Девушка с «Края Света»

– Мы с папой всюду уже побывали… В Лидсе, Брэдфорде, а однажды ездили к морю в Фили, – вежливо сообщила Миррен. – Но та поездка получилась чуточку скучной.

– Как я вижу, тебе не очень хотелось ехать сюда, но я готов поклясться, что ты никогда не жила прежде на крыше мира, – проговорил мистер Йевелл, подмигивая. Она удивленно посмотрела на него, не понимая, шутит он или нет. Этот человек был такой высокий и могучий, прямо гигант. На нем были фланелевые штаны и большие кожаные сапоги, на локтях куртки виднелись заплаты, а из кармана жилета свисала настоящая золотая цепочка.

– Не пугай девочку. Для нее тут и так поначалу все покажется чужим, – одернула его жена.

– Ну что ж, занимайте место в нашей королевской карете, юная леди. Едем домой.

Они бесконечно долго ехали в гору – мимо деревенских домов из серого камня, мимо маленькой церкви с приземистой башней, мимо пруда, в котором плавали утки, все в гору, в гору по дороге, огороженной невысокими стенками, все выше и выше, все ближе к вершине холма, где из голой земли там и сям торчали острые белые скалы, а по склонам бродили овцы. Сырой ветер хлестал Миррен по щекам. Внизу, в долине, она увидела много других зеленых и серых полей, обнесенных каменными стенками, а над ее головой сияла голубизна неба. У нее даже закружилась голова от такого непривычного пейзажа. Это был совсем другой мир – ни людей, ни автобусов, ни нарядных домов, выстроившихся в ряд вдоль улиц, ни дымящих труб.

Потом они свернули с дороги влево к большому белому дому со сверкавшими, будто глаза, окнами. Таких величественных домов она в жизни не видела, и это была ферма Крэгсайд, ее новый дом. Так вот где жила в детстве мама. Как могла она сменить такую красоту на жалкий железнодорожный вагончик?

Возможно, из-за мраморных колонн в холле, гулкого стука ее башмаков по каменным плитам пола, из-за высоких потолков с завитушками по углам и больших квадратных комнат, выходящих в вестибюль, из-за того, что задняя часть дома, казалось, погружалась в скалу, но Миррен показалось, что Крэгсайд встретил ее хмуро, без улыбки. Как будто она вошла в ратушу или в методистскую капеллу и спрашивала, где там уборная. Ей до смерти хотелось посикать, но она слишком стеснялась, чтобы сказать об этом.

Ласковая девушка в белом переднике, которую звали Кэрри, провела ее в гостиную, где пахло древесным дымом и лавандовой мастикой. Миррен подошла к окну – и увидела долину реки на много-много миль вдаль, и железную дорогу.

– У всех овец покрашена жопа. Зачем? – вот и все, что ей пришло в голову спросить.

Ей никто не ответил, а Кэрри улыбалась. Неужели она сказала что-то не то?

Пускай дом походил на дворец, но в этот момент вид у бабушки стал строгим, даже сердитым, а дедушка неловко потупился.

– Ступай с Кэрри на кухню, она напоит тебя чаем, – распорядилась бабушка, а сама рухнула в большое кресло и с облегчением сняла с себя увядшую шляпу. – Ох, какой сегодня был долгий день!

– Мне нужно в уборку, – шепнула она служанке.

– Что-что?

– В уборную. Хочу сикать. Я сейчас лопну…

– О-о, в туалет… во дворе… либо поднимись наверх, там ватерклозет, но ты не дотянешься до цепочки, слишком высоко для тебя, – сказала Кэрри.

Миррен, не дожидаясь конца фразы, метнулась на мощеный двор, чтобы найти туалет.

В общем, насколько она могла судить, это был один из тех шикарных домов, которыми все любуются на почтовых открытках. На большое пианино было накинуто покрывало, которое могло соскользнуть на пол, если она зацепится за него, и тогда разобьются все вазочки. В таком доме нужно ходить медленно и не топать ногами. На кухне пахло как в кондитерской, и впервые за столько дней Миррен почувствовала, что голодна.

Все было бы восхитительно, если бы она приехала сюда на каникулы. Вот если бы тут гостила вся их семья – мама с папой и Грэнт! Они бы гуляли тут, играли, а потом вернулись на поезде домой в Скарпертон, к ее подружкам… Но увы – нет, это все навсегда в прошлом, аминь, теперь здесь ее семья, эти незнакомые люди, которые зовут ее чужим именем, живут в холодном доме и говорят совсем по-другому.

Миррен сидела на стульчаке и отчаянно рыдала, подвывая от тоски. Она теперь Одинокая Джилл, и виноват во всем папа, но она не хотела его винить, потому что его уже нет в живых. Теперь они все вместе там, на небе, – мама, папа и Грэнт. Без нее. И это нечестно!

Глава 3

В первые же дни после приезда на ферму Крэгсайд Миррен пришлось осваивать множество новых для нее дел. Кэрри учила ее кормить кур, искать драгоценные яйца и тщательно вычищать навоз из курятника, а еще искать дыры в сетчатой ограде, через которые может пролезть Братец Лис. Миррен морщилась от запаха куриного помета, но помалкивала.

Дядя Том, старший брат ее мамы, показал ей, как надо подметать коровник и наливать воду коровам. Мальчишка, работавший на ферме, помогал ей черпать овес для могучих клейдесдальских лошадей. Из-за всех этих дел она забыла о том, что ей предстояло учиться в новой для нее школе, расположенной там, внизу, в Уиндебанке.

Иногда вечерами они собирались возле пианино. Дед опускал пальцы на клавиши, звучали аккорды, а он улыбался, сверкая белыми зубами, которые, по словам Кэрри, бабушка подарила ему к Рождеству. Он исполнял мелодии, даже не глядя на пианино. Как-то раз он запел сильным и красивым голосом какую-то песню, и Миррен заслушалась. К ее удивлению, бабушка расстроилась.

– Не надо, Джо, не пой… Джордж любил петь эту песню на концертах в церкви. Это брат твоей мамы, Миррен. Он не вернулся из Франции. Его тело так и не нашли. Столько парней пропали без вести… Что ж, ты хотя бы девочка, тебя не заберут на войну, если что. – Шмыгнув носом, она показала на фотографию солдата, стоявшую в черной рамке на камине. – Это твой дядя, да упокоит Господь его душу. Слава богу, некоторые вернулись живыми, но двое-трое из них теперь не такие, какими были прежде; например, Гарольд Берроуз, директор нашей школы. Я слыхала, что Энни Берроуз, его жене, приходится нынче несладко. – Подняв руку, она изобразила, что пьет из бутылки. Потом, увидев, что Миррен смотрит на нее, быстро добавила: – Я рада, что ты подписала обязательство о трезвости. Джо методист, так что у нас в доме не пьют.

– Моя мама хорошо пела? – спросила Миррен.

– Когда требовалось, она хорошо выводила «Мессию» в хоре, но соло не пела. А Джордж был у нас баритон. Вот его ужасно не хватает. Теперь в Уиндебанке больше не устраивают концертов. Не хватает мужских голосов. – Она вздохнула.

– Мне можно научиться играть на пианино? – спросила Миррен, надеясь, что она тоже научится петь, аккомпанируя себе, совсем как ее дед.

– Посмотрим потом, когда ты научишься помогать по хозяйству. Хозяйственные дела – самое главное, детка, для фермеров они на первом месте. Потом стряпня, рукоделие, храм божий, конечно, а если ты будешь быстро управляться с этим, тогда выделишь немного времени на музыку, но только после того, как сделаешь домашние задания.

Вот так Миррен стала брать уроки на пианино и, доводя деда до бешенства, колотила не по тем клавишам негнущимися пальцами, пока не приноровилась ставить их правильно. Когда гаммы ей надоедали, она читала книги, оставшиеся на полке: «Британские мальчики», повествование, полное приключений и авантюр. Погружение в эти сюжеты помогало ей отключиться от шумной суеты фермы, от странностей ее новой жизни на склоне высокого холма, но самое главное – от ужасов новой школы.

В Скарпертоне школа была большая. В ней учились сотни ребят, от малышей до подростков, уже подрабатывавших почасовиками на фабрике. Здесь, в Уиндебанке, их муштровали словно солдат, под звуки колокола они строились вместе со своими учителями и учительницами и слушали громкий голос директора – тот с интересом глядел на учащихся и посадил Миррен в старший класс, потому что она хорошо читала и помогала другим детям. Они маршировали под песни, учились деревенским танцам, пели гимны и изучали природу и звездное небо.

Здешняя школа была совершенно другая, крошечная как спичечный коробок, с высоко расположенными окнами. В ней был только один учитель, мистер Берроуз. Правда, у него имелась помощница, мисс Халстед. В конце классной комнаты стояла большая печка, топившаяся углем и изрыгавшая дым. Вокруг нее была решетка, на которой сушились грязные носки, сырые шерстяные вещи, а иногда и девчоночьи панталоны. На лавках все сидели вперемежку – спокойные и серьезные ребята с озорниками в дырявых фуфайках и грубых сапогах.

В первое школьное утро после общего сбора мисс Халстед увела младших детей в соседнюю крошечную комнатку. Миррен шагнула вперед, чтобы директор записал ее. Ей не терпелось похвастаться, как хорошо она умеет читать и писать, но Гарольд Берроуз едва удостоил ее взглядом.

– Хватит, – пробормотал он, когда она заканчивала страницу. От него пахло так же, как от папы, – перегаром. Он велел ей сесть на заднюю лавку среди высоких мальчишек, которые почти не умели ни читать, ни писать. Все уставились на нее и хихикали над ее произношением. Во время перемены девчонки столпились в углу и пялились на нее, но знакомиться не спешили.

Во время ланча идти домой было слишком далеко. Она сидела в одиночестве, грызла яблоко, заедала его пирожками и старалась сохранить бодрый и независимый вид.

– Городская, умная, воображает из себя, – усмехнулся Билли Марсден; его курточка протерлась на локтях, в прорехи торчала рубашка. – Моя мамка слышала, что она прежде жила в вагончике на железной дороге.

– Не-е… это бунгало, – солгала она.

– Она жила в железнодорожном сарае, таком, в каком мы держим ослов у себя на ферме, – засмеялся другой парень.

– Заткнись, идиот. Я лучше тебя читаю, – закричала она. – Это специальный вагон, весь на одном уровне. Так что это бунгало.

– Что она из себя изображает, эта чертова приезжая! – Билли не собирался пасовать перед этой новенькой девчонкой.

– Моя бабушка живет в Крэгсайде, я из Йевеллов, вот что! – Миррен не хотела оставаться в изоляции. Ей хотелось, чтобы у нее появилась хоть одна подруга и чтобы ее оставили в покое.

– Почему ты жила в железнодорожном сарае? Мамка говорит, что ты не настоящая Йевелл. Ее мать была проституткой, сбежала из дома и родила ублюдка! – Он стоял, руки в боки, и смотрел, как новенькая девчонка справится с таким оскорблением.

Миррен не знала, кто такая титутка и кто блюдок, но поняла, что это грубое оскорбление. Когда все засмеялись, она вскочила, бросилась на Билли и нечаянно оцарапала ему щеку.

– Заткнись, дурак! Жирная какашка!

Мистер Берроуз остановился в дверях школы. Он видел только прыжок Миррен, но не слышал, как ее дразнили. Увидев выражение его лица, все попятились.

– Гилкрист и Марсден, к моему столу, немедленно. Молчать! – закричал он и схватил их за уши, не обращая внимания на старания Миррен что-то объяснить.

– Мне не нужны в школе дикие кошки. Если хочешь так себя вести, ступай и развлекай малышей в их комнате. Убирайся с моих глаз, Мириам Всезнайка. Ты слишком дерзкая со своими городскими замашками, чтобы я тратил на тебя слова. Давай-ка руку.

Линейка ударила ее по ладони. На ее глаза навернулись слезы, но губы плотно сжались. Миррен лишь морщилась, когда очередной удар обжигал ее руку. Она не хотела, чтобы учитель увидел ее боль. Так она получила пять ударов, а Билли Марсден отделался предупреждением. Несправедливо.

Ее поставили за шкафом у малышей лицом к стене. Ладонь болела, но Миррен не позволила себе плакать. Начался безмолвный поединок между ею и Гарольдом Берроузом.

Учитель игнорировал ее на занятиях, когда она поднимала руку, чтобы ответить на вопрос. Она хмуро сидела и не отзывалась на все, что учитель предлагал классу. Билли Марсден оставил ее в покое. Вообще, вся школа делала вид, что ее нет. Никто из ребят не общался с ней и после занятий. Дело дошло до того, что ей уже не было смысла ходить в школу, но в Крэгсайде никто и не догадывался о ее злоключениях. Если они узнают, может, отправят ее в приют.

Каждое утро она махала им рукой и отправлялась вниз по тропе в деревню, но, скрывшись из виду, сворачивала в сторону. Так Миррен узнала каждую щель, каждый закуток, каждую пещерку в полях и лощинах на фермерских угодьях Йевеллов. Подкрепляясь пирожками и бутылкой молока, она бродила там часами. Если шел дождь, она скрывалась в пещерах или под скалами, словно овца, либо забиралась под навесы с сеном, стоявшие на склонах, и читала книжку, припрятанную еще в выходной.

Например, из замечательной книжки под названием «Юные скауты» она узнала много полезного: как разжечь костер, устроить бивак, подать сигнал. Благодаря этой книжке она научилась прятаться от пастухов и работников. Так она бродила много дней, но понимала, что скоро придется снова пойти в школу и что-то придумать в свое оправдание, допустим, болезнь. Иначе на ферму явится сотрудник из социальной службы, чтобы выяснить причину ее долгого отсутствия.

Декабрь не тот месяц, когда можно долго гулять по полям. Первые снегопады заставили ее спешно искать укрытие, но уж лучше отморозить пальцы, чем переносить удары линейкой, гневные окрики или ледяное безразличие. В полях можно узнать больше интересного и полезного, чем на жесткой школьной скамье.

В полях она видела зайцев, гонялась за лисами, в оврагах смотрела на водопады и выскакивавших из воды рыб. Там были птицы, каких она не видела прежде, какие-то непонятные ягоды и несъедобные, как ее предупредили, грибы.

Теперь она ходила в новом теплом шерстяном пальто с фланелевой подкладкой, подшитой специально для зимы, в вязаном шарфе и теплой шапочке, похожей на шлем, в толстых чулках и кожаных ботинках. Поэтому она не мерзла, если только не сидела на месте, а двигалась.

Солнце висело низко над горизонтом, и от камней и деревьев тянулись длинные тени. По нему Миррен видела, когда надо было возвращаться на тропу, делая вид, что возвращается из школы. Последние полчаса были самыми неприятными, ей приходилось красться в темноте через рощу, где ухали совы, а иногда сверкали лисьи глаза. В половине пятого уже полностью темнело.

С каким облегчением она выходила на тропу и видела впереди мерцающие огоньки фонарей, горевших на дворе, и освещенные окна дома. Домашние всегда ждали ее и закрывали ставни всегда после того, как она возвращалась. Потом она сидела с ломтем хлеба, намазанного жиром, и придумывала истории, как ей было хорошо в школе.

За две недели до Рождества пошел снег; сначала падали крупные хлопья, которые таяли на сырой земле. Ветер сменился на северо-восточный, лужи замерзли, тропинки обледенели. Миррен решила срочно выздороветь, надеясь, что школа готовится к Рождеству. Но она зря надеялась, там не повесили ни одной бумажной гирлянды, не разучили ни одной рождественской постановки в честь праздника. Для нее не нашлось места и среди учащихся, которые исполняли рождественский гимн в приходской церкви. Ведь она была из методистской капеллы.

Судя по взгляду, каким ее смерил мистер Берроуз поверх своих очков-половинок, он совсем забыл про нее.

– Что, вы опять вернулись на землю предков, мисс Гилкрист? А мы-то думали, что вы отбыли в город.

Она промаялись до обеденного перерыва, а потом сказала мисс Халстед, что плохо себя чувствует и просит ее отпустить. Та озабоченно взглянула на нее, потрогала ей лоб и махнула рукой, мол, ступай.

Небо было серо-лиловым, но Миррен это не насторожило. Она сошла с тропы, радуясь, что ей больше не нужно вдыхать противный, липкий запах пота, который витал в школьном зале. Не насторожило ее и то, что все на склоне двигалось в противоположную сторону.

Овцы бежали вниз, толкаясь, словно дети на спортивной площадке. Они почувствовали перемену погоды. В коровнике мычали коровы, замолкли птицы, онемевший лес замер и чего-то ждал. Миррен хотелось уйти подальше от школы, и она не замечала, что небо делалось все темнее, не догадывалась о надвигавшемся ненастье.

Несмотря на пасмурный день, лед сверкал на камнях и скалах, на стволах деревьев, словно облепленных сахаром. Ледяной воздух обжигал горло. Она натянула на уши шапку.

Поначалу мелкий снег колол ей щеки, а порывы ветра толкали ее вперед. Но когда она поднялась выше, ветер сделался встречным, а снегопад усилился. Теперь она брела в непроглядной белой мгле. Хлопья липли к ее пальто, к коленкам. Только тут она сообразила, что забралась слишком высоко и что надо повернуть назад.

Овцы бежали мимо, похожие на ожившие снежные комья. Они искали укрытие за каменными стенками, вот и ей надо сделать то же самое. Пальто неимоверно потяжелело, оно обледенело и не гнулось; щеки жгло морозом. Мириам понимала, что останавливаться никак нельзя, что надо идти вдоль каменной стенки – может, попадется какой-нибудь загон. Впрочем, она уже знала, что это новые земли, взятые недавно в аренду, и тут дед еще ничего не успел соорудить. Она напряженно вглядывалась в белую мглу, но это мало что давало. Ее пальцы в намокших варежках уже ломило от холода, а ботинки словно налились свинцом.

Лишь теперь она поняла, как глупо бродить одной в снежный буран. Она просто глупая, маленькая, непослушная девчонка, она потерялась, и у нее не хватит сил выбраться отсюда. Никто ей не поможет, ведь вой ветра заглушает все другие звуки.

По ее щекам потекли теплые слезы, но легче ей не стало. Она сама пришла сюда, это ее вина, и вот теперь она замерзнет и умрет, а никто даже не заметит ее исчезновения. Домашние уверены, что она сейчас в школе, в полной безопасности. Ее тело найдут когда-нибудь потом, когда вороны выклюют ей глаза, словно мертвой овце.

Мысль о такой участи побудила ее на последнюю попытку отыскать какое-нибудь укрытие. «Помогите…» – кричала она, но вокруг не было никого, кто мог бы ее услышать. Все же ее упрямый нрав не позволял ей сдаваться без сопротивления.

Поворачивать назад не было смысла, ведь ее следы давно заметены; к тому же она может провалиться в расщелину и застрять. Так что либо вперед, либо ложись и замерзай. Нет уж! Она медленно пробиралась вперед, нащупывая рукой стену. На это уходили остатки ее сил, и она понимала, что долго не выдержит.

Когда ей казалось, что она уже не сможет сделать ни шагу, она различила в белой мгле неровные очертания стен и дымовой трубы. Что это, ферма или амбар? С надеждой в сердце она стала пробираться туда, напрягая слух и надеясь услышать собачий лай или мычание коров. Но все было погружено в безмолвие, а снежные вихри вскоре скрыли от нее увиденное. Но она уже знала, что там что-то есть, так близко и так далеко. Вот только дошли бы ноги…

– Помогите, – крикнула она снова, но ответа не последовало.

Последние ярды она преодолевала мучительно долго, таща на плечах ледяную ношу, но в конце концов с облегчением рухнула на каменное крыльцо, наполовину заметенное снегом. Она закричала еще раз, но ей никто не ответил. Движимая отчаянием, она забарабанила кулаками по дубовой двери, и та подалась даже под ее малым весом. Как же ей хотелось увидеть огонь в камине, свет фонаря, ощутить запах жарившегося бекона. Но там не было ничего. Лишь пустота.

Несколько стропил было сломано, в образовавшуюся в крыше дыру падал снег, и на полу уже выросли маленькие сугробы. В доме было все еще светло, и за большой каменной аркой Миррен разглядела старый каменный камин. Перед ним было сухо и спокойно. На плиточном полу даже лежала соломенная подстилка, видно, что старая и пыльная. На небольшой чердак вела сломанная лестница, но Миррен не рискнула подняться туда.

За другой аркой она различила холодную кладовую с пустыми дощатыми полками. Никто тут не жил уже много лет. Валялись сломанные стулья, и больше ничего, только голые стены.

В ее душе забурлило разочарование. Ни огня, ни тепла, ни еды. Тут не было даже спичек, чтобы разжечь камин, не было овец, возле которых она могла бы погреться. Но все же тут она нашла укрытие от снежной бури, а на улице уже темнело.

– Детка, умей радоваться малому, – прозвучал в ее памяти голос учительницы из воскресной школы. Она огляделась по сторонам и признала, что тут есть все, чтобы переждать ненастье.

Раз у нее хватило глупости сделать то, что она сделала, значит, это та милость, какой она заслуживала. Сейчас она в безопасности, и этого достаточно. На улице завывал ветер. Черепица на крыше звякала и дребезжала, но оставалась на месте.

Миррен сгребла самую сухую солому, какую сумела найти, и устроила себе гнездо под каменной аркой. Потом присела на решетку камина, стараясь не впадать в панику. Вместо воды она станет утолять жажду снегом, а в кармане пальто у нее лежит яблоко. Она съест его медленно, вдумчиво, с кожурой и сердцевиной.

Она понятия не имела, куда забрела, но это было гораздо выше Крэгсайда. Недра камина воняли старой сажей, а солома кололась. Она подумала о хлеве, о яслях и, борясь с унынием, запела рождественскую песенку «Там, в яслях». Она очутилась в хлеве, но никто не знал, где она, и ей здорово влетит, когда дед с бабкой это узнают.

Вокруг нее и над головой раздавались тихие шорохи; какие-то зверьки бегали по дому. Что ж, по крайней мере она не одна в доме, тут прячутся от холода мыши… а может, дикие кошки, лисы, волки… Впрочем, зачем она пугает себя такими выдумками? В эту ночь она будет рада любой компании. Сейчас она одна из них и сидит в ловушке, но в безопасности. Дом позаботится о них. Она вздохнула и свернулась калачиком, чтобы сохранить тепло.

Там внизу, в долине, занятия закончат раньше обычного. Ведь они наверняка получили метеосводку. Кого-то из ребят заберут родители. Другие останутся ночевать у Берроуза, бедняги! А тут она может громко ругаться, и никто ее не отругает. Это лучше, чем находиться под одной крышей с этим противным типом. Во всем виноват он…

Через какое-то время Миррен пробудилась от глубокого сна, у нее онемели и болели ноги, их свело судорогой. Зубы стучали от холода. Она пошарила вокруг в надежде найти какой-нибудь мешок, что-то, что можно набить соломой. Под лестницей лежал маленький ящик со щеткой и сковородкой. К ее радости, она обнаружила там и несколько дырявых мешков. Этот домик снова пришел к ней на помощь. Вот бы еще найти растопку и зажечь очаг.

Тут ей вспомнилась книга про скаутов. Там была глава о том, как добыть огонь с помощью деревянных палочек и куска ткани. Жалко только, что она прочла ее тогда невнимательно.

Мысль о скаутах прибавила ей смелости. Небо прояснилась, высоко на небе светила луна. Если открыть ставни, будет достаточно светло. Но ее глаза и так привыкли к полумраку. Чтобы согреться, Миррен стала энергично набивать солому в мешок. Получился небольшой матрас. При желании можно вообразить, что это пышная перина, а сама Миррен принцесса из известной сказки про принцессу на горошине. Потом она собрала все щепки и куски дерева, какие только смогла найти в доме.

В камине были углубления, где в былые времена сушили всякую всячину, держали соль. Была там и духовка для выпечки хлеба. Миррен стала с большой опаской шарить в них; она боялась, что оттуда выскочит крыса, как это случилось недавно в курятнике, – противный грызун напугал ее до смерти. Нащупав что-то твердое, она сначала испуганно отдернула руку, но потом вытащила жестяную коробку, в каких обычно хранят табак. На ней была изображена старая королева.

Хоть бы там внутри были спички, взмолилась Миррен. Коробка поржавела и не открывалась, а пальцы онемели от холода и плохо слушались. От злости и разочарования она стукнула ею о край камина, и крышка открылась.

У папы тоже стояла на окне такая коробка, старая, солдатская. Когда-то, в его фронтовые годы, она, по его словам, была набита шоколадом и сигаретами. А вот в этой коробке лежала всякая всячина – кусочек лоскута, пара мелков, мятная пастилка. И две спички – два шанса разжечь огонь: услышана еще одна ее молитва.

Как там говорилось в книжке? Нужно найти сухую тряпочку. Вся ее одежда была влажная – даже панталоны – но на ней были еще толстая жилетка и лифчик, хотя их нельзя разрезать. Потом в кармашке панталон она нашла смятый носовой платок, в соплях, но достаточно сухой.

Нужно было сложить маленькую пирамидку из соломы и щепок и поджечь их. Но потом нужно что-то подкладывать в огонь. Папа говорил ей, что бедняки часто жгут сухие коровьи лепешки. Она тогда наморщила нос, но он сказал, что сухой навоз не пахнет. Если поискать, то возле стен, пожалуй, можно найти и старый навоз.

Миррен сложила кучкой все, что нашла, и чиркнула спичкой, но она вспыхнула и погасла раньше, чем успела загореться растопка, и девочка отшвырнула ее от огорчения и злости.

Она снова поправила пирамидку и наклонилась над ней, зажигая последнюю спичку. Та вспыхнула и подожгла растопку. Вспомнив, что делать дальше, она осторожно подула на пирамидку и стала дрожащими пальцами подкладывать маленькие щепочки, как это делала бабушка Симмс, когда огонь не разгорался.

Сначала горели несколько веточек, но вскоре запылало жаркое пламя, надо было только поддерживать его. Миррен согрелась уже от одного его вида. Вот бы еще отыскать где-нибудь свечу. Она снова стала шарить в нишах камина – и нащупала то, что искала. Пускай маленький огарок, но все-таки свечка.

Она снова отправилась на поиски всего, что можно бросить в огонь.

– Спасибо тебе, дом, – шептала она стенам. – Спасибо за кров и огонь, но мне нужно больше дров. Где же мне их найти?

Потом случилась странная вещь. Ей показалось, что она услышала голос отца – впервые после его смерти.

– Миррен Гилкрист, детка, используй свою смекалку. У тебя все есть.

С огарком в руке она осторожно вскарабкалась по лестнице и обнаружила возле стен обломки деревянных реек, превосходное топливо. Оставалось только сбросить их вниз. Работа была пыльная, но она отвлекала Миррен от рева снежной бури и дыры в крыше, под которой выросли целые пирамиды снега.

Внизу было тепло, там были пуховая перина и мятная пастилка. Воду она нагреет над огнем в латунной коробке и положит туда для вкуса мятную пастилку. Вот что значит смекалка. Еще надо поддерживать огонь в очаге, любой ценой. В такую бурю ее никто не станет искать, но вот завтра…