Зона бабочки

Зимин продолжал молчать, вслушиваясь в себя.

«Правильно сделал, — сказали внутри. — Очень правильно».

Осипов чуть подался к нему:

— Если вы все-таки преодолеете свою… э-э… мнительность, Дмитрий Алексеевич, и измените решение, сообщите нам об этом, пожалуйста. Если вас не затруднит.

— Сообщу, — охотно пообещал Зимин. — Обязательно сообщу. Если дадите ваш телефон.

— Да, сейчас.

Осипов дотронулся до плеча черноволосого:

— Напиши на бумажке.

Они явно не ожидали, что получат отказ. Собственно, Зимин и сам не ожидал.

Черноволосый открыл «бардачок» и достал ручку и календарик с маками. Написал несколько цифр и молча протянул «визитку» Осипову. Тот взглянул на нее и передал Зимину.

— Вот. Это дежурный. Просто назовете себя, а мы потом с вами свяжемся.

— Понял, — сказал Зимин.

— Ну, тогда все, Дмитрий Алексеевич. До свидания.

Осипов прощально приподнял руку, а его коллега повернулся и обозначил кивок.

— До свидания, — ответно кивнул Зимин.

Он выбрался из машины, но тут же повернулся. Черноволосый закуривал, а Осипов задумчиво смотрел на то место, где только что сидел Дмитрий.

— Мне об этой беседе помалкивать? — спросил Зимин.

Осипов пожал плечами:

— Да, собственно, как хотите, Дмитрий Алексеевич. Можете рассказать соседям. Мол, общались с экипажем НЛО, они вам память заблокировали, а сотрудники ФСБ хотели разблокировать, но вы не дались. И сама «летающая тарелка» это вовсе не «тарелка», а штучки Коллективного Разума Земли. Про Коллективный Разум тоже можно. О нем же в Интернете и так пишут. Рассказывайте на здоровье…

— Понял, — повторил Зимин и пошел к своему подъезду.

Кому и о чем тут рассказывать? Чтобы смотрели, как на ненормального?

У двери подъезда он оглянулся. Иномарка продолжала стоять под липой, и из салона выползал сигаретный дым.

Вернувшись в собственную квартиру, Зимин первым делом вышел на балкон и закурил. Под липой было уже пусто, словно и не существовало в природе никаких эфэсбэшников, и беседа с ними ему просто пригрезилась.

Потом он сел работать, но мыслями постоянно возвращался к той поистине невероятной информации, которую ему преподнесли с утра пораньше.

Коллективный Разум Земли…

От такого можно было охренеть всерьез и надолго. Просто жуть брала…

Было бы лучше, если бы он имел дело всего лишь с очередным текстом, который ему по ошибке дали для перевода, хотя в переводе текст не нуждался.

И еще он подумал:

«Они говорят, что могут видеть изменения в файле-человеке. А могут ли они эти изменения воспроизводить?…»

19

Гридин затруднился бы сказать, когда, в какой миг вновь начал воспринимать окружающее. Не только вся прежняя жизнь, но и недавние вроде блуждания по зоне представлялись чем-то далеким, давним, происходившим еще в те времена, когда населяли планету лемурийцы или гиперборейцы. А еще казалось ему, что сидит он тут уже целую вечность. Тут, на троллейбусной остановке, у края безлюдного тротуара.

Остановка была самой обыкновенной, сработанной в стиле непритязательного модерна, столь характерного для постсоветских обществ. Состояла она из бетонной скамьи — чтобы заднице было не жарко, дугообразный ее навес был прозрачным, чтобы солнце светило беспрепятственно, и нагревающаяся голова уравновешивала холод, проникающий от бетона в ягодицы. Ну, и боковушки у нее, естественно, отсутствовали, чтобы обдувало, значит, ветерком, а при порывах ветерка еще и обливало дождичком. Одним словом, сооружение было очень комфортабельным. Гридин сидел без пистолета, с одними только бесполезными патронами в кармане, и ощущение у него было такое, что вот только сейчас он помнил о чем-то важном — и бесповоротно забыл.

Мимо остановки тянулась вправо и влево широкая улица, которую, наверное, можно было назвать и проспектом. На противоположной от остановки стороне стояли за зелеными деревьями однообразные пятиэтажки из красноватого кирпича, очень смахивающие на неподвластные времени «хрущевки», и аляповатые разнокалиберные павильончики с железными щитами на окнах и без каких-либо опознавательных знаков. Впрочем, и без опознавательных знаков было ясно, что там ремонтируют часы, меняют стоптанные каблуки, изготовляют ключи в присутствии заказчика и даже, возможно, наливают из-под прилавка что-нибудь забористое, позволяющее аборигенам с утра «встать на нейтрал», а потом, после двух-трех повторов, вновь погрузиться в мир собственных иллюзий.

«Уж не с перепоя ли мне зона привиделась?» — вяло подумал Герман, цепляясь за эту соломинку.

И сразу же выпустил ее из пальцев: не было у него никогда перепоев, и вообще, не могло тут дело быть в заурядных перепоях.

По тротуару, в отличие от той стороны, где сидел Гридин, брели редкие прохожие, которых, скорее всего, на самом деле и вовсе не существовало. Никакого транспорта не наблюдалось. Серое асфальтовое полотно возникало вдали, и так же, вдали, только с противоположной стороны, и исчезало, расстилаясь под фонарями и светофорами.

А за спиной Гридина, параллельно дороге, тянулась высокая ограда парка с частыми железными прутьями. Был ли это парк, в котором он уже побывал, или какой-то другой — Герман не знал. Во всяком случае, деревья были похожими: березы, клены и липы.

Осмотревшись, Герман решил подумать о своих дальнейших действиях — и тут обнаружил, что сидит на бетонной скамье уже не в одиночестве. За то время, пока он разглядывал ограду парка, на дальнем конце скамейки образовалась женская фигура. Женщина то ли слетела с неба, то ли выбралась из-под асфальта, то ли возникла из воздуха — иначе Герман заметил бы, как она приближается к остановке. Это был очередной фантом, и явно не случайный, — потому что женщина повернулась и посмотрела на него. Именно на него, Гридина, а не сквозь него.

Женщина была довольно молодой — Герман не дал бы ей больше тридцати (хотя с определением женского возраста очень легко можно ошибиться), у нее было бледное правильное лицо с большими темными глазами, аккуратными черными бровями, изящным носом и четко очерченными розоватыми губами, в которых так и виделась тонкая длинная сигарета. Черные, с блеском, волосы, симметрично разделенные пробором, стекали на плечи, и Герману сразу пришло на ум вычурное слово «ниспадали». Женщина очень походила на гоголевскую панночку из старого советского фильма, прицепившуюся к несчастному Хоме Бруту, только одета была иначе. Черное платье едва уловимо переливалось багровыми оттенками неба. Стоячий воротник наглухо закрывал шею, рукава доходили до запястий… но из-под подола виднелись неожиданно босые ступни, разрушая демоническую цельность образа. Платье так плотно облегало стройное тело, что казалось не одеждой, а кожей, и было тяжелым на вид. От женщины исходила какая-то почти физически ощутимая мрачная сила, ее глаза затягивали в себя, словно космические черные дыры. Гридин почувствовал нечто похожее на головокружение.

Подобный взгляд был у цыганки… давно, лет десять назад, а то и больше… Душной южной ночью, у костра, под огромной луной. Подобный взгляд временами был и у шамана, выходца из сибирской глубинки. Взгляд Вия, которому наконец-то подняли веки — и две черные пули уставились на Хому. Черные дыры, высасывающие жизнь.

Герман знал, как можно защититься от этих черных пуль. Но применить это свое умение не успел, потому что черная женщина опустила глаза.

— Стоит ли так суетиться? — задумчиво спросила она неожиданно низким грудным голосом, похожим на звук далекого колокола. — Стоит ли тратить время на бренное, на совершенно ненужные поиски, Герман?

Гридин насторожился. Наверное, надо было бы встать и уйти, следуя за внутренней путеводной нитью, но было в черной женщине что-то очень притягательное. Ее хотелось слушать.

И откуда она знала, как его зовут?

Женщина выпрямила спину и обхватила себя руками, словно ей вдруг стало холодно. И вновь стала ронять колокольные слова, глядя прямо перед собой. От этого взгляда задрожали и осыпались листья на другой стороне проспекта. Во всяком случае, так показалось Герману.

Катились во все стороны звуки далекого колокола…

— Подумай о собственной душе, Герман. Она очень древняя, твоя душа, она многое пережила, и стоит ли утомлять ее, гоняясь за призраком? Твоя душа, твоя Психея — это дуновение, это гонимая ветром птица, что скитается от воплощения к воплощению, от жизни к жизни. То ползет она по земле червяком, то возносится к небесам бабочкой. Бабочкой, Герман!

Гридин внутренне вздрогнул и всмотрелся в профиль черной женщины. Нет, она совсем не походила на девчушку Иру.

— Она становится пленницей плоти, — продолжала вещать незнакомка, — но сама она не от плоти. Сдавленная плотью Психея все-таки развивается и чувствует, как в ней загорается мерцающий свет, она тянется к небу. К небу, Герман, а не к земной суете. Ты должен готовить свою Психею к небесной жизни, ибо только там она полностью обретает себя и достигает счастья. Там, в долинах эфирного света, она является в своем истинном виде. Она купается в сокровенном свете, он исходит из нее и возвращается к ней, этот свет блаженства… Это — Мировая Душа, и здесь чувствуется присутствие Бога. И когда Психея окончательно победит материю, когда разовьет все свои духовные способности и найдет в себе самой начало и конец всего, тогда, достигнув совершенства и не нуждаясь больше в воплощениях, она окончательно сольется с божественным Разумом. Искать надо не вне себя, Герман, а внутри себя…

Слова струились, слова текли, похожие на чудесных серебристых рыб, плывущих в края сплошного блаженства, слова завораживали. Они были ему знакомы — из книг, от них веяло покоем и уютом, и совершенно не хотелось им сопротивляться. Уже не один колокол, а множество колоколов звучали со всех сторон и звали, влекли за собой, и нужно было полностью отдаться этому волшебному перезвону — и воспарить, забыв обо всех заботах и тревогах, обо всем мирском, преходящем, мелком…

— Душа, став чистым духом, охватывает и постигает всю Вселенную. Человек с такой душой отражает во всем своем существе неизреченный свет, которым Бог наполняет бесконечность… Видимые миры изменяются и проходят, но невидимый мир, что служит их началом и их концом — бессмертен. Психея божественна, Герман. Почувствуй ее, прислушайся к ней…

Гридину казалось, что вот-вот раздвинутся все горизонты, и хлынет отовсюду свет иного.

Однако он знал, что он — земной человек. Обученный. И будь его Психея хоть трижды божественной, она должна подчиняться приказам мозга. И не устремляться в данный момент к божественному Разуму, а сосредоточиться на выполнении задачи. Черная женщина была хороша, и речь ее была хороша, но… Порой так не хочется утром вставать и делать зарядку, и совершать пробежку, но — надо.

И хоть и парила часть его существа где-то в зазвездных сферах, в окрестностях Божьей обители, другая часть продолжала наблюдать за окружающим. Или за тем, что казалось окружающим.

Сквозь потоки серебристых рыб, сквозь хрустальный звон колоколов, вещающих об ином, Герман увидел, как на той стороне улицы, наискосок от него, выскочила из-за угла пятиэтажки девчонка со странным знаком на руке. Знаком Психеи? Она размахивала на бегу родным гридинским «глоком», но не стреляла и явно держала курс к троллейбусной остановке. Черная женщина, кажется, не замечала ее и продолжала говорить, но серебристые рыбы теперь плыли не сквозь, а мимо Германа, уже потускневшие, уже теряющие силы.

Он встал и шагнул вперед, на проезжую часть проспекта. Он видел то, чего не видела Ира, но от чего, вероятно, она и убегала. Пятиэтажка позади нее таяла, как снег под жарким солнцем. И деревья тоже таяли, и трава, и асфальт. Словно гнались за ней по пятам лангольеры плодовитого, как крольчиха Стивена Кинга, сантиметр за сантиметром, метр за метром пожирая реальность.

Если это была реальность.

— Психея… Герман… Излучение истины и красоты… Духовное состояние восьмой сферы… — доносилось со скамейки.

— Стреляй! — крикнул Герман, делая еще один шаг вперед.

Но Ира стрелять не стала. Поднырнув под ограждение, она выбежала на проезжую часть и чисто женским неловким движением бросила пистолет в сторону Гридина, как девчонки бросают мячик на уроках физкультуры. «Глок» упал на асфальт, скользнул по нему, как по льду, и оказался у ног мигом подлетевшего Гридина.

— Не слушайте ее! — выпалила, подбегая, Ира. — Она шизанутая! Давайте, бежим отсюда, я знаю, где можно пересидеть. А то сейчас накроет!

— А почему не стрельнуть? — осведомился Гридин, уже подобрав пистолет.

— Стреляла… Бесполезно! — Девушка схватила его за руку и, оглянувшись на невидимых лангольеров, попыталась потащить за собой. — Но вы попробуйте на всякий случай. Может, у вас и получится, это же ваш пистолет.

— Так, без паники, Ирина, — ровным голосом сказал Герман и освободил руку. — Убежать всегда успеем.

Он оглянулся на скамейку. Черная женщина уже не сидела, а стояла. Губы ее продолжали шевелиться, лицо было застывшим, а темные глаза так пронзительно смотрели на него, что Герману стало немного не по себе. Это был взгляд панночки, увидевшей наконец Хому Брута.

«Ну точно — черные пули, — подумал он. — Вий, понимаешь, переодетый…»

У него не поднялась бы рука стрелять в нее. Если, конечно, речь бы не шла о спасении собственной жизни.

Он повернул голову в ту сторону, откуда примчалась девушка, и обнаружил, что исчезло уже метров двадцать газона с прилегавшим к нему дорожным ограждением, и невидимки вгрызаются в асфальт проезжей части, превращая его в ничто. Ничто со скоростью бегущего трусцой человека подбиралось к ногам Гридина и девушки.

— Самое время, — сказал Герман молча наблюдающей за ним Ире и открыл огонь веером, после каждого выстрела чуть меняя прицел.

Граница между пустотой и асфальтом застыла на месте, а потом мир треснул и раскололся. Точнее, расплескался. Словно в воду, где отражалась городская улица, бросили камень, а потом еще один, и еще… Подернулись рябью и закачались уцелевшие пятиэтажки, вверх-вниз запрыгали павильончики, заколыхались кусты, сместились и развалились стволы деревьев, и багровое небо усеяли черные кляксы, будто брызнули туда тушью. Асфальт под ногами у Гридина заходил ходуном, и Герман уже приготовился падать в эти волны, но тут же понял, что они иллюзорны.

«Скопище симулякров[23]», — подумал он, опустив пистолет. И увидел, что пустота вновь поползла к нему, а окружающее обрело свой первозданный непоколебимый вид.

— Нужно переждать, — повторила Ира. — Видите, не помогает. Тут недалеко.

— Ты так считаешь? — с сомнением спросил Герман. — Может, просто постоять на месте?

— Я не считаю, я знаю! Останетесь стоять — и он вас вышвырнет. Да так, что и дорогу обратно не найдете. — Ира взглянула ему за спину, и глаза ее расширились. — Сзади!

Гридин крутанулся на месте, вновь вскидывая «глок». На остановке было пусто, и неслась оттуда к ним со скоростью истребителя огромная черная ворона.

На этот раз думать о симулякрах он не стал, а просто привычно вскинул пистолет и нажал на спусковой крючок. Хотя сирена и помалкивала.

— Психея!.. — хриплым колоколом каркнула птица, прежде чем вознестись к небу и слиться с одной из медленно съеживающихся черных клякс.

Полоса пустоты была уже совсем рядом, и можно было представить, как неслышно работают невидимые зубы.

— Давай, Вергилий, веди, — сказал Герман.

Ира тут же сорвалась с места, как на стометровке. Она наискось пересекла проспект, вернувшись на ту же его сторону, откуда появилась, только гораздо правее. Оглянулась, увидела, что Гридин не очень спешит, и, остановившись у ограждения, нетерпеливо махнула рукой:

— Быстрее, Герман! А то засекут!

Услышав это, Гридин тоже вообразил себя рысаком и с разбега перемахнул через красно-желтую ограду. На ходу обернувшись и убедившись в том, что невидимки не успевают за ними, он вслед за девушкой обогнул угол дома. И успел скользнуть взглядом по объявлениям на стене. К знакам они, кажется, никакого отношения не имели: «сдаю комнату…», «срочно меняю…», «отдам двух котят, красивые, девочки…»

Они пробежали через двор с крышками погребов вокруг сиротской детской площадки и двумя-тремя лавочками у подъездов, и девушка наконец перешла на шаг. Вероятно, она точно знала, что делает, поскольку без раздумий прошагала к крыльцу очередной пятиэтажки и открыла дверь.

— Сюда.

Герман, оглянувшись еще раз, вошел следом за ней.

Подъезд был самым обыкновенным, с почтовыми ящиками, обитыми дерматином дверями квартир и исцарапанными бело-синими стенами, с тут и там отвалившейся штукатуркой. Ира поднялась на площадку между первым и вторым этажом, посмотрела в окно и села на лестницу, лицом к пыльному стеклу, где в комках паутины покоились мумии мух. Приглашающе похлопала ладонью по ступеньке, и Герман устроился рядом, с пистолетом в руке.

Тишина в подъезде была подобна той, что царила на улице, и двор за окном выглядел так, словно там уже давно не ступала ничья нога. Да и в окнах дома напротив, равно как и на балконах, не замечалось никакого движения.

— Надо немного посидеть, — сказала Ира. — А потом можно будет дальше.

Гридин свесил руки с коленей и покосился на нее:

— Ты сказала, что если я буду торчать на месте, он меня вышвырнет. А «он» — это кто?

Ира зачем-то потерла пальцем джинсы и произнесла с самым невинным видом:

— Я разве такое говорила? Не помню.

Герман вздохнул и сдержанно сказал:

— Допустим, у тебя проблемы с памятью. Бывает. Я и сам не могу избавиться от ощущения, что забыл о чем-то. И не о пустяках, а о чем-то поважнее. Допустим, ты не помнишь собственные слова. Но я — помню. Ты сказала: «Останетесь стоять на месте — он вас вышвырнет». Раньше ты ссылалась на то, что объяснять некогда, нужно спешить. Сейчас у нас, как я понимаю, небольшая передышка. Спешить пока не получается. Поэтому вопрос тот же: кто такой «он», который вышвыривает? Местный Гудвин? Знаешь, кто такой Гудвин? Он здесь вышибалой подрабатывает?

Ира подняла на него глаза:

— Не нужно со мной так разговаривать, Герман. Я знаю, кто такой Гудвин. Вы не понимаете…

— Да, не понимаю! — прервал ее Гридин. — Я ни черта здесь не понимаю. Бродят какие-то призраки… Но ты ведь не призрак?

Он дотронулся до ее руки. Ира чуть отодвинулась от него к облупленной стене.

— Извини, — слегка смутился Герман.

Мало ли что могла подумать эта девчонка… Дядька лапать лезет…