает, голова приятно кружится. В ней возникает знакомый уже образ мальчика, одетого в звериную шкуру. Он тоже сидит на берегу реки и вглядывается в воду. Оттуда, как из зеркала, на него смотрю я. Мы пристально, с интересом рассматриваем друг друга.
– Серёжа, – возвращает к действительности меня голос деда Макара, – иди ужинать, уха поспела.
Видение прерывается, я нехотя поднимаюсь и иду к большому шалашу, построенному неподалёку у деловито журчащего ручья. Но первый шаг с лодки приходится не на берег, а прямо в клубящийся туман, переносящий меня в иной мир».
«Новый перекрёсток, новые два варианта реальности. Я долго стою, раздумывая, а затем закрываю глаза и делаю шаг в левый коридор. Летнее тепло, кладбищенские могилы, немногочисленная толпа у одной из них. Взрослые ребята хмурого вида, молодая красивая девушка, ей очень идёт чёрное, седая женщина с безумными глазами. Она держится за спинку коляски, которой обычно пользуются инвалиды. В ней сидит мальчик лет десяти. Он испуган и необычайно красив. На свежем могильном холмике под крестом стоит фотография. На меня с нею, презрительно сощурясь, смотрит светловолосый парень. «Я же тебе говорила, не нужно так задевать Сергея», – тихо шепчет девушка. Мне становится неуютно, я делаю шаг назад и возвращаюсь в стерильное тепло тоннеля».
«В новом тоннеле, дойдя до разветвления, я после недолгих колебаний снова выбираю левый коридор, хотя мне и не нравится сиреневатый оттенок света, тускло освещающего его стены. Неведомая сила выбрасывает меня на небольшую поляну, примыкающую к болоту. На её краю стоит старый двухэтажный дом, крытый потемневшей от времени черепицей. Местами на ней видны островки буровато-зелёного мха. Возле дома, прикованный цепью, лежит огромный пёс неизвестной мне породы. Он увлечённо грызёт кость. У хода в дом криво вкопана в землю скамейка. На ней сидят два одинаковых с виду парня и курят. Они, судя по всему, близнецы и у них явно проблемы с психикой. Это видно по выражению лиц, по пустым глазам, по замедленным движениям. Они о чём-то говорят, но я не слышу о чём, потом один из них показывает в сторону болота. Второй смеётся и сплёвывает наземь. Я физически ощущаю волну ужаса, исходящую от этого дома, от дебильного вида парней, от того, что находится там, в болоте, куда рукой указывал один из близнецов. Спасительный туман уносит меня подальше от этой поляны».
«Я больше не выбираю левые тоннели. На очередном разветвлении я, не раздумывая, делаю шаг в правый коридор и довольно долго иду по нему. По пути я с интересом трогаю стену тоннеля и с удивлением обнаруживаю, что моя рука проваливается во что-то вязкое. Я испуганно выдёргиваю руку и вижу, что та часть её, которая побывала за видимой поверхностью стены, приобрела вид ртути. Она была подвижна, не потеряла чувствительности, но внешне стала иной. Я сел на пол и в растерянности стал рассматривать свою изменившуюся конечность. Прошло какое-то время, рука стала светлеть и вскоре уже не отличалась от остального тела. Я вздохнул с облегчением, поднялся и пошёл дальше. Про себя я отметил, что не испытываю чувства голода, и даже время меня перестало интересовать, как таковое. Это было необычно, но не пугало.
Новый тоннель выводит меня в горы. Я никогда не бывал здесь раньше и интересом рассматриваю открывшийся мне пейзаж. Передо мной, справа и слева далеко впереди терялись в небе заснеженные хребты, хотя здесь, внизу, было тепло. Ближайшая ко мне гора имеет несколько вершин. Небольшая равнина перед ней, поросшая цветущими травами, заканчивается сравнительно коротким и неглубоким ущельем. Впечатление было такое, словно этот разлом возник значительно позже самих гор вследствие какого-то тектонического процесса, произошедшего не так давно. На расстоянии метров двухсот от его устья виднеется нагромождение огромных каменных глыб довольно правильной формы. В хаотическом их сложении со временем взгляд начинает улавливать некоторую закономерность, что наталкивает на мысль об искусственном происхождении этого завала. Внутри него мои обострённые чувства угадывают мощный источник тепловой энергии. Там явно что-то находится, но я знаю, что время открыть это нечто ещё не пришло. Я с сожалением окидываю взглядом окружающую меня дикую природу и возвращаюсь в мой ветвящийся мир».
«Правый тоннель, имеющий форму идеального овала с расположенной горизонтально большей осью, приводит меня на вершину холма. Я сижу на земле, поросшей плотной низкорослой травой, и смотрю на раскинувшийся передо мной жёлто-зелёный мир. Был день, в небе довольно тускло светило огромное оранжевое солнце. Его лучи не скрывают очертания двух бледных лун у самого горизонта.
Светло-жёлтый низкорослый лес тянется слева от меня до подножья невысоких гор. Справа и сзади до горизонта уходит теряющаяся в мареве равнина. А ниже холма простирается прямая как стрела дорога, вымощенная жёлтым камнем. Это невообразимо старое сооружение, ведущее из ниоткуда к подножью колоссальной пирамиды, неподвижно висящей у горизонта. Её срезанную вершину венчает зеленоватого цвета шар, от которого при моём взгляде на него начинают равномерно расходиться в стороны волны оранжевого света. Одна из этих волн касается меня, и я мгновенно оказываюсь у очередного перекрёстка, чтобы снова попасть неизвестно куда».
Окончательно я пришёл в себя только на следующий день. Болела шея справа, и до спазмов в желудке хотелось есть. В комнату вошла мать. Она улыбнулась, увидев, что я лежу с открытыми глазами.
– Как дела, Санёк? Как ты себя чувствуешь?
– Нормально, только есть хочется.
– Сейчас я принесу тебе бульончика, потерпи.
Вскоре я пил невероятно вкусный куриный бульон, чувствуя, как силы возвращаются в мой ослабевший после болезни организм.
– Мам, – осторожно спросил я, возвращая пустую чашку, – скажи, а я всё-таки кто: Санька или Серёжа?
Мать настороженно взглянула на меня, потрогала лоб.
– Что это ты за глупости спрашиваешь: до сих пор был Санькой им и останешься. И не морочь мне голову, я и без того устала за эту неделю.
Да, это точно была она, моя мама, а не та, что приходила ко мне там, когда я был болен. Всё вернулось на круги своя, и слава Богу, что так, а не иначе. Хотя, признаться, мне нравилось быть Сергеем. И я надеюсь, что смогу отыскать дорогу в тот странный, пронизанный тоннелями мир, поскольку мне известно то место, где на краю утёса неподалёку от раскопа лежат вросшие в землю два одинаковые с виду камня.
7. Охота на лису
Сновидение – субъективное восприятие образов, возникающих в сознании спящего человека. Спящий во время сна обычно не понимает, что спит, и воспринимает сновидение как объективную реальность.
А теперь представьте ситуацию: вы спите, вам снится луг, на котором растут ромашки, вы просыпаетесь, и в руках у вас – только что сорванный жёлто-белый цветок.
Так в какой же реальности вы находитесь?
Эта ночь была такой же тёплой и безветренной, как и все предыдущие в этом первом, уже уходящем месяце лета. Залитые серебристым светом полной луны, словно выкованные из металла неподвижно застыли старые дубы, сосны и река в окрестности пионерского лагеря «Долгая Балка». Но в три часа ночи над верхушками дремлющих деревьев неожиданно пронёсся резкий порыв ветра, возникшего словно ниоткуда. Вслед за этим в небе над безмятежной гладью лесного массива сформировалась огромная воронка из бешено вращающегося по часовой стрелке холодного воздуха. Из её направленного к земле острия медленно вытянулась прозрачное веретенообразное щупальце и коснулось крыши спального корпуса. В ночной тишине ветки деревьев громко застучали в окна. Одно из них распахнулось, и сквозняк пронёсся над десятком кроватей, в которых спали ребята из первого, старшего отряда, в состав которого входили и те, кто месяц назад сдал выпускные экзамены в средней школе и перешёл в девятый класс.
Я проснулся от какого-то тревожного чувства, которое иногда остаётся после тяжёлого сна: ты точно знаешь, что он был, этот сон, но его детали полностью выпадают из памяти. Гулко билось сердце, подушка под головой была влажной от пота. Но как я ни пытался вспомнить, что же было со мной во сне, мне никак не удавалось восстановить в памяти тот призрачный мир параллельного состояния. Единственное, что было абсолютно ясно, так это то, что сон сам по себе был жизненно важен для меня и для моего будущего.
Я осторожно поднялся и сел на краешек кровати. Бегающие по комнате тени от ветвей за окном постепенно успокоились и застыли, причудливо расписав интерьер, словно полотно сюрреалиста. Вокруг снова воцарилась сонная тишина. Надев спортивный костюм, я распахнул окно и бесшумно выскользнул на улицу.
Тропинка, шедшая вдоль корпуса, вела через лес к неширокой речушке с песчаным дном и кристально чистой водой. Странно, но как я ни пытался, так и не смог вспомнить её название. Через несколько минут я ощутил, что воздух стал ощутимо более влажным, а вскоре тропинка под ногами резко оборвалась и перешла в пологий песчаный берег. Передо мной в светлом зеркале воды зыбко струился диск полной луны. Я сел на едва приметный бугорок, покрытый мягким мхом, и, обхватив колени руками, стал припоминать, что же мне привиделось в том сне, и что так испугало.
Постепенно, как на поверхности проявляемой в ванночке фотобумаги, что-то стало вырисовываться в моём сознании. В памяти всплыла извилистая тропинка, бегущая между деревьями. Её пересекает неглубокий ручей, дно которого усыпано разноцветной галькой. Туман, из которого выплывает длинная и узкая поляна, больше похожая на старую просеку. На дальнем конце её виднеется оплывший от времени ров слишком правильной формы для того, чтобы быть естественным образованием, и невысокая насыпь перед ним. Я пытаюсь идти к этому рву, но что-то вязкое не пускает, удерживает меня. Мне трудно дышать, но я упорно иду вперёд. На очередном шаге что-то вспыхивает у меня под правой ногой, я даже ощущаю силу удара, пронзившего всё моё тело, и вслед за этим оранжевое пламя вырывает меня из той реальности.
Какой-то совершенно дурацкий сон, решаю я, поднимаюсь и иду обратно в корпус. Лес уже не спит, он настороженно наблюдает за мной. Через окно попадаю в комнату и замечаю, что на улице понемногу начинает светать. Я снимаю с себя спортивный костюм и ложусь в постель. Сон приходит очень быстро, почти мгновенно.
В семь часов резкий звук горна будит всех обитателей лагеря: от вчерашних первоклашек до старшеклассников, пионервожатых, работников столовой и только что уснувших сторожей. Все кому положено нехотя просыпаются, и начинается размеренная лагерная жизнь: зарядка, водные процедуры, построение у флага, завтрак. Сегодня особый день. Его особенность заключается в том, что у нас проходит финал городских соревнований по спортивному ориентированию среди команд пионерских лагерей. По этой причине нашу школьную команду в полном составе снабдили путёвками с тем, чтобы мы на этом турнире отстояли честь лагеря стекольного завода. Будучи капитаном этой команды, я и оказался здесь, хотя по возрасту все мы уже не подходим для окружающей нас ребятни в шортах и пилотках.
Соревнования начнутся в одиннадцать часов, когда съедутся остальные команды. Суть их заключается в следующем. На старте все команды должны как можно быстрее поставить палатку, разжечь костёр и закипятить воду в котелке. После того, как вода закипит, вы получаете описание маршрута, который команда должна пройти, пользуясь компасом и биноклем с дальномерной сеткой. В конце маршрута, а он у каждой команды хоть и где-то равноценный, но свой, индивидуальный, вы находите радиоприёмник с кольцевой антенной. И с этого момента начинается финальная часть соревнований, которая называется «охота на лису».
Лиса – это источник радиосигнала, такой маячок. Она одна и находится, как правило, в труднодоступном месте, попасть в которое можно самыми различными путями, от простых, но окольных, длинных, до коротких, но труднопроходимых. Случалось, что команда проигрывала игру на первом этапе, но потом навёрстывала упущенное на втором, сумев найти наиболее рациональный путь к норе, в которой находилась лиса. Такая команда становилась победителем соревнований, и все её члены получали какой-то приз, который из года в год менялся. Так, в прошлом году это был комплект игры в настольный теннис, в позапрошлом – баскетбольный мяч, но в этом, если верить слухам, были путёвки в пионерский лагерь «Артек». Что такое «Артек» мы представляли смутно. Знали только, что это Крым, горы, море и нездешняя, книжная, жизнь. За такое счастье стоило побороться и мы готовы были победить.
После выстрела стартового пистолета я ударом ноги раскатываю палатку, Колька Макаров, по прозвищу Макар, и Ваня Зуган, не теряя ни секунды, разворачивают её, многократно отработанными движениями укрепляют стальными штырями дно, ставят альпенштоки и растяжки. В это время мы с Веткой Кравцовой – все они, кстати, мои одноклассники – разжигаем костёр, ставим треногу с котелком и следим за водой, на поверхности которой вскоре начинают всплывать и лопаться мелкие пузырьки пара.
Наблюдающий за всеми действиями член жюри, поднимает оранжевый флаг и застывает, глядя на медленно закипающую воду, готовый в любую секунду дать отмашку. Все в напряжении ждут мгновения, когда капитан команды схватит капсулу с заданием, вынет описание маршрута и укажет направление движения по первому участку. Я не отвожу глаз от алюминиевого цилиндрика. Кажется, ещё немного, и под давлением силы мысли он сдвинется с места и сам прыгнет мне в руки.
Наконец, я боковым зрением улавливаю взмах флага, хватаю капсулу, отвинчиваю крышку и достаю свёрнутую в трубочку инструкцию. Мгновенно оценив содержание первого пункта, я беру компас, определяю по заданному азимуту направление и расстояние до условной вешки, после чего молча срываюсь с места на бег. Моя команда устремляется за мной. Пока мы впереди всех и это хорошо. Я автоматически отмечаю, какое ровное дыхание у моих друзей, несмотря на адреналин, бурлящий в крови. Ощущение здорового тела, упругость мышц и свежий воздух пьянят не меньше гормонального бульона в наших венах.
Быстро заканчивается первый отрезок маршрута, и мы выходим на второй, проложенный просто по лесу. Попетляв между деревьями, выскакиваем на просёлочную дорогу. Она, судя по описанию, совпадает с направлением нашего движения. Мы с Макаром хватаем Ветку за руки и с силой увлекаем её вперёд. Так она не сможет отстать. Ветка, вообще говоря, молодец, свой парень, что называется, и на короткой дистанции даст фору кому угодно, но на длинной ей чуточку не хватает дыхания. Она это знает и не сопротивляется, лишь благодарная улыбка на мгновение трогает её красиво очерченные губы.
На четвертом отрезке наш путь пересекает неширокий ручей, дно которого устлано мелкой разноцветной галькой. Мы прыгаем через него и углубляемся в лес. Уже на бегу среди деревьев я смутно припоминаю, что где-то раньше мне приходилось видеть точно такой ручей с россыпью разноцветных отполированных камешков под тонким слоем воды.
К последнему этапу мы приходим, что называется, на резервном дыхании. Наградой нам служит небольшой прибор в углублении под старым раскидистым дубом. Я включаю тумблер и веду кольцевой антенной по сторонам. Звук зуммера наиболее отчетливо слышен по азимуту в 140 градусов. Мы замечаем ориентир в том направлении и начинаем движение. Я вижу, как подустали мои ребята, но не спешу объявить привал: он нам ещё понадобится впереди. А пока волю в кулак и вперёд.
Мы довольно далеко углубились в незнакомую часть леса. Лично мне не приходилось бывать здесь раньше, да и членам моей команды, я полагаю, тоже. Тропинок, пригодных для передвижения, практически нет. Приходится постоянно петлять, отклоняясь то в одну, то в другую сторону от предполагаемого короткого маршрута. Папоротник, кустарники и заросли колючей ежевики мешают идти, цепляются за ноги, но мы упорно движемся куда-то на юго-восток. Звук зуммера становится всё более и более отчётливым. Кажется, ещё чуть-чуть и мы выйдем к норе, где прячется наша лиса.
Неожиданно мы попадаем на старую короткую просеку, заросшую какой-то высокой травой с желтыми цветочками на верхушках веточек. Она залита солнцем, в застывшем воздухе явственно ощущается запах пыльцы и прелой прошлогодней листвы. Посередине просеки виднеется едва приметное в траве какое-то полуразрушенное сооружение из брёвен.
– Смотрите, пацаны, – хрипловато замечает Ваня, – это же, наверняка, блиндаж.
– Может, чуть передохнём? – робко предлагает Ветка.
– Давайте, – соглашаюсь я, – отдыхаем семь минут. Легли и подняли ноги, пусть кровь отхлынет.
Все молча валятся на траву. Не удивительно, мы в пути уже почти два часа. Минут через пять подаёт голос Макар:
– Чё, так и не посмотрим, что там в блиндаже? А вдруг там что-то осталось с войны.
– Нет, – останавливаю его я, – запомним это место, никуда он от нас не денется, а сейчас нужно бежать дальше. Всё, ещё немного и погнали, пацаны.
– И пацанки? – вяло шутит Ветка.
– Само собой, и пацанки тоже.
Лёжа на спине, я смотрю на кроны гротескно высоких сосен. Внезапно мои пальцы нащупывают в песке рядом со мной какой-то твёрдый предмет. Я раскапываю его и вижу, что в руках у меня огромный, хорошо сохранившийся патрон для противотанкового ружья. В наших местах при форсировании Донца шли большие бои, и мы с пацанами уже не раз находили такие гильзы, но в сборе с пулей я вижу его впервые. Просто удивительно, как он мог сохраниться после войны и дойти до наших дней в таком идеальном состоянии. Я поднимаю в руке гладкий латунный цилиндр, заканчивающийся остриём пули, и приглашаю полюбоваться:
– Пацаны, смотрите, что я нашёл.
Все по очереди трогают блестящий патрон, вяло восхищаются тем, как мне повезло. Я прячу его в карман и поднимаюсь: пора двигаться дальше.
С сожалением бросив прощальный взгляд на таинственное сооружение, безмолвный памятник грохотавшей когда-то здесь войне, которую никому из нас не довелось пережить, мы цепочкой среди густой травы двигаемся дальше.
Минут через тридцать, уже основательно уставшие, мы оказываемся на краю длинной узкой поляны. В отличие от просеки с блиндажом, которая осталась далеко позади, пространство перед нами покрыто ровным ковром невысокой травы. На дальнем, более высоком по отношению к нам краю поляны виднеются остатки полуосыпавшегося неглубокого рва с оплывшим за долгие годы бруствером перед ним. Зуммер нашей лисы слышен так отчётливо, что, кажется, протяни руку, и ты возьмёшь её, родимую, живьём.
– По-моему, это окопы, – роняет Иван, задумчиво жуя травинку, – пусть меня казнят, но здесь когда-то воевали.
– Да похоже на то, – поддерживает его Макар, – ну, что, последний рывок, пацаны и пацанка, и путёвки у нас в кармане.
С этими словами он делает шаг на поляну.
– Погоди, – останавливаю его я, лихорадочно роясь в памяти, – мы не пойдём через поляну. Идите за мной.
Поделиться книгой: