Операция «Купюра»

– Она – шатенка с зелёными глазами, – возразил Минц. – Здесь слишком тёмный снимок получился. А раньше она золотистой блондинкой была, в детском садике и в школе. Тогда я в неё и влюбился, а теперь для меня уже не имеет значения цвет волос.

В этот момент они въехали на Театральную площадь, и захватывающий разговор прервался. У входа в Консерваторию толпились молодые музыканты, которым сегодня предстояло выступать, и с ними родители, прочие родственники, дружки и подружки. Автомобилей нагнали столько, что Грачёв еле нашёл место для парковки. Сашка, конечно, слинял – якобы искать Дарьюшку; и потому пришлось опять корячиться в одиночку. Между прочим, Грачёв отметил, что среди машин много иномарок, в основном «Тойоты» и «Вольво», и настроение испортилось. Его «Жигули», когда-то предмет всеобщей зависти, теперь выглядели поношенными и устаревшими.

Всеволод, как всегда, снял «дворники» и зеркало, запер дверцы и направился к подъезду. Дашку он пока не видел, Минц тоже пропал. К тому же в снежно-соляной каше у поребрика намокли, а потом протекли ботинки; кроме того, они тотчас же покрылись белыми разводами. Эх, надо было маму Лару захватить, так она сама отказалась. Знала, что им с Сашкой нужно поговорить, и не захотела стеснять. Святая женщина – чувствует себя виноватой перед всеми. Хотя, на самом деле, очень многие виноваты перед ней…

– Дарьюшка там, у гардероба. Идём скорее! – Минц выбрался из толпы и схватил Грачёва за рукав. Протискиваясь между исполнителями и слушателями, они заскользили по обледеневшему тротуару. – Кстати, а что ты делал ночью, если не развлекался с Лилей?

Всеволод посмотрел на него удивлённо, словно не сразу понял вопрос.

– Об отце думал. Всю ночь он перед глазами стоял – как живой…

Они свалили свои дублёнки за барьер гардероба. Две юркие старушки в синих халатах едва успевали забирать одежду и выдавать номерки.

– Да, я понимаю. – Минц моментально стал серьёзным, даже торжественно-скорбным. – О нём можно думать бесконечно. Я тоже часто Михаила Ивановича вспоминаю – а всё кажется, что мало. Мы с Дарьюшкой хотели сегодняшнее её выступление посвятить памяти вашего отца, объявить со сцены – нам не разрешили. Говорят, что здесь не должно быть ничего личного. Да и вообще – не ко двору сейчас советские патриоты…

– Я не удивлён. – Грачёв ещё раз поискал глазами сестру, потом посмотрел на свои ботинки. – Пойдём, приведём себя в порядок, а то скоро уже в зал позовут.

Всеволод тайком усмехался, вспоминая, что кобелиться Сашка приучился именно в те годы, хотя склонность к этому, конечно же, имел от рождения. После конфликта со своим начальством Минц ушёл из прокуратуры, стал подрабатывать репетиторством и настройкой музыкальных инструментов. Но свободного времени всё равно оставалось много, молодая энергия била через край, и нужно было куда-то исчезать по ночам. Тогда была ещё жива Сашкина мать, которая компостировала ему мозги каждый вечер.

Вот Всеволод и познакомил бывшего своего сокурсника с отцом, потому что сам никогда не смог бы участвовать в аморальных авантюрах. Кстати, Михаил Иванович тоже не хотел, чтобы сын видел его пьяным, полуодетым, небритым – для родительского авторитета это было убийственно. А Саша моментально согласился возить знаменитого опера по женщинам во время его загулов. Платил отец ему натурой, то есть девочками, и Сашка был счастлив вдвойне.

Мишка Ружецкий откуда-то узнал о тех приключениях – разумеется, не от брата. Наверное, во времена травли Грачёва кто-то рассказал ему про непотребное поведение «Сириуса», и про то, что именно Минца называли тогда «верный Санчо». Скорее всего, с тех пор брат и возненавидел Александра Львовича. Говорил Всеволоду, что нормальный человек, как бы ни было пакостно на душе, такими вещами заниматься не станет. Пусть Минц и за справедливость стоял, почему и работы лишился, но всё равно – западло.

– Сева! Саша! Ну что же вы, я чуть не ушла! – Дарья бежала им навстречу, цокая каблуками-шпильками по скользкому плиточному полу.

Чёрное кисейное платье раздувалось колоколом, осиная талия была перехвачена серебряным поясом. Раскосые глаза, будто бы подведённые углём брови, сочные вишнёвые губы ярко выделялись на смугло-бледном лице. Локоны цвета воронова крыла рассыпались по плечам, и на еле заметной груди звенели старинные украшения. Именно на Крыхман Чесебиеву была разительно похожа Дарья, потому бабушка и отдала ей свои ожерелья и серьги. Их внучка сегодня надела в первый раз и очень боялась, что хоть одна монетка отвалится и потеряется – ведь украшениям этим было уже очень много лет.

Дашке было тринадцать, когда бабушка дрожащими от слабости руками отдала ей кованую шкатулку, наказав беречь её в память о своих славных предках. И вскоре после этого Крыхман умерла – осенью восемьдесят седьмого, не пережив гибели любимого своего сына. В конце октября, как раз в день рождения внучки, её похоронили в Сочи.

А вот у деда Ивана не осталось даже могилы – нигде, на всей земле. Во время обороны Киева в сорок первом он погиб от прямого попадания вражеского снаряда, о чём много лет спустя рассказал присутствовавший при этом однополчанин. Но Иван Грачёв так и считался пропавшим без вести, к тому же был в солдатском чине, и ни копейки за него вдове не заплатили…

Сашка с Дарьей тут же взялись под ручку, начали взахлёб болтать о каких-то знакомых из Консерватории. Грачёв, глядя на них со стороны, подумал, что Дашка куда больше похожа на Минца, чем на него. У них были очень похожие голоса, и одинаковая манера говорить – страстно, с придыханием, словно бы вполголоса. И глаза у них горели при этом, как у кошек – видимо, от какого-то особого, неведомого Всеволоду чувства любви к музыке.

– Ты обрати внимание на то место, где… – увлечённо наставлял Дарью Минц. Дальше Всеволод не расслышал. Он ещё раз осмотрел свои ботинки и поспешил пройти на место, чтобы там, пока концерт ещё не начался, отполировать обувь кусочком ветоши.

Грачёв устроился в откидном кресле, немного повозился с ботинками, вытер пальцы салфеткой. И тут же, взглянув на часы, забеспокоился – ведь уже, считай, двенадцать. Наверное, скоро появятся первые результаты проверки фотороботов по картотекам, надо будет думать, что делать дальше. А он тут торчит, не понятно для чего, ведь всё равно толку никакого. Вот Сашка – это да, у него две страсти в жизни – женщины и музыка. Если он только видит пианино или рояль, сразу же выпадает из привычной жизни.

Они с Дашкой, помнится, часами разбирали музыкальные произведения. Обсасывали каждую деталь. Форте-пьяно, крещендо-диминуэндо, диез-бекар… Счастливые люди, думал Всеволод, почёсывая мизинцем бровь. Конечно, у Дарьи это от мамы Лары, а у Сашки, видимо, от отца. Грачёв Льва Бернардовича видел пару раз, правда, уже давно, в свои университетские годы. И, честно говоря, никак не мог понять, что их свело с Кирой Ивановной, музыкальные вкусы которой не поднимались выше уровня хора имени Пятницкого. Наверное, Льву Бернардовичу хотелось жить в Ленинграде – это ясно. И, в его случае, переезд спас ему жизнь, потому что всю остальную семью в Минске уничтожили фашисты.

– Ты только спокойнее, Дарьюшка! – продолжать напутствовать сестру Сашка, прогуливаясь с ней вдоль сцены. Несмотря на то, что оба были очень худыми, паркетный пол громко скрипел под их ногами. – Ты забудь, что здесь много народу. Играй так, будто ты одна. Для себя, понимаешь? Это мне много раз помогало…

В зале пахло, как всегда в таких местах, туалетом, пылью, духами и апельсинами. Всеволод с каждой минутой скучнел, раздражался и не понимал, что его привело сюда. Скорее всего, он хотел сделать приятное маме Ларе, заменить отца, который, наверное, присутствовал бы здесь сегодня.

Но сейчас ему отчаянно захотелось сбежать отсюда, скатиться по лестнице, схватить в гардеробе свою дублёнку и укатить на Литейный. Хоть бы Дашка скорее отыграла, а там можно договориться с Минцем, чтобы он их с мамой Ларой отвёз на такси домой. А уж он-то тем временем займётся делом, которые уже занимало все мысли и чувства…

Мечта Грачёва сбылась, и Дарья первой под аплодисменты вышла на сцену. Там, наверху и в отдалении, она показалась брату очень взрослой и какой-то чужой. Тем временем запыхавшаяся мама Лара пробралась к ним, силе на свободное место и замерла. Она была в очень красивом, чёрном бархатном платье, с жемчужным ожерельем на груди, В ушах у неё белели такие же клипсы, на пальце светилось кольцо, тоже с большой жемчужиной.

Зазвучала первая баллада Шопена, миллион раз исполнявшаяся на Кировском за стеной. Вокруг стало так тихо, что, казалось, слышался шорох падающего снега. В зале ярко горели люстры, и почему-то было очень празднично, торжественно. Нет, похоже, Дашка пианистка неплохая – во всяком случае, собравшимся нравится. Вон и Сашка улыбается, почти в нирвану выпал, да и мама Лара почти плачет. И не только она – какие-то старушки в шёлковых платьях и в длинных шалях, вроде бы, даже с лорнетами, прослезились и полезли за платочками. Скорее всего, несмотря на запрет, Дашка всё-таки мысленно посвятила свой номер отцу, и потому была неотразима.

Потом были бурные аплодисменты, цветы, восторженные восклицания собравшихся. Минц подошёл к краю сцены, и когда Дарья присела, чтобы взять букет, поцеловал ей руку. К сестре со всех сторон тянулись цветы, каллы и гвоздики, а мама Лара только промокала глаза и горячо благодарила слушателей.

Всеволод подошёл к краю сцены, и Дарья от полноты чувств спрыгнула прямо в его объятия. Он закружил виновницу торжества и даже подкинул её на руках, чмокнул в щёку.

– Браво! Молодец! Даже не ожидал…

Сестра вдруг вырвалась от него, покраснела, стрелой бросилась за кулисы, словно в его братском поцелуе было что-то порочное. Всеволод ободряюще улыбнулся маме Ларе, а потом крепко взял Минца под локоть.

– Ты оставайся тут с ними, а я побежал. Сердцем чую, что есть новости, и глупо терять время. Как и собирался, сейчас еду на Литейный, а ты позаботься о моих женщинах. Вызови сюда такси, а потом с шиком доставь их к подъезду. Маме Ларе всё объясни, скажи, что мне позарез уехать нужно. Думаю, она поймёт.

– Ладно. Удачи тебе! – Сашка ещё не пришёл в себя после волнений и триумфа. – Эх, мне бы такую сестрёнку! Я бы пылинки с неё сдувал…

– А то у тебя плохая! – опять рассердился Грачёв. – Только что из рожка тебя не кормит. Уж чья бы корова мычала!..

И Грачёв, пожав Минцу руку, вышел из зала, невероятно счастливый и добрый. Каждому свое, и пусть Сашка с мамой Ларой здесь балдеют. А ему нужно другим заниматься, куда более важным и нужным. Вот ведь чудо – какие разные люди на свете живут, общаются между собой, даже дружат. Но, как ни крути, его, Всеволода, сейчас будто из тюрьмы выпустили. И воздух свободы на Театральной площади вместе с ветром и снегом закружил его, потащил к машине, остудил и успокоил. Отбыв повинность, он мог теперь ехать, куда хотел – такое чувство всегда было в детстве, после уроков, особенно когда он получал хорошие отметки…

Глава 3

Грачёв наслаждался одиночеством в салоне своих «Жигулей» и думал, что в Консерватории предостаточно поганой публики. Гонора у всех выше крыши, а сами ведь ничего собой не представляют. Просто крутятся в известном, прославленном заведении и считают себя вправе говорить глупости и пошлости.

Например, та же Милка Вишневская – тоже, знаток! Подошла к Дарье ещё до начала концерта и начала обсуждать преподавателей, даже композиторов.

– И как могла Легостаева выпустить Таньку с Петей?!

А Петя, на минуточку – это Чайковский! Дурной тон, видите ли, произведения гения исполнять в Консерватории. Сами они тут все за золочёные ложки оказались. У чьих родителей толще карман, тем и зелёная улица.

Дашка, умница, отбрила:

– Разве ты лучше Петра Ильича написать можешь? А нет, так и не критикуй! Нос не дорос…

Да уж, кто за ложечки поступает, а кто – ещё хлеще! Сашка Минц рассказывал, что ему профессор-педик предлагал сожительство. Тогда, мол, мальчик гарантированно получит диплом за училище. Называется, храм искусства…

Пока ходили с Ларисой и Дарьей в фойе, сестра потихонечку комментировала: «Вон тот – гомик, а эти – лесбиянки. Вон, видишь, под руки ведут эпилептика! А вон там, у дверей на лестницу, стоит шизофреник…» Вот так, дорогие граждане, и эти люди несут нам свет искусства! На их фоне Федя Гаврилов, царствие ему небесное, выглядит самым непорочным. А ведь многие люди думают, что в театре и в оркестре идеальные люди играют – что-то вроде ангелов. И благоговеют перед ними, не зная, как это на самом деле мразь.

Но когда Грачёв подъехал к «Большому Дому», раздражение улеглось. Снегопад утих, на тротуарах выросли высокие сугробы, тут же сделавшиеся серо-коричневыми. И от этого Литейный проспект выглядел сейчас очень неряшливо, потому что убирать его, особенно в субботу, никто не спешил.

В отделе Горбовского Всеволод застал только брата, который развалился в вертящемся кресле, а ноги устроил на соседнем стуле. В чёрном джемпере без ворота, серых «варёнках» и утеплённых импортных кроссовках, он выглядел совсем по-домашнему, и спокойно попивал из стакана крепкий чай. Приёмник на стене, как и всё время в последние дни, тараторил про обмен крупных купюр.

Приглядевшись с порога, Всеволод заметил, что брат изучает какие-то документы. Некоторые из них были, как и положено, отпечатаны на машинке, а другие представляли собой рукописные листочки разнообразных размеров. Похоже, Ружецкий даже не заметил, что уже не один в кабинете – он пытался вникнуть в смысл написанного на двойном тетрадном листе.

– Привет! – громко сказал Всеволод, проходя и усаживаясь за стол.

– Явился! – Мишка говорил, как всегда, недовольно, но руку стиснул крепко. – Где пропадал? Нарядный ты сегодня – как из ресторана…

– Из Консерватории. Наша сестрица там выступала с Шопеном. Было никак не отвертеться – её матери сгоряча пообещал.

– Ну-у! Небось, и Львович там отирался? А мы тем временем твоего Серёгу разыскали.

– Правда?! – Грачёв, хоть и предчувствовал это, всё равно очень удивился.

– Посмотри! – Михаил протянул ему фотографию. – Очень похож на Сергея Анатольевича Нечаева, шестьдесят второго года рождения, временно не работающего. Данные из «пятёрки» поступили – он там на днях отдыхал.

– Это Смольнинский район, как я понимаю, – определил Грачёв.

– Да, он самый. До того Нечаев приводился за торговлю порнографической литературой. А двадцать второго января вечером на Невском скупал у населения подлежащие обмену купюры. Стоял с табличкой на шее, и к нему подходили. Сначала был у Гостинки, потом – в Катькином садике. А задержали его на Полтавской улице, у строительного магазина.

– И где он сейчас? – Всеволод вернул брату снимок.

– На подписке – он и трое приятелей. Дело возбудили по соответствующей статье, но сажать пока не стали.

– Видно, скупкой Серёга не ограничился, – сказал Грачёв, придвигая к себе телефон. – Давай Подболотову позвоним. Ему Нечаев нужен как соучастник убийства, нам – как скупщик купюр. Короче, персона очень важная. А как насчёт грузина?

– Тенгиз занимается. Он здесь сейчас, в соседней комнате. Надо спросить, какие у него успехи. Захар Сысоевич обещал прийти, но, как всегда, где-то застрял. Пока доползёт до нас, всё обсудим. – Михаил говорил о начальнике без малейшего пиетета и ничуть не боялся того, что Захар об этом узнает. – Пока можешь Подболотову звонить…

– Я из соседней комнаты наберу – там телефон прямо на город. – Всеволод пружинисто вскочил – усталости как не бывало.

– Пойдём вместе, – решил Ружецкий и скинул ноги со стула.

Из соседнего кабинета доносились отчаянные вопли, там грохотали стулья, двигались столы – будто дрались несколько человек. На самом же деле в помещении находился один Тенгиз, который, держа в руках телефон, метался, как зверь в клетке, и орал в трубку по-грузински. Увидев вошедших, он радостно им закивал, указал на стулья ручкой с золотым пером, а сам продолжал выяснять отношения, по видимому, с женой.

Он скакал вокруг стола на журавлиных ногах, обтянутых светлыми вельветовыми брюками, зачем-то прикрывал ладонью микрофон, сверкая перстнем-печаткой. Потом, наконец, брякнул трубку на рычаги и невидящими глазами уставился в окно, на низкое серое небо.

– Батоно, нам некогда! – счёл нужным напомнить Ружецкий. Он поднял с колен папку, где лежали материалы по их делу, потряс ею в воздухе. – Как дела с Габлая?

– Дай отдышаться, Мишико! – страдальчески сморщился Тенгиз и вытер пот со лба.

– Нанка? – понимающе кивнул Ружецкий. – Сильно жрёт?

– Ведьма она неумытая! – оскалил зубы Дханинджия. – Женили меня на ней отцовской волей, потому что её папа большим человеком был в наших краях. А мне теперь мучайся с ней, пока не убьют…

– Кого? – удивился Всеволод.

– Да меня, кого же! На том свете мне лучше будет, – честно признался Тенгиз.

– А развестись нельзя? – удивился Грачёв.

– Я детей своих люблю, бросить не могу, – развёл руками Дханинджия и даже всхлипнул. – И потом, хоть её отец и умер, его место дядя занял. И опять от него зависит судьба моего старшего брата…

– Чёрт знает что такое! – возмутился Ружецкий. – Азиатчина какая-то старорежимная. Брату нужно, пусть бы он с Нанкой и жил…

– У него своя жена есть – племянница вора в законе. Тоже очень уважаемый человек, богатый и влиятельный. А я кто? Мент поганый. Зато через него многих достать могу, того же Габлая. Правда, вор об этом и не догадывается. Ну ладно, проехали, не буду вас грузить. – Дханинджия сел за свой стол. – Что касается Квежо, так из-за него скандал и получился. У меня же намечается командировка в Москву – надо брать скорее клиента нашего, а то ещё смоется куда-нибудь. А Нанка, конечно, против. Ей всё кажется, что я там гуляю…

– Там разгуляешься, пожалуй! – процедил сквозь зубы Ружецкий.

– Значит, точно он был у Гаврилова? – наконец вклинился Всеволод.

– А кто ж ещё? Но до того как я уеду, ребята, нужно задержать этого, второго…

– Нечаева? – уточнил Ружецкий. – Естественно, задержим, если повезёт. Но, формальности, сам понимаешь – это же не частная лавочка. Севка, ты всё-таки свяжись с Подболотовым – пусть из Петроградского человечек прибудет для проформы. Тогда получится, что мы действуем в интересах районной прокуратуры, и всё путём. А я с Горбовским согласую, когда он наконец-то до нас дойдёт.

– Ну и ладно, – успокоился Тенгиз. Он распечатал пачку «Родопи», по очереди протянул Ружецкому с Грачёвым. – Севка, одну не берут. Тащи две или больше, и закуривайте тут, пока мы одни.

– Вот спасибо – как раз кстати! – Михаил щёлкнул зажигалкой, потом поднёс ему остальным. – Адрес Нечаева у меня есть, ховира у него в Заневке. Я кой-какие делишки ещё закончу, и мы поедем.

Всеволод сел за соседний стол и набрал номер Подболотова. Пока он объяснялся со следователем, Тенгиз, выписывая в воздухе вензеля зажжённой сигаретой, что-то горячо объяснял Ружецкому, а тот только кивал, изредка вставляя реплики.

– Вах, замести бы Нечаева сегодня, и дело сразу пошло бы! Он явно не матёрый – так, сявка, лопушок. Долго молчать не сможет, выложит, где познакомился с Габлая, кто их свёл. Сами они никак не могли встретиться – в разном весе. Да и в Питере, я уже говорил, Квежо раньше никогда не был. От этого и будем танцевать…

– Станцуем, если Нечаев расколется, – Ружецкий пристально разглядывал фотографию Сергея. – А если упираться начнёт? Конечно, номер его шестнадцатый, так со страху может заткнуться. Того же Габлая испугается и уйдёт в отказ. Гад, зарос до буркал, смотреть противно! Если говорить не захочет, придётся свидетелей опять собирать – Селедкову, других, которые у Гаврилова его замечали. Он ведь не в первый раз там появился, как выяснилось. Времени уйдёт уйма, а оно у нас в дефиците.

– Даже если вы с Нечаевым застрянете, я всё равно поеду Квежо брать, – запальчиво объявил Тенгиз. – Со своими людьми в Москве я связался ещё раньше, чем с Нанкой. Они и сообщили, где сейчас Квежо пасётся. На нём не только Гаврилов висит – целое ожерелье из жмуриков. Поймёт, за что его взяли, не удивится. А начнёт права качать – я ему всё популярно объясню.

В это время Грачёв закончил переговоры с Подболотовым и положил трубку. Он вытер платком лоб, почему-то вспомнил, как сегодня слушал Шопена, и ему стало смешно.

– Значит так, братцы! – Он вылез из-за стола и сел верхом на стул – прямо напротив Тенгиза. – С Петроградки приедет сотрудник – Подболотов обещал прислать. – Он коротко взглянул на часы. – А Горбовский где? Не нашёлся ещё?

– А он всегда так! – махнул рукой Тенгиз. – Объявляется в последнюю минуту. Не нервничай – всё нормально будет.

– Остынь, приготовься! – Михаил похлопал брата по плечу. – Если поможешь нам сегодня, мы все навек тебе благодарны будем. Ты же формально с нами не работаешь и потому не обязан мелкую шушеру брать. Твоё дело – следить за счетами, за банковскими служащими. И за авторитетами, конечно, которые наличку выбросили на обмен. А Нечаев кто такой? Босота… Ты Баринова давно не навещал? Он живой ещё?

– Да, наверное, живой. Если что, мне сообщат, но пока тихо, – досадливо отмахнулся Грачёв. – Конечно, я еду с тобой – даже и речи нет…

– А, между прочим, со мной, раз Тенгиз в командировку собирается, должен ехать Минц, – прищурившись, напомнил Ружецкий. Он говорил внешне спокойно, даже весело, но щека его задёргалась. – Где он сейчас? Не в Консерватории, случайно?

– Наверное, если ещё не уехал с моими, на Кировский. Я же, когда пришёл, сказал – концерт у Дашки. Потом надо их домой отвезти на такси. А там, конечно, стол накрыт – мама Лара обещала. А для чего тебе он нужен, если я здесь? – удивился Всеволод.

– Да он мне вообще никогда ни для чего не нужен. – Ружецкий раздавил окурок в пепельнице с такой яростью, словно это и был Саша. – Противно просто и обидно, если хочешь! Как он только сквозь пол не провалится? Навязал Захар его, как всегда, и теперь он числится членом нашей группы. А ты, Севка, заметь, не числишься. Теперь ты поедешь к Нечаеву, где ещё неизвестно что может произойти, а он будет музыку слушать и разные кушанья трескать! – Михаил смотрел теперь тяжело, и в зрачках его Всеволод увидел знакомый дикий огонёк. – Ну, Львович, попадись ты мне только! Сегодня точно изувечу, особенно если неудачно съездим. И никакой Горбовский тебя, блин, не спасёт…

– Мишико, дорогой, не надо мочить! – взмолился Тенгиз. – Потом разберётесь, а сейчас работать надо. Брат же с тобой рядом! Так даже лучше – родной человек за спиной. Всегда поддержит и поможет. Я понимаю, у тебя принципы, но против лома нет приёма. Я имею в виду, против Захара…

– Да ещё наработается Сашка – он же безотказный! – поддержал Грачёв. – А пока нас троих хватит. Вместе с сотрудником Подболотова. А дальше и Сашка подключится – там много ещё дел будет. Всё же, как я понимаю, только начинается.

– Безотказный! – Ружецкий никак не мог успокоиться. – Да, прямо он никогда не скажет «нет», как японец. Ну до чего же паршивый тип, никчёмный, скользкий, будто мылом намазанный… Все эти гувернёры только такого и смогли воспитать. Вот пусть Горбовский и взял бы его к своим сыновьям – с одним геометрией заниматься, а другому английский переводить. Платил бы из своего кармана, а не из государственного. И нам бы не приходилось работать за него…

Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Горбовский – в распахнутом пальто, с красными от ветра щеками. Мокрую ондатровую шапку он держал в руке, а «дипломат» зажал под мышкой.

– На общественном транспорте пришлось добираться, представляете? Всё говорят – депутаты льготами пользуются, машины у них, «мигалки»! А мне сегодня сказали, что свободных машин нет. К тому же суббота, а по милицейским делам я должен ездить не за их счёт. Вот так, хлопцы!

Горбовский во время сердитой тирады успел пожать всем руки, скинуть пальто и усесться за стол отсутствующего Гагика Гамбаряна. Остальные трое устроились рядом напротив него. Всеволод, в принципе, мог и не присутствовать здесь, но ему и в голову не пришло оставить брата.

– Так что прошу прощения за опоздание, и давайте скоренько всё обсудим! Сначала Михаил, потом Тенгиз. А в конце, на закуску, я изложу свои соображения. И ты, Всеволод, добавишь что-нибудь от себя – если захочешь…

* * *

Кольцов из Петроградского района появился на Литейном неожиданно быстро, и группа выехала в Заневку. Горбовский обещал лично уладить все бюрократические формальности, связанные с задержанием Нечаева и попросил об этом не беспокоиться. Он, правда, допускал вероятность ошибки – ведь искали по фотороботу. Память могла подвести Лилю Селедкову, и тогда возможны неприятности – если это окажется не тот Сергей…

– Захар Сысоевич, слишком уж много совпадений – и имя, и внешность! И то, что Нечаев уже засветился с купюрами, за что и попал в «пятерку», – успокоил его Грачёв. – В любом случае проверить его нужно – чем он на подписке занимается…

– Ну, проверяй, проверяй, – вздохнул Захар, нервно раскачивая узел галстука. – А Михаил где?