Зона бабочки

Ушла назад пашня, сменившись чем-то вроде ссохшейся глины, и снова не за что было зацепиться глазу. Нет, возникали иногда впереди, в легкой дымке, какие-то контуры — деревья? опоры ЛЭП? телевышки? — но тут же и исчезали, как только Гридин начинал к ним присматриваться. А потом над головой у Германа что-то зашуршало, как газета на ветру, и в десятке метров от него, прямо по курсу, упало на землю небольшое желтое колесо. Подпрыгнуло — и покатилось вперед, медленно покатилось, словно предлагая то ли догнать, то ли следовать за ним. Как за сказочным клубком, который приведет если не к Бабе Яге, так к Кащею. Ничего опасного в нем вроде не было, и Гридин позволил себе на мгновение выпустить новинку из поля зрения, чтобы поднять голову и посмотреть, откуда взялось это колесико. Но ничего и никого там, в вышине, он не обнаружил.

Догонять желтый кругляш Гридин не только не собирался, но даже остановился, чтобы тот укатился своей дорогой. Но не тут-то было! Кругляш тоже остановился, развернулся на девяносто градусов — и Герман наконец разобрал, что это вовсе не колесо, а круг сыра. Точно такой же, каких полно на прилавках супермаркетов. Точно такой же, как на картинке в детской книжке, где три медвежонка никак не могут поделить между собой поровну этот полезный молочный продукт. «Трапеза без сыра — это красавица, у которой не хватает одного глаза»…

Как следует поразмышлять на эту тему Гридин не успел. Равнина, посреди которой он стоял, стремительно трансформировалась в наклонную — ну очень наклонную! — плоскость, и сыр, все больше ускоряясь, поскакал вниз. А вслед за ним отправился на собственной спине и не удержавшийся на ногах Герман. Сила трения куда-то запропастилась, он мчался словно с хорошо раскатанной ледяной горки, и зацепиться руками было просто не за что. Желтый кругляш нырнул в невесть откуда взявшуюся сизую пелену, и туда же, секунду-другую спустя, угодил и Гридин.

Сирена пока молчала.

Уже потом ему подумалось, что ситуация, в которой он оказался, напоминает «чиз роллинг» — катание сыра, которое ежегодно любят устраивать жители одной английской деревушки. Десятки людей мчатся вниз по крутому склону холма, кувыркаясь и ломая руки-ноги, вдогонку за головкой сыра. Благо больница неподалеку, а внизу поджидают машины скорой помощи. Откуда взялось такое специфическое развлечение — неясно. Одни считают, что эту традицию некогда принесли сюда римляне, другие утверждают, что травмоопасные сырные покатушки — языческий лечебный ритуал. Хорошенький, однако, способ лечения!..

Но такая аналогия пришла Гридину в голову позже, а пока он, не чувствуя под собой опоры, висел в сизом полумраке. Полумрак был наполнен какими-то невнятными тихими звуками, похожими на тревожный шелест листвы. Но никакой листвы вокруг не наблюдалось и ничего другого тоже. Пока Герман обдумывал, что тут можно предпринять, полумрак рассеялся. И оказалось, что сыр застыл поблизости, метров на пять-шесть ниже Гридина, а уж совсем-совсем далеко внизу простирается черное пространство — так выглядят вспаханные поля вроде того, оставшегося позади, если смотреть на них из самолета. Тут и там горели на этой черной поверхности костры, а на горизонте возвышалась темная гора. Гора шевелилась, и у вершины ее полыхали огнем два круга — как два глаза чудовища.

Сыр, словно получив некий сигнал, тоже вспыхнул, сорвался с места и, заложив вираж, которому позавидовала бы любая «летающая тарелка», вознесся над Германом. Желтое пятно, все больше ускоряясь, как стартовавший шаттл, уходило ввысь, и от него было все больше света.

Вероятно, какому-то промежутку времени вновь удалось проскользнуть мимо сознания Гридина — это могла быть секунда-другая, а может, и час-другой. Как и раньше, кто-то вырезал кусок из кинопленки — и окружающее претерпело показавшиеся мгновенными изменения. И не только окружающее — Гридин уже не висел животом вниз, задницей вверх, а стоял на твердом покрытии. Сыр стал солнечным диском, впаянным в красноватое, как на Марсе, небо, и света от этого новоиспеченного солнца было теперь не так уж и много. На грани сумерек. Под ногами у Германа оказался самый обыкновенный, не первой свежести асфальт. Неширокое шоссе, окаймленное голыми деревьями, похожими на тополя, серой лентой тянулось в гору. Подъем был длинным и пологим, и в конце его выглядывали из-за деревьев такие же серые, как асфальт, стены стандартных многоэтажек, испещренные окнами. Солнце в стеклах почему-то не отражалось.

Городская окраина, «спальный» район — так это выглядело. Обыденно выглядело, и просто радовало глаз своей обыденностью.

По правую руку от Гридина, на обочине, чуть наклонно торчала из земли железная рогатка, покрашенная белой краской. Возможно, она была элементом нехитрой дорожной конструкции, на которой пишут название населенного пункта. «Курносовка». «Бочагово». «Лихославль». Сам щит с надписью отсутствовал.

Наверное, неспроста.

«Где находится зона, знать тебе, Командор, не надо, — таков был ответ Скорпиона на вопрос Гридина. — Это совершенно лишняя информация. Ну, считай, — на Луне».

Потому-то и пришел в себя Герман только в вертолете, за час до посадки. А о том, что было до вертолета — поезд ли, автомобиль, самолет, подводная лодка или космический корабль, — он не имел ни малейшего понятия. Что ж, начальству, как всегда, было виднее. Не надо знать — значит, не надо. Гридин верил Скорпиону, как самому себе. Доводилось им вместе работать там, где было жарко, и в такие попадать переплеты… Многим он был обязан Стасу, да и Стас ему — тоже.

Герман обернулся и увидел такие же деревья, такую же обочину и такое же шоссе, только уходящее вниз, в застывший белый туман. За деревьями, с обеих сторон, простирались черные поля. Ни в поля, ни в туман ему было не нужно. Он на всякий случай проверил, на месте ли пистолет и запасной магазин — хотя и так чувствовал, что на месте, — одернул куртку и неторопливо направился вверх по склону, держась у левой кромки. Будут ли тут встречные автомобили, он не знал, но предпочитал придерживаться правил. Вообще, самое целесообразное — придерживаться правил.

«Если они не мешают выполнять задачу», — мысленно добавил он.

Как обычно на заданиях, когда вот-вот уже дойдет до дела, Гридин ощущал прилив внутренней энергии, который ничуть не мешал состоянию сверхготовности. Состояние это чем-то напоминало эйфорию, но только эйфорию контролируемую — хотя такое определение было, наверное, оксюмороном. И только сейчас Герман осознал, что ни разу с того момента, как он пришел в себя на борту вертолета, не вернулось к нему незнакомое ранее щемящее чувство, в последнее время беспокоившее его. Это было чувство какой-то утраты — будто лопнула внутри некая струна, будто оторвался кусок души. Словами такое описать было невозможно, и Гридин ничего никому не говорил.

Он досадливо мотнул головой и постарался сосредоточиться только на том, что видел перед собой.

Вокруг было тихо и безлюдно, и никто больше не задавал никаких вопросов. Пока? Серые здания медленно приближались, и, возможно, кто-то смотрел на него из окон.

Сирена помалкивала.

3

Велосипед то и дело подскакивал на выступающих из земли корнях, и Наташа каждый раз оглядывалась, чтобы проверить, как там поживает привязанная к багажнику сумка. Проплывали мимо сосны, на лесной дороге, усеянной рыжей хвоей, виднелись следы копыт и широких рубчатых колес трактора «Беларусь», и копошились среди конских «яблок» деловитые навозные жуки. Полуденное солнце светило вовсю, но жары не было: вторая половина августа, конец лета — какая уж тут жара?

Да, судя по солнцу, Наташа проторчала в очереди не меньше двух часов. Когда отправлялась в Новиково, еще и десяти не было. Доехала без заминок. И что такое пять километров? Пустяк! А оказалось, не нужно было поутру возиться с маникюром, да и вообще копаться, потому что у новиковского сельпо толпилась уйма старух с кошелками — видать, со всей округи, — плюс еще с десяток явно городских личностей, с велосипедами, то ли туристов, то ли таких же отдыхающих, как и сама Наташа. И мужиков там крутилось порядочно (в рабочее-то время!), сине-серых, небритых, помятых, дымящих папиросами «Прибой». И это значило, что в сельпо завезли плодово-ягодное вино, которое в народе звалось «гнилушкой». Несколько раз, в общежитии, Наташе доводилось пивать этот дешевый — по девяносто две копейки бутылка! — со специфическим вкусом напиток (а что еще прикажете пить студентам?), и впечатления у нее остались не самые приятные. Мягко говоря. Впрочем, портвейн был не лучше.

Продавщица трудилась явно не по-стахановски и не по-гагановски — куда ей было спешить-то? — очередь двигалась медленно, да только ни у кого и не горело. Разве что у сине-серых похмельных мужиков. Но они-то как раз отоваривались без очереди, потому как все вокруг были сознательными и понимали: ну надо людям «поправиться», и работа, опять же, ждет их, ненаглядных. Вон, и трактор с прицепом стоит, поджидает, и грузовик… У Наташи, собственно, тоже не горело. Жорина бабушка, Серафима Ивановна, к домашним делам ее не подпускала. «Мядовый месяц — вот и отдыхай, девонька, — говорила она. — Еще наработаисси. Вы ж ко мне с Жоркой не горбатиться приехали, а с хозяйством я и без вас справлюсь. Отдыхайте, молодожены, сил набирайтесь. Вы ж, нябось, по ночам-та их нямало тратите, друг на дружку-та?»

Вот они с Жорой и отдыхали. Вернее, продолжали отдыхать. Начался их отдых на третий день после свадьбы, когда они вдвоем сели на поезд и покатили в Ленинград. Жили в гостинице «Ладога», целыми днями ходили то по музеям, то по магазинам, то в кино, а ночами… Действительно сил тратили немало. В общем, и дни были хорошие, и ночи, и погода питерская не подвела. Вернулись домой, сгрузили покупки, а потом, опять вдвоем, — теперь уже на катер и в деревню. Правда, особенно разгуляться тут было некогда — у Жоры заканчивался отпуск, и нужно было еще съездить в Бежецк, к Наташе домой, а потом что-то придумывать с ее работой. Хотя от самой Наташи тут мало что зависело — ну какая работа может найтись для свежеиспеченной выпускницы филологического факультета пединститута? Учительствовать в одной из городских школ? Так в филологах нехватки не то что не было, а даже наоборот — был переизбыток. Другое дело, если ехать по распределению в деревню, но Наташа получила «свободный диплом», поскольку все знали: она выходит замуж и остается в Калинине, потому что муж работает здесь же, на вагонзаводе. Конечно, для «свободного диплома» играть свадьбу нужно было раньше, до распределения… но звезды расположились удачно, и все устроилось самым лучшим образом.

Разумеется, дело тут было вовсе не в каких-то там далеких звездах, которые имели в виду все дела земные, а в Жорином дяде — далеко не последней фигуре в многотысячном коллективе вагоностроителей. Дядя занимал должность заместителя секретаря заводского партийного комитета и имел возможность, как говорится, «решать вопросы». И совсем не случайно его племянник Георгий Гридин, закончив местный политех, уже через несколько лет стал начальником технической части рамно-кузовного цеха. И это при том, что кадры ИТР на заводе продвигались вверх по служебным ступенькам крайне медленно… Вот так, еще и тридцати не стукнуло — а уже начальник. Более того, дядя и квартиру ему в новом заводском доме выбил, да еще и двухкомнатную — на одного! Мол, на перспективу, в расчете на будущую семью, а то ведь может и свалить ценный специалист на какое-нибудь родственное предприятие. В ту же Коломну, например. Или в Ригу. А этой весной, с подачи Жоры, дядя начал хлопотать и за будущую жену племянника. Переговорил с партийными коллегами из пединститута и обеспечил Наташе «свободный диплом», не забыв, как водится, отблагодарить товарищей кое-каким дефицитом из заводских фондов. А сейчас «пробивал» для нее еще одну ставку библиотекаря в заводском Дворце культуры «Металлист».

Наташа была очень благодарна и Жоре, и особенно его влиятельному дяде за то участие, которое они принимали в устроительстве ее жизни, и радовалась, что есть у нее такие помощники. Без помощников гораздо тяжелее заполучить уютное местечко под солнцем, что бы там ни твердили о том, что в советской стране перед каждым открыта любая дорога. Дороги-то, может, и были открыты, да только вот куда они вели?… Однокурсницы, а больше всего — соседки по комнате в студенческом общежитии, тоже радовались за Наташу и по-хорошему ей завидовали. Жору она с ними познакомила еще зимой, и впечатление он на них произвел самое благоприятное: не такой же студент-одногодок с ветром в голове, любитель запивать «гнилушку» пивом, которого потом, после института, еще и в армию загребут, а вполне солидный человек, с квартирой и очень приличной зарплатой.

Впрочем, Наташа его себе специально не подбирала. Да и сама отнюдь не была несчастной Золушкой. Вот только отец… После войны, в сорок шестом, он вернулся в родной Бежецк из Австрии, в сорок седьмом женился на Наташиной матери, а уже через год, после рождения дочери, угодил в тюрьму за пьяную драку с поножовщиной — не первый он был и далеко не последний из русских людей, кому ломала жизнь водка. Хотя, отбыв срок, он вроде бы взялся за ум и принялся шоферить в Бежецке. Попивал, конечно, как большинство тамошних работяг, но в драки уже старался не лезть и в семье тоже не буйствовал. С женой жил дружно и дочке внимание уделял… Нет, конечно, всякое бывало, но в общем… Чаще всего Наташа вспоминала отца именно таким, каким он был в те годы. Но прошли они, те годы, и в шестидесятом отец подался на Крайний Север. Погнался, что называется, за длинным рублем… или просто не сиделось ему на месте? Три года подряд вот так приезжал-уезжал — правда, и деньги привозил приличные. А потом не приехал…

Нет, вовсе не другая женщина была тому причиной, и не обморозился он, застряв в снегу на своем «студебеккере», и не покалечило его бревном при погрузке. Все было гораздо хуже. Его ограбили и убили, когда он с деньгами возвращался домой. И выбросили из вагона, ночью, в трех часах езды до Москвы. Пил-гулял с попутчиками, а попутчики оказались бандитами. Впрочем, кто они и что они, так и осталось неясным — милиция их не нашла. И очутился Наташин отец в конце концов на бежецком кладбище за рекой Мологой, не прожив на свете и сорока лет…

Наташа осталась с мамой и бабушкой. Материально жили не только не хуже, но и гораздо лучше многих, потому что Наташина мама после смерти мужа решила изменить кое-какие свои жизненные принципы. Хоть и сулил Никита Сергеевич Хрущев довольно скорое наступление коммунизма, но денег пока никто не отменял, и в какой, пусть даже самый сильный бинокль ни смотри — нигде не видать было обещанного изобилия. И ради дочки пошла она на рискованное дело. Рискованное — но дающее неплохой приработок. Наташина мама была врачом-гинекологом, а эта врачебная специальность издавна входила в число востребованных, и очень даже востребованных. Когда в середине пятидесятых в стране вновь было разрешено проведение абортов, Советский Союз — как выяснилось уже в другие времена, после обнародования такой статистики, — сразу занял чуть ли не первое место в мире по количеству абортов на число рожденных детей. Как всегда — «впереди планеты всей»… Женщины могли делать аборт вполне открыто, на самых законных основаниях, но очень многие «залетевшие», по вполне понятным причинам, стремились устроить все таким образом, чтобы об их проблемах знало как можно меньше народу. Так что врачи-гинекологи отнюдь не бедствовали.

А потому, уехав учиться в Калинин, Наташа не считала копейки и с хлеба на воду не перебивалась. И мама денег давала изрядно, и стипендию получала. Нет, вовсе не с нищей сироткой имел дело Жора…

Прошлой осенью, в середине ноября, Наташа, вместо того, чтобы ехать на воскресенье домой, в Бежецк, отправилась в Москву. Туда, выйдя замуж за офицера и так и не окончив институт, перебралась лучшая ее подружка Таня Феоктистова. Они на младших курсах вместе снимали комнату у одной бабки — в общежитии селили далеко не всех и далеко не сразу. Наташа погостила у Тани полсубботы и полвоскресенья — вот уж наговорились вволю! А потом, прежде чем ехать на Ленинградский вокзал, а оттуда — в Калинин, Наташа завернула в ГУМ. Как это — оказаться в «сердце Родины», которая уже потом была прозвана «Нерезиновой» и «Понаеховском», и не побывать в ГУМе?

Вот уж где было всего — аж глаза разбегались… Не зря ходила такая шуточка (за шуточки, слава богу, уже давно не сажали): в Советском Союзе очень изящно решена проблема обеспечения населения товарами. Все свозится в Москву, а народ сам туда приезжает, покупает и тащит домой. И, опять же, не зря тогда же гуляла по Калинину вполне отражающая реальность загадка-отгадка: «Что это такое — длинное, зеленое, колбасой пахнет?» Ответ: «Калининская электричка возвращается из столицы». Да, везли, везли из Москвы колбасу, и не только колбасу — благо до Белокаменной было недалеко, и электрички ходили довольно часто…

Наташа бродила по ГУМу в толпе таких же приезжих — москвичи из-за толкотни туда ходить не любили, — и застряла в одной из секций, разглядывая женские кофточки. И тут к ней за советом обратился высокий черноволосый парень: какая, мол, кофточка подойдет девушке, которой вот-вот стукнет девятнадцать? Наташа от роли советчицы вежливо отказалась, потому что у каждого, а уж, тем более, у каждой — свой вкус, и пошла себе дальше. А через два часа, в вагоне электрички, готовой отправиться в Калинин, тот же парень помахал ей рукой и похлопал по свободному месту рядом с собой.

От судьбы, как известно, не уйдешь.

Уже потом выяснилось, что кофточка предназначалась вовсе не подруге, жене или невесте, а двоюродной сестре, на день рождения, а сам парень — из тверских, и приехал в Москву, главным образом, чтобы купить себе зимнее пальто; в Калинине такого товара днем с огнем не найдешь. Правда, в этот раз и в столице не нашлось.

Электричка дотрюхала до конечной станции в первом часу ночи, и, конечно же, Георгий не мог не проводить Наташу до общежития. Так все у них и началось…

Однажды, в разговоре, в ответ на рассуждения Наташи о крайней маловероятности двойной их встречи в Москве, Жора высказал соображение, которое заставило ее задуматься и как-то по-новому взглянуть на своего кавалера. Это только кажется, заявил Жора, что такие встречи случайны. Если бы мы могли увидеть откуда-нибудь сверху жизненные линии людей, то обнаружили бы, что все они образуют грандиозный четкий узор с точками пересечений. И обрываются линии не где попало, а в строго определенных местах, что делает композицию геометрически совершенной. Просто мы не в состоянии окинуть всю эту картину отдаленным взглядом, так как вписаны в узор, и нам не дано взлететь над собственными жизненными линиями.

— А если не дано взлететь, откуда ты знаешь? — не без язвительности спросила Наташа.

Жора пожал плечами:

— Просто знаю. Считай — приснилось.

— То есть жизнь каждого человека уже расписана до конца? — задала новый вопрос Наташа.

— Выходит, так, — ответил Жора.

— И кто же ее расписал?

Жора рассмеялся:

— Ну, уж не я.

— Тогда кто — бог? — настаивала Наташа. — Ты что, в бога веришь? А как же нас учат, что бога нет?

— Вот этого я не знаю, — уже без смеха произнес Жора. — Я просто хочу сказать, что и в ГУМе мы встретились не случайно, и в электричке. Линии жизни у нас с тобой не только пересекаются, но и дальше идут вместе.

Наташа исподлобья взглянула на него и неуверенно улыбнулась:

— Это принимать как предложение?

— Это принимать как констатацию, Натунчик!

Существовал ли на самом деле такой узор или нет, и создал ли его Господь Бог или кто-то другой, — но теперь жизненные линии Наташи и Жоры тянулись в будущее рядышком друг с другом.

И в Ленинграде вместе, и здесь, в деревне. И дальше тоже вместе. Будут жить долго и счастливо… Так думалось Наташе. Эту известную фразу можно и не продолжать, не время еще.

Ну, не то чтобы всюду ходить вдвоем, как привязанные. Интересы все-таки кое в чем различались. В театр, кино или в филармонию на концерты — это всегда пожалуйста. Но чтобы идти с Жорой на футбол и болеть то за вагонзаводскую «Планету», то за калининскую «Волгу» — нет уж, увольте! Или на рыбалку. Вставать ни свет ни заря, брести куда-то, зевая и ежась от предосенней уже стылости… Еще раз увольте.

Именно поэтому Наташа отправилась сегодня в магазин без мужа. Жора с соседским дедом Матвеем пошел посидеть с удочками, да не на близкую вертлявую речку Тьму, а на Волгу, аж куда-то за деревню Кокошки.

«И какой же здесь чудесный воздух! — подумала Наташа, продолжая крутить педали. — Сосны, хвоя… Благодать!»

Воздух действительно был чудесный, особенно по сравнению с Калинином, где нещадно дымил завод с хитрым номерным названием «пятьсот тринадцатый», распространяя на всю округу благоухание тухлых яиц. Да и в Ленинграде воздух был похуже, чем здесь, в сосновом лесу, широкой дугой огибавшем зеленую пойму. Контраст!

Вспомнив про Ленинград, Наташа тут же подумала и о другом контрасте: Гостиный двор, Пассаж, «елисеевский» гастроном на Невском проспекте, размах, изобилие — и полупустые полки здешнего сельмага, неказистой избенки, где она только что побывала. А ведь вот уже в апреле и столетие Ленина отметили, и двадцать четвертый съезд КПСС не за горами. И четверть века уже без войны, — а с благосостоянием народа до сих пор как-то не очень. Хотя все время и по радио говорят, и по телевизору, и в газетах пишут, что оно все растет и растет…

Впрочем, им с Жорой грех жаловаться — живи и радуйся. Если бы еще можно было здесь, в деревне, подольше остаться!

Они с Жорой уже несколько раз ходили и по грибы, и купаться на Тьму, хотя местные и говорили, что купальный сезон прошел — «Илья-пророк в воду нассал». А они все равно купались, и еще собирались взять моторку и махнуть вверх по Волге, километров за пятьдесят-шестьдесят — просто так, прокатиться с ветерком. «И жизнь, товарищи, была совсем хорошая!» — кажется, примерно так писал любимый Наташин детский писатель Аркадий Гайдар. Грибы… Малина…

Малина!

Наташа затормозила и развернула велосипед. Вот ведь как: задумалась, замечталась — и проскочила поворот на тропинку, ведущую к ручью! У ручья была поляна со следами чьих-то костров, а за поляной — чудесный малинник. Позавчера они с Жорой туда уже наведывались — но пропадай там хоть и целый день, все равно всех ягод не соберешь. Она еще с утра подумала про этот малинник, а потому и корзинку прихватила, и надела брюки от спортивного костюма и футболку с длинными рукавами — чтобы не поцарапаться. А на ногах у нее были купленные в Ленинграде китайские кеды — обувь легкая и удобная для утренних пробежек, к которым обязательно хотел приучить ее Жора, благо стадион вагонзавода находился совсем рядом с их домом. Правда, сам Жора бегать не собирался, ссылаясь на то, что, во-первых, нужно рано вставать на работу, а во-вторых, беготни, мол, и в цехе хватает…

Выехав на поляну, Наташа соскочила с велосипеда и сняла с руля плетеное лукошко Серафимы Ивановны, которое та почему-то называла «зобней». «Зобню-та не забудьте, коль пойдете за ягодам», — говорила она Жоре с Наташей. Конечную «и» она, как и многие другие верхневолжцы, не признавала: «в лес за грибам», «в огород за огурцам»… Наташа прислонила старенький, повоенных еще времен, «ХВЗ»[4] к стволу высокой сосны, тоже ветерана, и направилась к зеленым зарослям малинника. Бояться было некого: медведей — любителей сладкой ягоды тут не водилось, а если и забрался уже кто-то из местных в малинник — ну так что из того? Это ведь не Калинин, где вечером лучше на улицу не выходить, чтобы не нарваться на пьяные компании…

Где-то неподалеку стучал-постукивал дятел, и эти прерывистые звуки только подчеркивали лесную тишину. Наташа трудилась по системе «в корзинку пяток — одну в роток», ни о чем особенно не думала и то и дело отмахивалась от приставучих мух. Ягодку за ягодкой, ягодку за ягодкой…

4

В детстве Герман, как, наверное, и каждый мальчишка, был ближе к отцу, чем к матери. А потом потихоньку отдалился от отца, но и к маме не приблизился. Просто появилась у него своя жизнь, со своими секретами, неприятностями и радостями, о которых вовсе не надо знать ни родителям, ни, вообще, взрослым. Любой человек в глубине души одинок, и не потому что специально к этому стремится, а потому что так устроен мир. Правда, после того, как отец оставил семью, Герман качнулся к матери, понимая, что ей несладко. Вечерами они иногда играли на кухне в домино или вместе смотрели телевизор, а подчас случались у них и задушевные беседы. Вот тогда и узнал он о давних словах отца насчет нарисованного кем-то или чем-то Высшим жизненного узора, обусловливающего полнейшую предопределенность жизни человеческой.

Разумеется, Герман встретил это утверждение в штыки, осмеял и освистал. Во-первых, потому, что так считал не кто-нибудь, а оказавшийся предателем отец. А предатель неправ априори. Во-вторых же, ну никак не могла его, Германа, жизнь, как и жизнь любого другого, быть распланированной-расписанной кем-то или чем-то на все-все-все годы вперед, до самого конца. Уж слишком это выглядело скучно, несправедливо и как-то жутко. Герман, как и всякий подросток, считал себя хозяином своей судьбы и ничуть не сомневался в том, что его жизненный путь зависит только от него самого. Если чего-то очень захочешь, то обязательно добьешься, и никакие жизненные узоры тут ни при чем. Естественно, цели надо ставить не сказочные, а реальные. К тому времени он уже прочитал много книг — библиотека, где работала мама, была очень старой и очень солидной, — и узнал великое множество разных интересных вещей. В частности, узнал о древнегреческом боге Кайросе, самом младшем из бессмертных сыновей Зевса, — боге-покровителе шансов, благоприятных моментов. Этот бог находится в постоянном движении, он с такой скоростью мчится среди людей, что его невозможно ни увидеть, ни поймать. Внешностью своей юный Кайрос похож на запорожских казаков — с его темени падает на лоб, бровь и щеку единственная длинная густая прядь, а сзади голова его почти лысая, не считая пяти-шести волосков. Да, Кайрос невидим и неуловим, но увидеть его все-таки можно. Если столкнешься с ним лицом к лицу. Вот тогда надо действовать мгновенно и ловко — схватить бога за чуб, поймать свой шанс. А замешкаешься, будешь раздумывать — Кайрос промчится мимо, а сзади ухватить его не за что. Значит, ты упустил свой шанс.

Искать Кайроса и ухватить за чуб — и тем самым добиться чего-то в жизни! Такая картинка была гораздо интереснее, чем унылый, давным-давно завершенный узор, придуманный отцом. Удобная отмазка, на все случаи жизни! Бросил семью, ушел к другой — нет в этом его вины, потому что именно так, видите ли, было записано на небесах. И получается, что чистенький он и беленький, как зимний зайчик, и ни в чем не виноват…

Плевать Герман хотел на все эти узоры. Он верил и знал, что сумеет встретиться с Кайросом и не только разок ухватить его за казацкий оселедец, но и удерживать прыткого бога как можно дольше. Желательно — всю жизнь.

Эта уверенность Германа основывалась на осознании собственной необычности. Была у него некая штука, которую он потом назвал «внутренней сиреной».

Впервые Герман ощутил ее присутствие в шестилетнем возрасте. Именно ощутил, а не осознал. Мама собиралась гладить белье: включила утюг, а сама ушла на кухню — что-то у нее там варилось-жарилось. И уже оттуда, чуть погодя, крикнула Герману, катавшему по полу свои машинки: выдерни, мол, шнур из розетки. Чтобы утюг не перегрелся. Герман с ногами залез на стол, где было расстелено старое прожженное одеяло, и, потянувшись к розетке, нечаянно прикоснулся бедром к раскаленному утюгу. Стояло лето, Герман был в трусах и майке — и с горячим металлом встретилась его голая кожа. Боль была довольно резкой, он даже не успел ничего понять и не вскрикнул — отдернул ногу, с недоумением посмотрел на коричневый отпечаток, да еще и пальцем провел по обожженному месту. Кожа съехала удивительно легко, как с разваренной куриной ножки. Боль была уже не резкой, но постоянной и весьма неприятной — и только тогда он заплакал, хотя не так от самой боли, как от испуга. И, что удивительно, болело недолго.

След от ожога оставался, наверное, лет еще двадцать, а потом как-то незаметно пропал.

В тот момент Герман ничего не сообразил и вспомнил уже гораздо позже: за миг до того, как его бедная нога соприкоснулась с утюгом, что-то внутри у него завопило. Но он был мал и не понял, что этот вопль означал: «Берегись! Опасность!»

Впрочем, этот случай, скорее всего, стерся бы из памяти или же его надежно погребли бы под собой все новые и новые жизненные впечатления, но щедрая судьба приготовила для Германа следующий сюрприз. А уж приятный или неприятный — это как посмотреть.

В разгар зимних каникул, в пятом классе, Герман с соседскими пацанами лазил по крышам окрестных сараев. Гонялись друг за дружкой, кидались снежками — все это можно было делать и внизу, во дворе, но внизу не так интересно. Во все времена мальчишек непременно тянет на экстрим!

Тот сарай был здоровенный, кирпичный, двухэтажный, падать оттуда было высоко. Может, и не убьешься, но ноги сломаешь наверняка. А то и позвоночник — если ангел-хранитель отлучится на перекур. И вновь, как и в случае с утюгом, сирена завыла внутри раньше, чем Герман поскользнулся на присыпанном снегом льду, намерзшем на идущей под уклон черепице. Занимайся он в те времена специально развитием реакции — непременно успел бы остановиться или упасть перед скользким местом, или отпрыгнуть в сторону наконец. Время-то для принятия решения было. Но не получилось. Сзади настигали мальчишки, он был последним из команды, кого еще не поймали и не доставили пленным к кону, и убегать нужно было, убегать…

В общем, спасло его, наверное, только то, что ангел-хранитель вернулся с перекура. Свободное падение Германа продолжалось только до ветвей растущей у сарая яблони. Дальше уже был не полет, а, скорее, спуск с препятствиями, сопровождаемый хрустом ломавшихся веток — до развилки, где Герман и застрял в целости и сохранности. Ну, разве что поцарапал лицо и слегка повредил запястье. А мог ведь и без глаза остаться…

Вот после этого и вспомнился ему утюг.

Кстати, вновь болело не очень сильно. И так бывало не раз. Но иногда случалось и наоборот. Ни с того ни с сего заболит нога или рука — а потом пройдет. До поры до времени Герман над этими странностями не задумывался.

Утюг… Крыша…

Герман был не настолько безрассудным, чтобы сознательно создавать для себя опасные ситуации, дабы проверить, закричит ли предупреждающе некто, живущий у него внутри. Не носиться же по крышам только ради этого, не перебегать же через рельсы под самым носом трамвая, не заплывать же на середину Волги, где туда-сюда гоняют моторки, мчатся глиссеры и «кометы», «метеоры» и водометы «Заря». Да и не собирался он ничего анализировать, ломать над этим голову — много было других, более интересных дел. И любовь была школьная, и занятия легкой атлетикой (отец еще в первом классе настоял), и велосипед, и бассейн…

А судьба, как положено, готовила третий случай. Обычно только с третьего раза человек окончательно начинает понимать, что «неспроста все это».

Вновь была зима, и вновь каникулы, и учился Герман уже в восьмом классе.

Городской сад, раскинувшийся вдоль Волги, был одним из самых привлекательных мест Калинина. Георгий, отец Германа, когда-то ходил туда качаться на качелях, и в цирк-шапито, где в начале своего пути клоуна выступал Юрий Никулин, и кататься на коньках, а попозже — на танцы, на «доски», как называли танцплощадку на местном жаргоне, потому что там был деревянный пол. Потом Георгий водил туда сына. А еще позже Герман стал ходить туда уже без отца, в одиночку, или, чаще всего, с друзьями.

Зимой в горсаду сооружали высоченную горку, и традиция эта тянулась с эпохи сталинской до эпохи новейшей. Как в старые, так и в новые времена сохранялась в горсаду и другая традиция, совсем иного свойства. Там всегда собирались оравы подростков из разных концов города — «заволжские», «каляевские», «затверецкие», «пролетарские», с хулиганского Зеленого проезда и не менее хулиганской «Горбатки» — и зачастую устраивали потасовки. Иногда — с кастетами и ножами. Излюбленным местом для этих разборок были «доски» и, как ни странно, безобидная горка. Днем там каталась, в основном, малышня, а вечерами… А вечерами толпились возле нее ребятки постарше, кое-кто с сигаретами, кое-кто напившись «гнилушки». «Короли» улиц, кварталов и микрорайонов вместе со свитой лезли на горку с матом, хохотом и свистом, стараясь всех растолкать, а потом с улюлюканьем скользили вниз по ледяной дорожке, и уже внизу, уносясь метров на тридцать от горки, стремились сбить как можно больше окружающих ногами и руками. Нередко наверху, на обрамленной перилами площадке, вспыхивали драки, и летели на снег оторванные пуговицы и кровавые плевки.

В одну из таких заварушек как-то раз угодил и Герман с приятелями. Мелькали вокруг кулаки, висел в морозном воздухе мат-перемат, визжали подруги «королей» — и, перекрывая этот визг, взвыла у него внутри все та же сирена. На этот раз Герман успел среагировать. Отскочил, сбив кого-то с ног, и увидел, как блеснуло в свете фонаря лезвие ножа. Удар достался другому. Раздался сдавленный крик, все посыпались с горки, и Герман тоже бросился к ледовому спуску и в куче тел понесся вниз.

«Зарезали! Кулю зарезали!» — завопили на горке — и вдруг стало необычайно тихо.

Все кинулись врассыпную, и Герман тоже решил уносить ноги, потому что вот-вот должна была появиться милиция. А легавые при подобных инцидентах в горсаду хватали всех подряд, без разбору, били нещадно — и ночь в камере райотдела была обеспечена.

Потом оказалось, что Куля, «король Володарки», остался жив. И даже через год-другой еще успел отсидеть срок за драку, прежде чем его, пьяного в дымину, все-таки насмерть пырнули ножом в зарослях у Тьмаки.

Но это было потом. А тогда, вернувшись домой, Герман долго не мог уснуть.

До него наконец дошло: он — особенный. У него есть некий дар.

Он еще не знал, что ему делать с этим своим даром, какую выгоду из него можно извлечь — и никому о нем не говорил: ни друзьям, ни маме. Дар пока был сродни красивой безделушке, которую не знаешь для чего приспособить.

Да, он не знал, но усиленно напрягал извилины, катал все свои мозговые шарики и ролики — и весной приступил к тренировкам. Не дожидаясь, когда гора соизволит явиться, Магомет сам пошел к ней.

Полигонов для таких тренировок было в городе предостаточно. Герман выбрал Волгу. Мартовский лед был хрупок, народ уже не отваживался ходить через реку напрямик, чтобы не делать крюк до моста, и даже бесшабашные рыбаки смотали свои зимние удочки. Зато оставили после себя множество лунок, еле затянутых весенним ледком и припорошенных весенним же снежком. Бродить в такое время по волжскому льду — все равно что гулять по минному полю. Правда, мина все-таки оставляла возможность выжить — даже если лишишься ног. А вот если провалится под тобой лед — надежды на спасение практически нет. Самому не выбраться, в холоднющей воде долго не продержаться, а на помощь никто не придет — кому захочется идти на дно вместе с тобой? Да и кто увидит темным вечером угодившего в воду человека?

Герман знал, чем может кончиться его затея, но отступать от задуманного не собирался. Возможно, это и был его шанс, возможно, именно там, на подтаявшем льду, ему и предстояло лицом к лицу столкнуться с Кайросом — ведь не только по Древней Греции носился этот юный бог.

Впрочем, Герман не намеревался делать все с бухты-барахты, пороть горячку и соваться в воду, не зная брода. Он был хладнокровным и расчетливым парнем, уже успевшим уяснить для себя, что такое разумная осторожность.

Начинал он свои тренировки чуть ли не у самого берега и всегда имел при себе шест, который хранил под старой лодкой на берегу. Цель тренировок была ему ясна: он хотел окончательно убедиться в безупречности «внутренней сирены» и научиться как можно быстрее реагировать на опасность.

Постороннему взгляду открылась бы такая картина: темное небо вверху, пустое серое ледяное пространство внизу, обрамленное прерывистыми цепочками фонарей, горящих на набережных правого и левого берега. Освещенные окна домов. Движение огней на далеком мосту — трамваи, грузовики, легковушки. И бродит в полумраке по льду какая-то фигура в спортивном костюме, с длинной палкой в руке, забираясь все дальше от берега по ненадежному размякшему покрову, то ускоряя шаг, то резко останавливаясь и пятясь или выписывая непонятные зигзаги, как при слаломе.

За неделю Герман научился справляться со страхом, понял, что сирене можно безоговорочно доверять, и приобрел навыки быстрого реагирования. Он уже не просто ходил, а бегал до середины Волги, безошибочно огибая невидимые лунки и те места, где лед был слишком тонок и не выдержал бы его веса. Не семь потов с него сходило, а сто семьдесят семь, и домой он возвращался совершенно обессиленный. Мама же была уверена, что сын по вечерам бегает вокруг квартала, готовясь к районной спартакиаде школьников, — так сказал ей Герман.

За эти дни он сумел также развить в себе способность переходить в состояние сверхготовности, когда внутреннему взору одновременно открываются все опасные места — и близкие, и довольно далекие, — и тело само, словно без участия сознания, не только выбирает оптимальное направление движения, но и начинает двигаться, не дожидаясь команды мозга.

В глубине души Герман понимал, что невозможно было добиться такого эффекта за каких-то семь дней — слишком уж малый срок. Но, с другой стороны, именно это свидетельствовало: он — именно особенный. Этакий сверхчеловек, пусть и в первом приближении.