Помоги проекту - поделись книгой:
Тренировки закончились, когда на восьмой вечер он вообще не смог выйти на лед: сирена просто не пустила, начав завывать, как только он приблизился к кромке берега.
А ночью начался ледоход.
И опять же — Герман теперь знал наверняка, что обладает необычными способностями, но как распорядиться ими с пользой для себя? Уворачиваться от ударов в горсадовских драках? Это была, как представлялось ему, несколько не та польза. Не помешает, конечно, но не то, не то…
Однако зацикливаться на этом он не стал, а жил себе дальше — разных дел по-прежнему хватало.
Но уже на следующий год все ему стало ясно насчет собственного дальнейшего жизненного пути. Среди только что поступивших в мамину библиотеку новых книг оказался сборник Владимира Богомолова с повестью «Момент истины». Герман за один присест проглотил эту захватывающую историю о бойцах СМЕРШа и понял: вот оно! Тогда он еще не видел фильма «Рэмбо». А потом Сталлоне станет чуть ли не его кумиром.
Конечно, никакого СМЕРШа давным-давно уже не существовало, но ведь должна же была оставить эта структура какое-то потомство?
Вскоре, в военкомате, когда пришла пора обзаводиться приписным свидетельством, Герман после некоторого колебания рассказал о своих способностях. Как ни странно, выслушали его без недоверия и насмешки и посоветовали поступать в военное училище.
А потому все оставшееся до окончания школы время прошло у Германа под знаком подготовки к этому поступлению. Он еще усерднее стал заниматься спортом, добавил сюда регулярные визиты в тир, который находился в том же горсаду, и налег на учебу. Он был уверен в собственных силах и знал, что у него все получится.
Так оно и вышло.
Только далеко не сразу. Желающих стать профессиональными защитниками Отечества, как оказалось, было немало, и отнюдь не все при поступлении зависело от самого Германа, его знаний и умений. Экзамены он сдал, но не прошел по конкурсу. Однако унывать не стал и, устроившись на вагонзавод (в школе их обучали токарному делу), начал ждать призыва в армию. Рассчитывая, что вот уж там-то свой шанс точно не упустит.
Видимо, какие-то пометки в его документах в военкомате сделали, потому что проходить срочную службу довелось ему всего две недели и в какой-то непонятной воинской части под Москвой. Собственно, никакой службы и не было, а было сидение в казарме в обществе еще семи остриженных одногодков. Двоих из них он потом вновь встретил, уже в другом месте.
Это сидение закончилось тем, что их вывезли на полигон. И там, в присутствии группы мужчин в военной форме, но без каких-либо знаков различия, Герман, как и другие, должен был определить наличие замаскированных ям-ловушек. Это было очень похоже на его волжские тренировки, и он, благодаря никуда не подевавшейся сирене, без труда справился с заданием.
Это оказалось первой проверкой. Потом были и другие — и с минами, и со стрельбой… Что такое для командиров их солдаты? Всего лишь средство, причем такое, что всегда можно заменить равноценным.
Впрочем, испытания продолжались недолго. Промаявшись еще неделю в казарме — пока неторопливо раскручивались колеса армейской машины, — Герман с сопровождающим проделал путь на электричке до Москвы, а от Москвы, поездом, через Ярославль — до Вологды. А там уже его посадили в военный автофургон и повезли невесть куда.
Как потом выяснилось — в училище. Оно не значилось в списке тех военных учебных заведений СССР, куда можно подать документы и попробовать поступить. Это училище не только не афишировало себя, но, напротив, тщательно маскировалось. Его как бы и вовсе не существовало, и не знали о нем даже очень хорошо осведомленные о разных советских военных секретах господа из агрессивной Организации Североатлантического договора, то бишь НАТО.
Вот тогда и вспомнил Герман о жизненном узоре. Вспомнил — и даже немного испугался: неужели действительно все предопределено, и он попал именно туда, куда и должен был попасть по некой Высшей Воле? Правда, он тут же успокоил себя: если вектор этой Высшей Воли совпадает с вектором его, Германа Гридина, желаний — то что же тут плохого?
Но осадок, как говорится, остался.
Уже гораздо позже Герман узнал, что вопрос о его зачислении решался со скрипом. С одной стороны, и комсомолец, и спортсмен, и аттестат хороший, без троек, и по способностям своим необычным попадает сразу на «желто-зеленый» уровень. Но, с другой стороны, дед по материнской линии имел судимость. Тогда к таким вещам относились очень серьезно, и не одна карьера прерывалась, еще и не начавшись, из-за «несоответствующих» родственников, пусть даже и давно покинувших этот мир. И мать была в разводе.
Обо всех этих колебаниях и сомнениях Герман и не подозревал, что сберегло ему немало нервных клеток. И осадок пропал — не до осадка было. Он полностью отдался учебе.
А учеба была — о-го-го! Не только задачки у доски решать и сочинения писать, как в школе. Да, были и задачки — сугубо практические, и нечто, похожее на сочинения, тоже было, только касались они не образа Чичикова в поэме Гоголя «Мертвые души» и не трагедии русской деревни в лирике Есенина.
Психологическая и волевая подготовка. Ведение скоротечных огневых контактов. Рукопашный бой. Боевые перемещения. Воздушно-десантная подготовка. Минно-техническая подготовка. Обучение языкам. Работа в «скафандре».
И прочая, и прочая, и прочая. Пять лет подряд.
Плюс постоянная тренировка собственных экстраординарных способностей, выработка умения в нужное время быстро приводить себя в состояние сверхготовности. Любой дар нужно развивать и закреплять. Хотя, конечно, могло случиться и так, что вот он есть, дар, — а вот его уже нет. Несмотря на тренировки. Бог дал — бог взял… Ведь Герману так и не смогли объяснить, что же это за сирена такая, и откуда она взялась. Не смогли, потому что сами не знали.
Вместе с ним в группе были и те двое, с кем он пролеживал койки в подмосковной воинской части. Один не доучился. Исчез. А вместе с другим, Саней Столяровым, Герман после училища попал в группу «Омега». Потом Сани Столярова не стало, и они тщательно анализировали обстоятельства его гибели. Учились на ошибках.
Много чего было и в училище, и после. Особенно — после…
5
Нестерпимо защекотало в носу. Наташа громко, от души, чихнула и открыла глаза. Запустила палец в ноздрю и извлекла оттуда раздавленного рыжего муравья. Совсем рядышком с собственным лицом она увидела нижнюю часть велосипедного колеса — пыльная потертая резина, тронутые ржавчиной спицы и застрявший в них клок сена. Наташа перевела взгляд выше и обнаружила, что лежит на боку у сосны-ветерана, и над все так же привязанной к багажнику велосипеда сумкой роятся вездесущие мухи.
«Что такое?» — испуганно подумала она, вскочила с травы и, заправляя в брюки почему-то выбившуюся футболку, начала недоуменно озираться.
Все на поляне было как прежде, вокруг стояла такая же тишина, и даже дятел перестал стучать. Вот только уголок малинника, выходящий к ручью, был примят, словно заезжал туда грузовик. Вперся, придавил кусты, развернулся — и сгинул. Или и раньше так было, а она просто не заметила?
Наташа с замирающим сердцем прислушалась к себе: нигде ничего не болело. Вот вроде бы только что обрывала ягоды — и… А что — «и»? И очнулась за двадцать метров, возле велосипеда. Помутнение сознания какое-нибудь? Пестицидов нанюхалась, просыпавшихся на лес с самолета-«кукурузника», что обрабатывает поля? Выбралась из малинника, себя не помня, а здесь, на полянке, под сосной, сомлела окончательно? Или голову напекло?… Да какое ж тут солнце?
Наташа взглянула на чистое небо — и мысленно ахнула. Солнца там, где ему положено висеть, уже не было, и угадывалось оно за верхушками сосен совсем в другой точке, гораздо правее и ниже.
Нет, не краткий обморок с ней случился, а пролежала она тут часа два, если не больше. Что-то серьезное? Но ведь никогда раньше ничего…
Она прижала ладони к щекам и чуть не заплакала от страха. И тут же подумала:
«Жорка! Он же там, наверное, с ума сходит! К обеду не вернулась. И Серафима Ивановна…»
Наташа схватила было руль велосипеда, но сообразила, что корзинки-то нет, зобни бабушкиной. Бросилась в малинник, продолжая вслушиваться в себя, — да нет, все вроде в порядке, — отыскала корзинку. А уже возвращаясь к велосипеду, решила: мужу — ни словечка! Лучше потом тихонько в больницу сходить, провериться. Может, что-то с давлением? Езда велосипедная во вред пошла?
Выехав на дорогу, Наташа отмахнулась от таких мыслей и вовсю налегла на педали. Когда до деревни осталось всего ничего, позади, вдалеке, раздался нарастающий треск. Наташа не оборачивалась, но когда мотоцикл зарычал прямо у нее за спиной, все-таки вильнула к обочине, притормозила и оглянулась, поставив одну ногу на землю. И увидела растрепанного бледного Жору верхом на «ковровце». Глаза у Жоры были испуганные и сердитые. Он уронил мотоцикл прямо в подсохшие конские «яблоки», подскочил к ней и крепко прижал к себе. А Наташа осталась стоять неподвижно, не выпуская руль, — чтобы велосипед, подобно «ковровцу», не грянулся на дорогу вместе с сумкой, набитой сельповскими «разносолами», и лукошком, где малины и так было всего ничего. Жора хоть и обнимал, и на поцелуи не скупился, будто жена вернулась с того света, но отчитывал ее по полной программе. И Наташа на него, конечно же, ничуть не обижалась.
Все получилось, как она и думала. Жора вернулся с рыбалки, узнал от Серафимы Ивановны, что Наташа укатила в Новиково — и начал ждать. Сначала просто ждал, потом заволновался, и к волнению в конце концов примешался и страх. Мало ли что могло случиться! Упала с велосипеда и ногу сломала или еще чего похуже… Гадюка укусила… Угодила под колхозный грузовик, ведомый то ли похмельным, то ли по новой залившим глаза шофером… Свернула на речку искупаться — и…
Не в силах больше сидеть на месте, Жора отправился за пять домов и выпросил мотоцикл у бедового паренька Сашки Воробьева. А то бы и бегом побежал в Новиково! Примчался к сельмагу, а там уже замок, никого. И деревня словно вымерла. Поехал назад, собираясь еще сгонять на речку, — и вот…
Наташа в ответ выдала задуманную «легенду», хоть и не очень-то приятно было ей хитрить перед мужем. Ни словечком не обмолвилась о своем странном долгом обмороке, а в остальном изложила все так, как оно и было. Проторчала, мол, в очереди. На обратном пути заглянула в малинник. А потом прилегла там, рядышком, на полянке, да и заснула незаметно под стук дятла. А в лесу, на свежем хвойном воздухе, спится хорошо…
В общем, выкрутилась Наташа.
— А чего ж так мало набрала-то? — уже немного остыв, спросил Жора.
— Так съела, — невинно ответила Наташа. — Вкусно же…
Жора рассмеялся и вновь привлек ее к себе:
— Эх ты, сладкоежка моя! Вернемся в Калинин — каждый день шоколадку покупать буду. Только чтоб больше без меня — никуда!
— «Гвардейский»! — заявила Наташа. — Люблю «Гвардейский».
Этим шоколадом московской фабрики «Красный Октябрь» часто баловал ее в детстве отец.
— Ох, смотри, растолстеешь! — шутливо погрозил пальцем Жора. — А толстеть тебе можно только в одном случае. Сама знаешь, в каком.
— Ну, это не только от меня зависит, — лукаво улыбнулась Наташа и чмокнула мужа прямо в ухо, так, что он, наверное, на некоторое время полуоглох.
Они вернулись в деревню, где ждала их на крыльце тоже начинавшая уже волноваться Серафима Ивановна, и только уселись обедать, как деревенскую тишину нарушил гул моторов. Окна были распахнуты настежь, и в комнату повалила пыль, когда мимо палисадника прокатили, распугивая кур, армейский уазик и два армейских же грузовика «Урал» с брезентовыми тентами. Сзади брезент полоскался на ходу, и было видно, что и в одном, и в другом кузове сидят молодые ребята в застиранных гимнастерках. Небольшая колонна въехала в деревню со стороны Калинина, а удалилась, подняв пыль до небес, в сосняк, в направлении Новиково. Только вряд ли солдаты держали путь в тамошний сельмаг…
Военные машины, по словам Серафимы Ивановны, перекрестившейся, когда шум моторов стих вдали, тут не появлялись, наверное, с Великой Отечественной. Бои в этих местах шли кровавые, немец пер к Калинину, наши отчаянно оборонялись… Окрестные леса до сих пор были полны блиндажей, окопов, воронок, деревенская малышня играла ржавыми гильзами и осколками снарядов, и кое у кого из местных, как поговаривали, водились даже гранаты и прочие смертоносные изделия. Но после жуткого сорок первого солдаты в деревне не появлялись, ни свои, ни, тем более, чужие. Никаких воинских частей поблизости не было, только у самого Калинина, на том берегу Волги, размещался военный аэродром. Но летчики летают, а не ездят на «Уралах».
Правда, Жора тут же заявил, что солдаты здесь все-таки бывали, и не так уж давно. Ну, не то чтобы здесь, а километров за семь, ближе к Дмитрово-Черкассам. Летом то ли шестьдесят второго, то ли шестьдесят третьего, когда студент политеха Жора Гридин гостил у бабушки, под Калинином снимали фильм «Живые и мертвые» по роману Константина Симонова (первые две книги этого романа Жора потом прочитал). Вот тогда и пригнали сюда солдат, для участия в массовках.
Жора вместе с деревенским молодняком ходил туда и видел сожженное для съемки колхозное поле с остатками пшеницы, на котором были расставлены фанерные силуэты танков (правда, катался там танк и настоящий — один-единственный), полуторки военных лет и окровавленные трупы, лежавшие вдоль лесной дороги. Однако же трупы при ближайшем рассмотрении оказались тряпичными куклами с опилками или, может, песком внутри.
В тот раз Жора был на съемках только зрителем, а несколько лет спустя довелось ему попасть в кадр, когда в Калинине снимали другой военный фильм — «Доктор Вера».
На площади Революции соорудили виселицы, где, по сценарию, немцы должны были казнить то ли партизан, то ли просто мирных жителей, а Жора стоял поодаль, в толпе, возле ограды мединститута. Денег за это не платили, а вот желающим изображать повешенных сулили по «трешке». Но нашлись такие добровольцы (даже и за целых три рубля!) далеко не сразу… Себя он потом, конечно же, в фильме не рассмотрел — толпу показывали издалека, общим планом и мельком, потому что народ там стоял в самой обычной одежде второй половины шестидесятых, а не в том, что носили в сорок первом…
Вот так поговорили они за обеденным столом, а потом занялись какими-то делами. А военная колонна в деревне так больше и не появилась — видно, вернулась другой дорогой.
Буквально через день-два вся деревня уже знала о том, что солдаты искали упавший где-то здесь разведывательный шар-зонд — конечно же, американский. Это преподносилось не как слух, а как совершенно точная информация. Откуда она взялась, никто понятия не имел. Да и кто знает, как рождается молва? «Людская молва — что морская волна» — нахлынула и все тут, а откуда пришла — бог весть. Самого этого шара-зонда никто ни в полете, ни упавшим и в глаза не видел, и как он мог долететь сюда из Америки, объяснить бы не могли. Впрочем, никто и не собирался объяснять. Вон, Пауэрса-то сбили аж над самым Уралом. Натовских баз вокруг страны хватало. А в конце пятидесятых, вспомнили местные, в лесу напротив того военного аэродрома, опять же, по слухам, поймали шпиона. И опять же, говорят, американского. Самолеты взлетающие-садящиеся — реактивные бомбардировщики — подсчитывал и фотографировал.
Так что мнение было единым: солдаты искали шар-зонд. Нашли или нет, об этом ничего определенного не говорили, но утверждали, что поиски вели в малиннике у ручья и весь малинник разорили. Стало быть, нашли — иначе зачем ягодное-то место разорять?
Что касается малинника, слухи оказались правдой, в чем Жора, Наташа и Серафима Ивановна убедились лично. Многие из деревни там уже побывали, вот и они тоже сходили.
Малинник был вырублен под корень, повсюду темнели следы раздавленных солдатскими сапогами ягод, и то тут, то там виднелись неглубокие квадратные ямки, вырытые, конечно же, солдатами. Жора объяснил Наташе и Серафиме Ивановне, что тут, скорее всего, брали пробы грунта, а значит, не простой это был шар-зонд, а напичканный какой-нибудь вредной химией…
«Вовремя ты оттуда укатила», — сказал Жора, а Наташа со страхом подумала, что нет, не вовремя. Наверное, шар-зонд был проколотый, если упал (а может, его подбили наши?), а на земле совсем сдулся, и она его не заметила за кустами. А химия-то из него и рассыпалась — вот отчего она потеряла сознание!
И вновь она решила ничего не рассказывать, а в Калинине сходить к врачу.
…Однако вернувшись в город, Наташа не вспоминала о своем здоровье. О здоровье вспоминаешь, только если что-то заболит, а у нее ничего не болело. И к врачу довелось ей пойти совсем по другому поводу, в женскую консультацию, когда появились кое-какие радостные и волнующие сомнения-подозрения.
Не подумала Наташа о шаре-зонде, и когда не случилось у нее традиционной осенней тяжелой простуды, и когда пропала сама собой большая родинка на левой груди. И потом, уже после родов (а родился у нее сын), и позже, горло не давало о себе знать, и вообще, ничего у Наташи не болело. Ну, разве что голова, как у всех женщин — временами…
Через много лет, когда Герман Гридин учился в восьмом или в девятом классе, а отец его жил уже с другой женой и в другом городе, мать рассказала ему эту историю о таинственном американском шаре-зонде с химикатами. Времена изменились, в газетах вовсю начали писать о разных загадочных случаях, и Герман, полушутя, высказал свое предположение относительно того зонда. Ни при чем, оказывается, тут был Пентагон, да и шар был вовсе не шаром.
Посмеялись, и больше об этом не говорили.
6
Воспоминания о необычном даре кружились в голове Германа, пока он шагал по асфальту к надвигающимся зданиям городской окраины. Не то чтобы он специально прокручивал в голове всю свою жизнь — такие воспоминания присутствуют у каждого человека как фон, в любой момент его существования. Совсем не обязательно скрупулезно перебирать каждое событие прошедших лет — оно все равно помнится, даже если ты не думаешь о нем. Даже не само событие — а знак. Память — набор знаков, готовых развернуться в подробную, с деталями, или размытую картину. Достаточно любой зацепки, чтобы фон стал передним планом.
Для Германа такой зацепкой оказалось само шоссе, копьем вонзавшееся в многоэтажный бок города. Воспоминания о даре так и остались фоном, а на передний план выступило совсем другое. Хорошо помнилось ему такое шоссе и такие дома — только асфальт тогда покрывали кровавые разводы и пятна дизельного топлива, и стены домов были черными от гари, и не было там ни одного уцелевшего стекла. И не пустое пространство простиралось над крышами домов, а вздымались горы, в которых так легко можно устроить засаду.
Давно это было, но — было…
Шоссе уже претендовало на то, чтобы называться городской улицей — поле справа превратилось в пустырь с вагончиком строителей и редкими штабелями бетонных плит, а слева ответвлялась от шоссе улица пошире: многоэтажки, киоски, приземистый супермаркет, автостоянка с десятком «жигулей» и иномарок. Обычный стандартный микрорайон, из тех, что успели еще кое-где появиться в конце восьмидесятых — начале девяностых, до развала Светлого Царства. Или Темной Империи — это уж кому что вбили в голову. Такие микрорайоны повсюду одинаковы — хоть в Брянске, хоть в Гомеле, хоть в Полтаве.
Обочина с засохшими комьями грязи сменилась тротуаром. Герман и так шел неспешной походкой человека, совершающего моцион (хотя была в этой походке постоянная внутренняя напряженность), а тут и вовсе замедлил шаг. Тянулись от столба к столбу троллейбусные провода, но не было видно ни троллейбусов, ни едущих машин. Проезжая часть пустовала, а вот по тротуарам ходили люди. Их было немного, как в любом «спальном» районе после массового утреннего исхода-отъезда на работу. Самые обычные люди, не обращающие на Гридина никакого внимания.
Сирена помалкивала.
Он, собственно, и не думал, что его тут же начнут поливать из крупнокалиберных пулеметов. Как-то не вписывались бы крупнокалиберные пулеметы в блеклую, вполне мирную городскую картинку. Хотя… Хотя открытых пространств следовало все-таки избегать и продолжать держать ухо востро.
«Командор, будь готов ко всему, — напутствовал его Скорпион. — Не знаю, что или кто именно будет тебе угрожать, но если прыгнет там на тебя нарисованная красотка с биллборда или набросится урна, полная окурков, — реагируй. А тем более — человек или крокодил. Даже если все это окажется глюком».
Советы Скорпиона были несколько противоречивы, но с этим приходилось мириться. Если бы Скорпион все точно знал — задание действительно превратилось бы в прогулку. Ну, не совсем в прогулку, но все-таки…
В прогулку… Но на прощание-то Скорпион пропел, безбожно фальшивя, — голос у него был, командирский такой голос, а вот слуха музыкального — никакого:
«Это, конечно, преувеличение, Командор, — подмигнул ему Скорпион. — Полет будет не вечный, и с посадкой в точке вылета, не сомневайся».
Гридин дошел до развилки и остановился.
«И что прикажете делать дальше? Приставать с расспросами к прохожим?»
Это подумалось нечаянно. Все ведь было уже десять раз обговорено. Хотя хватило бы и одного.
Действовать по ситуации.
«Блин, Гера, кабы я знал, с чего там тебе начинать! — восклицал Скорпион, хлопая себя ручищами по бедрам. — Ходи там хоть день, хоть два, хоть сто лет, лезь во все уголки. Прочесывай, вынюхивай, облизывай…»
«Облизывай!» — Герман усмехнулся и, сделав шаг в сторону, преградил дорогу лысоватому пожилому мужчине в какой-то размазанной джинсовой куртке. Да и сам мужчина смахивал на неудачный фотоснимок. Гридин уже успел заметить, что и другие выглядели не лучше. То ли дело тут было в его восприятии, то ли в них самих. В нестандартных свойствах зоны.
— Не подскажете, который час? — спросил Герман.
Это было, наверное, более уместно, чем знаменитое «как пройти в библиотеку?» или «сколько сейчас градусов по Цельсию?» Впрочем, сам вопрос был не столь важен. Важнее была реакция на него.
Собственный голос Гридину не понравился — пожалуй, испугать можно было таким голосом.
Но опасения оказались напрасными. Как и вопрос. Потому что никакой реакции не последовало.
Мужчина, ничем не показав, что услышал обращенные к нему слова, туманным облачком продолжал идти прямо на Гридина, глядя сквозь него, словно не замечая.
Мгновением позже оказалось, что не только глядя сквозь. Герман просто не успел освободить дорогу и лишь начал выставлять перед собой руки, чтобы смягчить неизбежное столкновение — но перед ним уже никого не было. Крутанувшись на подошвах назад, он увидел удаляющуюся джинсовую спину. Хочешь не хочешь, а приходилось констатировать, что окраинный житель просто прошел сквозь его, Германа, тело. Отнюдь не воздушное, между прочим. Точнее, не абориген сквозь него, Германа, а он, Герман, сквозь аборигена. А значит, тот был тенью папаши принца датского. Глюком.
Или — одним из глюков?
А глюк не остановишь и «глоком», будь этот глюк даже Кристофом Виллибальдом Глюком[6]. Но — глюком.
Если бы Герман не был готов к разным странностям, то, наверное, вряд ли сумел бы так легко пережить это удивительное происшествие из разряда фантастики.
«Каламбуришь? — спросил он себя, продолжая глядеть вслед мужчине. Тот уже перешел на другую сторону улицы и направился куда-то к центру города, если таковой тут был. — Даже к финским скалам бурым обращаюсь с каламбуром…»[7]
Что же это за место такое, где обретаются бесплотные тени? Или призраки. Загробье? Да нет, рановато ему, пожалуй, в Загробье. Есть места поинтереснее. Поживее. И что это за Загробье такое, копирующее заурядный микрорайон? Фантазии у создателей не хватило?
Бесплотные духи… Или это он, Герман Гридин, стал бесплотным?
Как ни глупо это было, но Герман все-таки приложил ладонь к груди и слегка нажал. Оказалось, что с ним вроде бы все в порядке. Нормальный, так сказать, человеческий материал.
И как же общаться с призраками?
Конечно, проще всего было бы списать эту встречу на проблемы с психикой. Ведь, как известно, две трети людей такие проблемы имеют, а остальные просто не проверялись. Но его-то в «Омеге» проверяли, причем не один раз, и перед заброской сюда тоже. И не признали ни нервнобольным, ни шизофреником, ни кем-нибудь еще из этой веселой братии. Шизофреник думает, что дважды два — пять. Нервнобольной же точно знает, что дважды два — четыре, но это его раздражает.
Гридин был абсолютно уверен в том, что дважды два — именно четыре, и это его ничуть не раздражало.
Поделиться книгой: