Операция «Купюра»

Всеволод сейчас вспомнил, как августовским утром восемьдесят седьмого года провожал отца в «Пулково». Лето уже становилось похоже на осень, и день намечался серенький, прохладный. Туман, правда, рассеялся, и взлёт дали сразу. С отцом тогда летел и Тенгиз Дханинджия – оба они сначала направлялись в Одессу. Другой бы, на месте Грачёва-старшего, плюнул бы на всё и написал рапорт, ушёл со службы, чтобы предотвратить готовящуюся расправу; уж, по крайней мере, не поехал бы в эту командировку.

Но отец оставался самим собой, и потому работал, не обращая внимания на интриги и козни. После Одессы они с Тенгизом собирались летать в Новороссийск, а уже оттуда Михаил Иванович планировал добраться автобусом до Сочи. Он очень хотел увидеть младшего внука, но не успел. Смерть оказалась во сто крат милосердней жизни – увела, спрятала, не дала опозорить светлое имя. И. к своему ужасу, Всеволод понимал, что это бы был лучший на тот момент выход…

К этому времени уже больше года собирались сведения о загулах знаменитого сыскаря, о его пьянках и превышении полномочий. Да, не откажешься, и это в жизни отца было тоже. Но не из сочувствия к Ларисе Мстиславне вытащили эту грязь на свет Божий. И сейчас, спустя три с лишним года после катастрофы, Всеволод был благодарен мачехе за такт и терпение. Лариса не желала разбирательств, всегда отвечала отказом на вкрадчивые намёки и не собиралась вовлекать в их семейные дела посторонних людей.

Тогда всё это только начиналось, а сейчас расцвело пышным цветом. Торжествующая серость душила любого, кто хоть как-то выделялся из общей массы. И чем отчётливее ощущались враги Грачёва своё ничтожество, свою несостоятельность, тем с большим рвением они набрасывались на жертву. Раз всё познаётся в сравнении, значит, нужно убрать этот сияющий эталон! Но убрать не просто так, а ещё и оправдать свои действия – и в собственных глазах, и в чужих, чтобы не сосал потом где-то под сердцем червячок, не мучила по ночам совесть…

Терпимость к злу, попытки выдать справедливый гнев за жестокость, попустительство – за великодушие, предательство – за благоразумие – всё пошло в ход на той необъявленной войне, тихой и коварной, подлой и вероломной. И если в бою Всеволод закрыл бы собой отца от пуль, от осколков, но в той ситуации ничего поделать не мог. Он даже толком не знал, кто руководит травлей, и почему люди, ещё вчера доброжелательно настроенные к отцу, вдруг присоединялись к его врагам.

А тогда, в аэропорту, как вспоминал сын, на отце был тёмно-синий макинтош в мелкую чёрную клетку. Белоснежная сорочка, узкий чёрный галстук, густые тёмные волосы, седые виски – таким впечатался в память Всеволода самый дорогой человек и остался там навсегда. В руке Михаил Иванович держал новенький «дипломат», найденный потом среди сгоревших обломков «АН-24», на который Тенгизу даже через воинскую кассу не удалось достать билет.

Дханинджия пришлось заночевать в Одессе, а утром он с ужасом услышал о катастрофе самолёта рейса «Одесса-Новороссийск». Тенгиз и позвонил на Кировский, к шефу домой, сообщил о случившемся. И долго просил прощения за то, что остался жив, хотя никто его в этом не упрекал…

Мутным утром, три с половиной года назад, Всеволод и Тенгиз встретились в том же аэропорту, где совсем недавно расстались. Горе было огромным, давящим, непобедимым, и оба боялись этой встречи. А когда они взглянули друг на друга, разом вспомнили о чём-то и неожиданно улыбнулись, потому что поняли – судилища не будет. Скорее всего, Михаил Иванович согласился бы с ними. Смерти он не боялся никогда, а вот позор был для него страшен.

Вместо того чтобы клеймить Грачёва на собрании, гонители собрались в траурно убранном зале. Там, на возвышении, стоял красный закрытый гроб, внутри которого был ещё один – цинковый. Провожающие несли и несли цветы, венки; играла скорбная музыка. И те, кто совсем недавно собирался изгнать Грачёва из своих рядов, кто клеймил его садистом и развратником, теперь говорили тёплые, проникновенные речи, и целовали руку Ларисе Мстиславне.

Всеволод стоял рядом с ней, тоже принимал соболезнования, потому что так полагалось по протоколу. Он держался долго, насколько хватило сил, и смотрел на подушечки с отцовскими наградами – в том числе и военными. Поднимал глаза и видел его портрет – в милицейской форме, с чёрно-красной ленточкой в углу. Потом переводил взгляд на фуражку, лежащую на крышке гроба, и чувствовал, как пол качается под ногами. И лишь когда заговорил, глотая слёзы, один из зачинщиков того самого собрания, Всеволод повернулся и вышел из зала, чтобы сгоряча не сломать церемонию. Будь эти «товарищи» сейчас откровенно счастливыми, он ненавидел бы их куда меньше.

Всеволод всё-таки начал засыпать, но опять увидел то, что четвёртый год мучило его ночами. В ирреальном, зловещем свете белый самолёт падает на правое крыло, и дымный шлейф тянется за ним в южном небе, над пляжем и морем, а кругом сверкают молнии…

Формальным поводом для преследования подполковника Грачёва стал тот самый эпизод в Вырице, о котором вспомнил вчера Барановский. Там, в одном из окраинных домов, засели четверо бежавших из колонии убийц-рецидивистов. Они были вооружены автоматами с дополнительными рожками, и на каждого из них приходилось ещё и по пистолету.

Хозяев сразу же убили – супружеская пара и трое детей были потом найдены в залитых кровью постелях. Все они были зарезаны – изверги берегли патроны, хотя имели их в достатке. Эта изба была выбрана именно потому, что стояла на пригорке и занимала очень удобное положение. Все подходы просматривались бандитами, и по любой движущейся точке они сразу открывали огонь.

Все четверо были ранее приговорены к расстрелу, но позже казнь заменили длительными сроками заключения. И тем погубили ни в чём не повинных людей, которые в противном случае были бы живы. Кроме того, при операции погибли трое сотрудников милиции, а остальным пришлось лежать в огороде – без всякой надежды на успех. Поднимать голову было смертельно опасно – бандиты оказались меткими стрелками и практически не промахивались.

Грачёв выехал в Вырицу не сразу, а лишь после того, как операция зашла в тупик. Более того, местное начальство, знавшее о его боевом прошлом, слёзно просило помочь, потому что в посёлке могли погибнуть другие люди, если бандиты вдруг надумают прорываться из окружения.

Он в бинокль осмотрел место действия и сразу же сообразил, что без больших потерь взять беглых преступников не получится. Конечно, полковник уже чувствовал травлю и понимал, что может попасть в западню, и в любом случае окажется виноват. И потому он решил, что нужно сделать главное – уничтожить тех, кто засел в избе, чтобы они не разбежались по улицам, не стреляли из окон и с чердака. Единственное, что останавливало в тот момент Грачёва, была мысль о хозяевах и их детях, которые могли пострадать. О том, что все заложники мертвы, он тогда ещё не знал.

Перелом произошёл в тот момент, когда один из бандитов показал в окно майку хозяина и ночную рубашку его жены – с густыми, жирными пятнами крови. И тотчас же щёлкнул одиночный, но безупречно меткий выстрел, сразивший бандита наповал. Этого не ожидал никто – ни преступники, ни милиционеры, и потому на какой-то момент растерялись.

Другой зэк, поняв, что случилось, швырнул в окно «лимонку», но не выдернул чеку. Видимо, он тоже был в шоке. Покорные, пугливые, дрожащие менты вдруг решились на радикальные действия. А далее последовал второй, вернее, уже третий акт трагедии. Михаил Иванович, незаметно пробравшись в огород, перехватил гранату, выдернул чеку и швырнул её обратно в избу…

Все бандиты при взрыве погибли, и никаких сообщников в округе у них не было. Как потом оказалось, оружие они захватили в воинской части, и там тоже были жертвы – два человека. Эксперты установили, что хозяева дома и их дети погибли намного раньше взрыва, и ни один осколок их даже не задел. Но с авторитетным мнением злопыхатели не посчитались, обвинили Грачёва в самоуправстве и превышении полномочий. А полковник, вместо того, чтобы покаяться в соответствии с веяниями времени, сказал, что зря их помиловали. И добавил ещё несколько слов из ненормативной лексики, когда какой-то чересчур перестроившийся представитель Главка заявил, что на зло нужно отвечать добром, а жизнь каждого человека священна.

После этого его участь была решена. До авиакатастрофы оставалось около трёх месяцев.

* * *

Всеволод всё-таки заснул, причём так крепко, что не слышал, как ушла Дарья. Он раньше обещал, что проводит её, поддержит морально, но сейчас сил не было даже пошевелиться. Вот так всегда получается – то не заснуть, то не проснуться, и всё время на душе противно.

Лариса осторожно постучала, вошла в комнату, но её пасынок смог лишь что-то промычать из-под подушки. Она на цыпочках прокралась к не зашторенному окну и посмотрела вниз, на Кировский проспект.

– Севочка, смотри, сколько снегу ночью выпало! Наверное, машину тебе теперь откапывать придётся. По радио передали – сейчас минус шесть, а потом будет понижаться. И немудрено – ветер сильный, северо-восточный. Ты вчера когда вернулся?

– Уже сегодня – во втором часу, – промычал Грачёв, с невыразимым трудом раздирая глаза. Голос мачехи казался ему сейчас неприятным и гулким.

– И как дела? – с интересом спросила она.

– Да пока никак, мам Лара! Дашка ушла?

Всеволод сел на постели, спустил ноги на пол. Хорошо, что он был в нежно-голубом немецком костюме и даже в шерстяных носках, а то получилось бы некрасиво.

– Ушла, – эхом отозвалась Лариса. – Сердце всё за неё изболелось.

– Наверное, обиделась на меня, – предположил Грачёв. – Но, сама понимаешь, никак не встать было. Концерт – это, конечно, важно, но служба всё-таки важнее.

– Она ничего об этом не говорила, – успокоила Лариса. – По– моему, как в каком-то трансе. Очень боится выступать. Всё-таки это не экзамен, а настоящий концерт. Ведь если Даша сейчас провалится, всю репутацию себе испортит. Вовеки потом не отмоешься, одними сплетнями изведут…

– Ну и что? Проживёт и без этих концертов. Надо ещё себе проблемы создавать, когда их и так вагон с тележкой. Мне никто не звонил?

– Нет. – Лариса всё глядела на летящий вкось снег. Рыжие её волосы падали на воротник зелёного стёганого халата. – Но ты всё-таки поедешь в Консерваторию? Я понимаю – служба, усталость…

– Раз обещал – поеду. Тем более что Сашку нужно туда везти – мы договорились вчера вечером…

– Ладно, не стану тебя стеснять, – спохватилась мачеха. – Ты с Сашей где встречаешься?

– У «Горьковской». Через… – Всеволод взглянул на настенные часы. – Короче, в одиннадцать. Не выспался, конечно, но что ж делать?

– Я завтрак разогрела, – сказала Лариса, выходя из комнаты. – И костюм тебе приготовила для концерта – ты просил…

Бриться, мыться и собираться пришлось в темпе вальса, и времени хватило в обрез. Без пятнадцати одиннадцать Грачёв вышел из своего подъезда, опять заглянул в парикмахерскую, снова убедился, что дело глухо – и отправился откапывать «Жигули». Мама Лара оказалась права – Грачёв поработал, как заправский дворник, и его концертный костюм, конечно, теперь здорово помялся.

Сегодня его раздражало всё – и слишком быстро отрастающие волосы, из-за чего их постоянно нужно подравнивать, и крепкая, как проволока, щетина на щеках, с которой опять пришлось как следует повозиться. Да ещё этот снег, из-за которого пришлось помахать лопатой и скребком – теперь придётся перед концертом поправлять пробор. К тому же давно не надёванный костюм стеснял движения, а крахмальный воротник сорочки натирал шею.

Но куда денешься – мама Лара никогда не отправила бы его на концерт в будничном виде. «Там такие люди, Севочка, а ты в джинсах!» – с укоризной говорила мачеха, и пасынок сразу вспоминал, откуда он родом. Да, всё правильно, не нужно совсем-то опускаться. Тем более что Лариса тоже будет в зале – подъедет прямо перед Дашкиным выходом.

Наконец мотор прогрелся, и Грачёв выехал на Кировский проспект. Конечно, нужно было Дашку отвезти, но здесь ему повезло. За сестрой обещала заехать приятельница, у которой отец водит «Волгу». Кажется, зовут её Мила Вишневская, но к знаменитой певице она никакого отношения не имеет.

Хорошо, что они сейчас встретятся с Сашкой, а то вчера не договорили там, в коридоре. Вдвоём, всё наверстают – благо в дороге время найдётся. Заодно можно прикинуть, что по делу предпринимать дальше. Похоже, начальство всех сегодня вытащит на службу, ладно если не из Консерватории…

И снова нахлынули воспоминания – почему-то сейчас они были особенно навязчивыми, яркими, даже пугающими. Здесь, у музыкальной школы, тоже зимой, шесть лет тому назад, Всеволод узнал, что у него есть сводный, уже взрослый брат. Они сидели с отцом в этой вот машине, и Михаил Иванович негромко, даже как-то виновато объяснял, что произошло у него в Москве с сокурсницей Галей Смирновой.

Мишку Ружецкого к тому времени Всеволод видел несколько раз, но только мельком, и не обратил на него особого внимания. Если что и было интересного в новом сотруднике отцовского подразделения, так это его богатая экстремальными событиями жизнь. Про Ружецкого говорили, что он был каскадёром, снимался во многих известных картинах, а потом, после травмы, оставил опасное поприще. Правда, в милиции жизнь мёдом тоже не казалась – даже тогда, как теперь говорят, «во времена застоя».

Михаил Иванович выглядел в тот вечер очень плохо, и в глазах его, наверное, впервые в жизни, сын заметил слёзы. Отцу действительно было стыдно – ведь он не привык обманывать доверившихся ему людей, и даже в гестапо никого не выдал. А вот тогда, с Галей, получилось очень скверно. Плотная грудастая блондинка очень понравилась молодому студенту юридического факультета, и он, втайне страдая, скрыл от неё то, что был уже женат и даже имел ребёнка. Если бы Галя знала о семье, никогда не отметила Михаилу взаимностью; и он взял грех на душу.

Тем летом они проходили практику в Курске, в городском суде. По недосмотру коменданта тамошнего общежития, который не спросил у молодых людей паспорта, их поселили, как супругов, в одной комнате. Потом Михаил признался Галине, что задобрил начальство бутылкой водки и некоторой суммой «в ассигнациях». Он с рождения жил на Кавказе и привык именно так решать щекотливые вопросы.

Честная и правильная Галя, разумеется, не ожидала от героя войны подобного вероломства. Она представить себе не могла, что можно спокойно жить с девушкой, спать с ней в одной постели, имя дома красавицу-жену и трёхлетнюю дочку. Чернобровая, тонколицая, чем-то похожая на козочку Надя Двосько, певунья, плясунья и рукодельница, очень нравилась матери Михаила Крыхман Чесебиевой, и потому он не мог с ней развестись, даже если бы очень захотел…

Всеволод так задумался, что даже проехал Сашку Минца. Тот стоял на тротуаре, подняв руку, будто «голосуя». И очень удивился, когда «Жигули» проскочили мимо. Но краем глаза Грачёв всё-таки заметил Минца, остановился, дал задний ход. Тому всё равно прошлось пробежать метров десять, прежде чем удалось обменяться рукопожатием.

– Ты что, не проснулся ещё? – Сашина улыбающаяся физиономия появилась за открытой дверцей. Он как-то странно, даже непристойно смотрел на давнего приятеля, и тот не сразу понял, почему именно. – Из дома едешь?

– А откуда же? – Грачёв дождался, пока Минц сядет рядом и захлопнет дверь. – Прости, действительно, в голове шумит после вчерашнего. Толком не удалось выспаться, и сейчас еле встал. Если кочан разболится, то я вообще не работник.

– Значит, под утро домой пришёл? Не в форме оказался? – Сашка сочувственно покачал головой.

Они ехали по Кировскому мосту. Поднялась пурга, и за хлопьями снега пропала даже Петропавловская крепость.

– Ну что ты кривляешься, в самом деле? – вяло возмутился Грачёв. – Домой я вернулся в начале ночи, как только освободился. Устал, говорю, и до сих пор ещё не в себе. Ну, что ты так паскудно улыбаешься?

– Я просто завидую тебе, Сева, – серьёзно ответил Минц.

– Не понял. – Тот мысленно проклинал Дашку с её концертом, из-за которого не удалось ещё немного поспать. А потом вызовут на службу, и ещё неизвестно, когда получится придавить подушку.

– Да всё ты понимаешь! – Минц опять заулыбался. – Знает кошка, чьё мясо съела…

– Перестань паясничать и говори толком! – начал кипятиться Грачёв. – Тоже, нашёл, кому завидовать!

– Ух ты, дитенька! – Саша вытянул губы вперёд, будто хотел поцеловаться. – Ещё скажи, что провёл безгрешную ночь!

– Дятел ты, – как-то сразу остыл Всеволод. – Наконец-то я сообразил. Такая глупость и в голову не придёт, особенно в больную. Ты на Лилию намекаешь?

– Ну! Наконец-то! – обрадовался Минц. – Ты ведь спал с ней?

Увидев, что Всеволод отрицательно помотал головой, Саша от удивления щёлкнул замком, едва не открыв дверцу на полной скорости.

– Крыша съехала, что ли?! – заорал Грачёв, и тормоза машины оглушительно взвизгнули. – Ладно, что сзади никого не было, а то аварию бы устроил, ко всем прочим радостям! Это ты готов пилиться со всем, что движется. А для меня она – свидетель Селедкова, и всё. Понял или повторить? – Всеволод почувствовал, что правая бровь задёргалась. – Хочешь – сам к ней поезжай, если так приспичило!

– Значит, нет? – Минц облегчённо вздохнул, будто бы и не заметив вспышки ярости. – А я всю ночь за тебя радовался. Вот, думаю, повезло другу…

– То завидовал, то радовался, – проворчал Всеволод. – Кот ты затруханный!

– Существует такое понятие, как «белая зависть», – возразил Минц.

– Лечиться тебе надо, – подвёл итог Всеволод. – А для меня высшее наслаждение – победно завершить операцию «Купюра». Но, кстати, я Лильке тебя порекомендовал. Могу и телефончик её оставить – созвонитесь…

– Правда? – оживился Саша и тут же помрачнел. – Да нет, неудобно вот так звонить. Надо было нам вчера на Литейном договориться, да твой братец всё время вмешивался. Хотя Михаилу-то что – не его женщина. Да, – вспомнил Минц немного погодя и достал из своего «дипломата» сложенную вчетверо газету. – Хотел тебе одну статью показать. Сейчас читать некогда, так что бери домой. Только потом верни – у меня всего один экземпляр…

Они проскочили Невский, и опять почти ничего не смогли увидеть – снег валил и валил. «Дворники» метались по лобовому стеклу в бешеном темпе, едва успевая сгребать липкую кашу. На Садовой машина двумя колёсами попала в лужу, и грязный фонтан окатил её до самой крыши.

– Верну, разумеется! – Всеволод опять разозлился из-за этой истории, да и вообще из-за сегодняшнего бестолкового дня. – А про что статья-то?

– Да так, общественно-политические темы, – серьёзно ответил Минц. – Но дело даже не в содержании статьи, а в авторе…

Саша шевельнулся, и Всеволод только сейчас заметил в его руках букет, аккуратно завёрнутый в желтоватую бумагу.

– Где отоварился? – Грачёв кивнул на свёрток. – Для Дашки, что ли?

– На Андреевском рынке. А ты как думал? Если Дарьюшка выступает, разве могу я не преподнести цветы?

– Да, здесь ты всем сто очков вперёд дашь! А что за автор?

Они остановились у светофора, и Грачёв развернул газету. Рядом со статьёй величиной в полстраницы была напечатана фотография молодой женщины в чёрном банлоне. Всеволод, взглянув на неё, между прочим подумал, что не хотел бы попасться к ней «на перо». Уж лучше на бандитское – там хоть в живых остаться можно.

– Крутая красавица! – Он уважительно покачал головой. – Эта уж никому спустит.

– Это сразу заметно? – вскинулся Минц и сначала рассматривать портрет с таким интересом, словно до сих пор его не видел. Его лицо вспыхнуло любовью и нежностью, глаза засияли и повлажнели. Саша облизал пересохшие губы и еле слышно сказал: – Вот её я и жду…

– Это и есть твоя Инесса? Значит, она сейчас в газете работает?

– Да, но её очень редко печатают. Она всегда плывёт против течения. Ты почитай статью – увидишь. – Минц взглянул на светофор и спохватился: – Зелёный, поехали!

Сзади им уже сигналили, и Грачёв поспешно рванул с места.

– Мне кажется, что она – женщина очень властная и жёсткая, – немного погодя сказал Всеволод. – К гадалке не ходи – тебе звону даст, даже если ты и дождёшься. Тихой мышкой сидеть не кухне – не её стиль.

– Да, верно, – ничуть не удивился Минц. – Все считают, что у Инны тяжёлый характер. А для меня никого лучше так и не нашлось.

– А как по бабам шляться от неё будешь, подумал? – иронически осведомился Грачёв. – Сковородой по башке получить не боишься?

– Для меня и это будет счастьем! – страстно, с придыханием, ответил Саша.

– Ничего себе, любовь, – с оттенком уважения заметил Всеволод. – Ты говоришь, что давно с ней знаком?

– С детского сада. Вернее, с тех пор лично я помню, а так ещё наши коляски рядом стояли. Они через Большой проспект от нас жили. Я очень любил к ним домой ходить, особенно когда моя мать чудесила. А Лидия Степановна жалела меня, угощала. Даже переночевать предлагала, да я стеснялся Инессу. С ней мы поссорились в десятом классе, и вскоре расстались навсегда.

– А ты помириться пробовал? – Всеволода даже заинтересовала эта печальная повесть.

– Пробовал, но она отвергла меня, – горько вздохнул Минц.

– И до сих пор ни разу не встретились?

– Нет, хотя я имею возможность зайти к ней в редакцию. Боюсь, что выгонит меня, опозорит при всех. Кстати, год назад я узнал от её тёти, что Инна замуж вышла. Помнишь, когда с Веталем повстречался?..

– Естественно, помню – весь Главк гудел, и у нас обсуждали. А кто же счастливый супруг?

– Антон Свешников, их же корреспондент. Потом, кажется, стал замом главного редактора. Он вместе с нами в школе учился, потом на журналистику пошёл. Легкомысленный такой парень, сплошные приколы и розыгрыши. Я даже удивился, что Инесса его выбрала – она же совсем другая. И политические пристрастия у них не совпадают, что тоже очень важно. Я знал, что долго они не проживут, и оказался прав. Я позвонил Марии Степановне, поздравил её с Новым годом…

– Той самой дежурной по переезду? – уточнил Грачёв.

– Да. И узнал, что Инна с Антоном развелись, а разошлись ещё раньше. Так что я мог бы и попытаться встретиться с ней, но не решаюсь. К Веталю куда легче идти было год назад, чем к ней. Вдруг у Инессы кто-то есть, а я под горячую руку опять попаду? Да и вообще, она таких вольностей не любит.

– И ты всерьёз думаешь дождаться? И, более того, потом ужиться с ней? – осторожно спросил Грачёв.

– Да, я жду, надеюсь. И живу этим. – Саша так разволновался, что достал сигареты. – Должна же быть у человека мечта.

У очередного светофора Всеволод опять покосился на портрет.

– Она восточных кровей? Скулы, вижу, широковаты. А глаза красивые – со слезой…

– Мать русская у неё, а отец – татарин. Видишь – Шейхтдинова?

– Ах, да, я и не заметил. – Грачёв опять тронул машину с места. – Только она ведь брюнетка, не в твоём вкусе.