Зона бабочки

Возвращаясь в исходную позицию, он краем глаза уловил какое-то движение в голых по-зимнему кустах, окаймлявших кое-где тротуар со стороны домов. Из кустов выбралась собака и, держа нос у самого асфальта, потрусила прочь, к ларьку с куриными крылышками, грудками и ножками, который стоял прямо на газоне у троллейбусной остановки. В таких фирменных ларьках продавали именно разные куриные части — это Герман знал точно. Собака была обычной дворнягой, каких много на окраинах, но Герман не сводил с нее глаз. Точнее, не с нее, а с трех ее пышных, загибающихся кольцами хвостов — грязно-розового, полосатого, под зебру, и синего. Интересные, судя по всему, водились тут собаки.

Иллюзия?

До киоска собака не добралась. Когда Герман в очередной раз моргнул, она исчезла.

«Ладно. — Он повел плечом. — Глюками земля полнится, но надо что-то делать».

…Очень скоро выяснилось, что тот мужчина в джинсе не только глюк, но действительно всего лишь один из глюков. Гридин удостоверился в этом, повторив попытки завязать общение с местными в разных точках. У ларька. На остановке. У входа в супермаркет. Его не видели, его не слышали, сквозь него проходили. Вернее, это он проходил сквозь них, бесплотных. Ситуация смахивала на те, о которых повествуют побывавшие в состоянии клинической смерти — если верить их рассказам. Только там они, покинув собственное тело, пытались заговорить с людьми, а тут человек безуспешно пытался заговорить с духами.

После очередной неудачной попытки Герман взял тайм-аут. Отошел в сторонку от дверей супермаркета и начал думать, что бы такое предпринять дальше. Никто пока не чинил ему никаких препятствий — может, он просто еще не дошел до того места, до которого надо было бы дойти? Или вообще делал не то?

Внезапно у него возникло такое ощущение, что мелькнул где-то внутри, в темноте, слабый лучик света. Словно кто-то невольно обнаружил себя, не вовремя воспользовавшись фонариком. Ощущение было мимолетным, но с ним не мешало бы разобраться. Понять, что это такое.

Солнце по-прежнему этаким кружком лимона в томатном соусе висело на том же месте, и, наверное, никаким солнцем и не было.

Он еще раз огляделся — и увидел налепленную на магазинное стекло афишу, которой еще минуту назад там не было. Руку на отсечение он бы не дал — не собирался он разбрасываться собственными руками, — но не настолько же он рассеянный, чтобы, остановившись рядом, не заметить этот разноцветный лист!

Это была даже не афиша, как ему показалось вначале, а плакат. Наподобие того, мооровского, на котором красноармеец, тыча пальцем, вопрошал, записался ли ты добровольцем. Только на этом плакате не было дымящих труб, и мужчина, выставивший указательный палец, был одет не в красную гимнастерку, а в современный камуфляж. Герман сразу же узнал этого рослого, в расцвете сил, мужика: это был Станислав Карпухин собственной персоной, он же — Скорпион. А надпись на плакате гласила: «Не зевай, Командор!»

Совет был понятным и, как оказалось, очень уместным.

В следующем, очень малом временном отрезке совместились сразу три сигнала. Во-первых, то, что увидели глаза, дошло до мозга и начало стучаться во все двери. Во-вторых, наконец-то взвыла сирена. И в-третьих, откуда-то сзади и сбоку донесся отчаянный звонкий крик:

— Берегитесь!

И тут же за спиной взревел мотор. Судя по звуку, там был не трактор, не танк и не грузовик — какая-то легковушка, достаточно, впрочем, тяжелая, чтобы с разгону впечатать его, Германа, в стену и превратить в отбивную.

Тратить время на то, чтобы оглянуться, Гридин не стал — не для того столько учился. Путь вперед преграждало толстенное магазинное стекло. Такое без хорошего разбега не выбьешь, а может, и с разбегом не получится. Прыгать вправо или влево было рискованно — слишком большая вероятность как раз угодить под колеса. За крохотную долю секунды Герман избрал иной вариант, успев еще подумать: откуда тут мог взяться автомобиль, если только что дорога была совершенно пуста? Присев, он резко и мощно выпрыгнул вперед и вверх, стремительно поднимая в прыжке руки. И вцепился пальцами в узкий, едва выступающий карниз над стеклом, который он успел заметить за ту же самую крохотную долю секунды. Долго бы там удержаться не удалось, но в том и не было необходимости. Намеревающаяся расплющить его машина (вернее, тот, кто ее направлял) должна была либо затормозить, либо прямо под ним въехать мордой в стекло. Гридин собрался упасть на ее капот или на крышу — и разобраться, что к чему. Благо «глок» был под рукой. А можно было управиться и без «глока».

Рык мотора оборвался, словно кто-то вырубил звук. Пальцы уже соскальзывали — и Герман, оттолкнувшись от стекла всем телом, прыгнул назад, разворачиваясь в воздухе навстречу угрозе и выхватывая пистолет.

Он тут же увидел, что угрозы нет — и завершил прыжок образцово-показательно, словно выполняя соскок с брусьев или перекладины в спортзале. Никаких легковушек, равно как и другого транспорта, ни возле магазина, ни дальше, до самой автостоянки, по-прежнему не было. Значит, очередной глюк? А сирена? А этот крик?

Ту, которая вместе с сиреной предупреждала его об опасности, он определил сразу. Да и как тут было не определить, если она бежала к нему через дорогу! Девчонка лет пятнадцати-шестнадцати, тоненькая, светленькая, с короткой прической, в кроссовках, синих потертых джинсах и синей же, с глубоким вырезом, майке навыпуск. На майке белела английская надпись, которую, когда девчушка приблизилась, перейдя на шаг, Герман перевел примерно так: «Вернись — ты не выключил». Или что-то в этом роде. В ее годы Гридин носил футболку с надписью «СК „Планета“. КВЗ». То бишь Калининский вагонзавод. Спортклуб.

Сирена смолкла сразу же после прыжка на стекло — Гридин осознал это уже потом. Но пистолет он пока не убирал и старался держать в поле зрения не только девчушку, но и других. Другие, между прочим, продолжали ходить туда-сюда, ничуть не интересуясь ни криками, ни прыжками на стены. Девушка от них отличалась: она не казалась смазанным электроном. Который неисчерпаем, как атом, если верить классику, во многом другом, увы, ошибавшемуся. Она остановилась в трех шагах от Гридина.

Девчонка была довольно высокой, но все-таки только ему по грудь. Глаза у нее оказались карими и серьезными, нос — небольшим, чуть вздернутым, а на сгибе левой руки темнело родимое пятно размером с монету, в форме бабочки. Или это была мелкая тату? Лицо ее казалось смутно знакомым, а может, она просто кого-то напоминала. Герман решил не напрягать память, потому что знать он ее ну никак не мог.

— Куда машина подевалась? — спросил он, еще раз окинув взглядом все окружающее.

— Исчезла, — тут же ответила девушка, сдержанно и негромко. — Как только вы прыгнули, так и исчезла.

Значит, водятся все-таки здесь нормальные люди. Из плоти, так сказать, и крови. С нормальным слухом. Реагирующие на вопросы. Впрочем…

Гридин убрал пистолет и протянул ей руку:

— Герман.

Лицо девушки оставалось серьезным и даже, кажется, слегка грустным.

— Ира, — представилась она, и Гридин ощутил прикосновение ее небольшой ладони.

На этот раз он имел дело не с глюком. И разноцветных хвостов у девушки не было. А машина? Тоже не глюк?

Он отпустил ее руку и спросил:

— Что ты видела? — И тут же спохватился: — Ничего, что я на «ты»?

— Нормально, — серьезно ответила девушка. — Внедорожник, здоровенный, серый. Выскочил у вас за спиной — и вперед…

— Откуда выскочил?

Девушка повела плечом:

— Из воздуха. Не проблема.

— Ага. Материализовался. — Гридин и глазом не моргнул. — То есть прибить мог вполне реально? Не зря я на стенку полез?

— Мог, мог, — покивала девушка. — Реально.

— А кто за рулем?

— Стекла тонированные, да и неважно это. Может, и никого. Это неважно, — повторила она. — Главное, что мог сбить насмерть. Затем и нарисовался. Я едва успела. Не знала, что вы именно тут появитесь…

— Та-ак… — Герман внимательно посмотрел на нее. — Давай-ка поподробнее, Ира. Не возражаешь?

Девушка, не моргая, выдержала его взгляд и ответила:

— Не возражаю. Особых подробностей не обещаю, но… — Она тоже, как и Герман до этого, осмотрелась и добавила: — Только не здесь. Лучше вон туда, в «Лилию».

Герман уже знал, что такое в данном случае «Лилия». Еще по дороге к супермаркету он прошел мимо этой невзрачной стекляшки, втиснутой между серыми боками двух многоэтажек. На лилию она была похожа меньше всего, и царь Соломон вряд ли стал бы завидовать ее красоте.

— Ну, пошли, — сказал Герман, вновь ненароком скользнув взглядом по плакату.

Плаката с призывающим к бдительности Скорпионом уже не было. А было объявление о приглашении на работу в магазин охранников и грузчиков.

То ли Скорпион действительно сумел подать ему знак — а значит, его, Германа Гридина, как-то ухитрялись не терять из виду, то ли (и скорее всего) это был очередной глюк. Неосознанный еще мозгом сигнал об опасности, трансформировавшийся в знакомый образ.

Герман покосился на сосредоточенно идущую рядом девушку. Кто она такая? С какой стати предупреждала? Можно ли ей доверять?

Словно прочитав его мысли, она, не поднимая головы, проронила:

— Не бойтесь, я-то не укушу.

— А тут есть и кусачие?

— Все может быть…

7

За три недели до того, как Герман Гридин оказался в зоне, в одном кабинете произошел разговор, в котором упоминалось и его имя.

Календарное лето уже набегало на финишную ленточку, но дни стояли по-прежнему жаркие, словно и впрямь планета вступила в эпоху глобального потепления. Солнце клонилось к горизонту, и сизая дымка висела над столицей.

Окна в кабинете были закрыты, работал кондиционер, в холодильнике стояла минералка — жить было можно.

— Вот, — сказал вошедший в кабинет мужчина средних лет другому мужчине средних лет, доставая из папки пожелтевший лист бумаги. — Раскопали исходную точку.

Второй положил бумагу на стол перед собой, охватил взглядом рукописные, не очень ровные строчки. Чернила были выцветшие, бледно-синие, кое-где буквы расплывались — в тех местах, где перо авторучки цеплялось за шероховатости низкосортной бумаги.

— «Директору автобазы… от Ширяева Павла Дмитриевича, — словно про себя начал ронять Второй слова, — водителя „студибеккера“, — он голосом выделил неправильную букву „и“, — номер… Объяснительная…»

Второй посмотрел на дату, поставленную возле подписи, и поднял глаза на Первого. Тот подкатил высокое кресло на колесиках и устроился сбоку от стола, держа на коленях прозрачную лиловую папку.

— Шестьдесят второй год? Ну, ты крот!

— Не я, — сказал Первый. — Но не перевелись еще, как видишь.

— И слава богу. Ширяев — это отец, надо понимать?

— Да.

Второй коротко кивнул и продолжил читать чуть ли не полувековой давности документ с двумя прорехами по краю от железок скоросшивателя, потирая коротко остриженную голову и время от времени озвучивая некоторые фрагменты:

— «В четыре тридцать выехал из… Направляясь на участок номер пятнадцать… Примерно на сороковом километре трассы… Зарево над лесом…» Та-ак… — Он опять бросил взгляд на Первого. — Прекрасно. «Затормозил, чтобы выйти посмотреть… Никакого пожара не обнаружил. Видимо, приснилось, заснул за рулем… Потом не помню… Примерно в тринадцать тридцать опять проснулся… Машина ехала на первой скорости… Опоздал на участок на три с лишним часа… Наверно, проспал где-то на трассе… Накануне вечером выпил сто гэ…» — Второй хмыкнул: — Ага, именно «сто гэ», не больше. Больше никто никогда не пьет. Если верить объяснительным и протоколам.

— Норма такая, — с напускной серьезностью сказал Первый. — А народ у нас дисциплинированный.

Второй с иронией покивал и вновь вернулся к бумаге:

— «…сто гэ разведенного спирта, без компании, потому что простудился… Груз доставил нормально, машина исправна…»

Второй подвинул листок по гладкой поверхности стола в сторону Первого и усмехнулся:

— Честные были. Моральный кодекс строителей коммунизма, да? Мог бы сказать, что застрял на трассе. Север, февраль, снег…

— А зачем ему было врать? — возразил Первый. — Написал, как оно и было: заснул за рулем. С кем не бывает? Да ведь и проверить могли насчет «застрял». Если бы захотели.

— Да, знаем таких, — задумчиво протянул Второй. — Засыпают, ничего не помнят.

— Или помнят, — заметил Первый. — Но Ширяев наш, Павел Дмитриевич, с супругами Хилл[8] потягаться не смог бы. То же самое повторил и нашим «тарелковедам». Собственно, потому и объяснительная сохранилась. Они потом ее изъяли из архива. Когда доклад готовили, туда. — Он показал пальцем на потолок. — Тогда ведь копали будь здоров! И бесшумно.

— Зачем он вообще про зарево упомянул? Если считал, что приснилось?

— Сам же говоришь: моральный кодекс. Изложил все без утайки. Зарево все-таки запомнил.

— Скорее, все же, страх, что уличат, — задумчиво сказал Второй. — Сколько там прошло-то со сталинских времен…

Первый забрал объяснительную, спрятал в папку, а взамен вытянул оттуда еще какие-то столь же ветхие бумаги. Правда, уже с машинописным текстом. Давать эти бумаги Второму он не стал, просто слегка потряс ими и произнес:

— Сводный отчет «тарелковедов». Координаты, дата — все совпадает. Есть и данные ПВО — и тоже в масть. Так что, похоже, Белые там действительно были. Хотя саму точку «тарелочники» тогда так и не обнаружили. Во-первых, снегопад прошел, а во-вторых, все равно туда бы не пробраться — там, в лесу, снега было выше головы. И танки бы зарылись, не то что пехота. Они воинскую часть на поиски подняли…

— А как же тогда Ширяев добрался до Белых Ворон?

— Наверное, он и не добирался. Сами к нему наведались.

— Возможно… И скорее всего. — Второй побарабанил пальцами по столу. — И чем же это он мог им так помочь? Домкрат, что ли, одолжил? Или запаской поделился?

Первый едва заметно усмехнулся, пожал плечами и ответил в тон:

— Воронам запаска вряд ли нужна — у них же иномарка. И вообще не та система. Есть ведь вещи более тонкие…

— Да знаю я эти тонкие вещи. Умозрительные построения. Большей частью…

— Ну, извини, — развел руками Первый. — Зонд выведывает, что может, что в состоянии нащупать. А нащупать удается с гулькин хрен, сам знаешь. Не поддаются.

— У меня к Зонду никаких претензий, ему бутылку надо ставить, и не одну. А «студер» они не осматривали? — Второй кивнул на бумаги, которые Первый продолжал держать в руке. — Что за груз?

— Вероятно, не осматривали. Раз доехал, значит, все в порядке. А груз? Ну какой там мог быть груз? Продукты, наверное, курево… Запчасти какие-нибудь, одежда… Новые рукавицы… Что еще лесорубам надо? Ну, конечно, письма, газеты свежие. «Правда» с речью Хрущева. Шестьдесят второй — Хрущев ведь был еще, правильно?

— Белые Вороны, обсуждающие выступление Никиты Сергеича в ООН, — задумчиво промолвил Второй. — Занятно. Политинформация… А что потом с Ширяевым? Нигде не всплывал? О регрессивном гипнозе, ясное дело, речь не идет — в те времена былинные не применялся.

— У «тарелковедов» он больше не упоминается. Мне ответили из Бежецка, это тверские края: похоронен в шестьдесят четвертом. Прирезали в поезде, когда с Севера с деньгами возвращался.

— Понятно, — сказал Второй и откинулся на спинку кресла. — Значит, исходная точка. Мне добро, так сказать, и аз воздам… Где-то так. Ему не успели, воздали дочери…

— Даже не столько дочери… — заметил Первый.

— Шестьдесят второй, семидесятый, и сейчас. Интервалы, да?

— Для Белых — как пара месяцев. Ну, полгода.

— Значит, Белые правду каркают…

— Не столько они каркают, сколько Зонд им перья теребит.

— Или сколько они дают теребить? Ладно, не об этом. — Второй потер переносицу. — Что мы имеем? Серые, так сказать, навели, Белые стараниями Зонда подтвердили, мы проверили. Так? Вроде срослось. Зимину отработали вдоль и поперек, там сто процентов. Гридина точное место описала. Теперь, вот, ты с ее отцом… Картина получается — хоть в раму вставляй и на стену вешай. Для абсолютной уверенности хорошо бы, конечно, еще Надежду нашу Павловну Ширяеву-Гридину просканировать…

— Наталью.

— Ну да, Наталью…

— По-моему, лишнее это, — вновь возразил Первый. — Зачем сверх необходимости? Ну, с Зиминой понятно: крайняя нужда — вопросов нет. А Гридина… Других случаев там не было, разве что в восемьдесят седьмом. Но это уже индукция, из Молебки[9].

— Да, других не было, — задумчиво подтвердил Второй.

Инцидент, происшедший в августе 1970 года под Калинином, получил широкую известность в узких кругах. Еще бы — Московский военный округ, меньше двухсот километров до столицы, рядом военный аэродром. Среагировали тогда быстро, мигом запустили слух об очередных проделках НАТО…