Девушка с «Края Света»

Декабрь 1941

– Ты с ума сошла? Куда ты собралась? – заорал Бен от задней двери. Он закончил дойку вместо нее, так как ей было уже трудно наклоняться. Миррен решила пойти в деревню на репетицию, последнюю перед субботним концертом. Ей хотелось прогуляться напоследок, пока она еще свободна. Скоро в доме появится новорожденный, и кухня наполнится пеленками, ведерками с теплой водой, слюнявчиками и прочими параферналиями.

– Сегодня этого не случится, – заорала она в ответ. – Заходила акушерка и смотрела меня. – Миррен не хотела, чтобы ее держали взаперти, будто супоросную свинью; не хотела и выслушивать нотации Бена.

Ребенка она носила легко. Ужасно было то, что она начала нервничать и очень хотела, чтобы Джек был рядом. А он воевал в Северной Африке, и кто знает, когда они будут снова вместе. Многие пары разлучила война, и надо было заниматься делом, и не ныть. Джек писал, что ждет сына, постоянно напоминал ей об осторожности и не сомневался, что они родят будущего капитана команды Йоркшира по крикету. Его письма всегда были для нее бесценными подарками. Когда они долго не приходили, у нее от беспокойства взлетало до небес давление.

Но главное, чтобы ребенок был здоровым. Мальчик или девочка, он станет напоминанием о Джеке. Теперь все ее время уходило на домашние дела; она неуклюже шевелилась, словно выброшенный на берег кит, ждала, когда у нее отойдут воды. Но только хорошо бы не сегодня – ей очень хотелось петь.

Репетиции оратории «Мессии» Генделя были для нее единственной возможностью раскрыть свои легкие и выпустить все эмоции, все тревоги. Эта музыка наполняла гордостью ее грудную клетку, успокаивала душу, истерзанную постоянной тревогой за Джека, дарила немного покоя. Тревога не покидала ее денно и нощно; в глубине ее сознания всегда гнездился ужасный страх – как она будет жить, если он не вернется домой. И сегодня она пойдет на репетицию, несмотря ни на что. Ребенок подождет своего часа.

Где-то в глубине души Миррен даже хотелось, чтобы все оставалось так, как было раньше, и чтобы ее беременность как-нибудь «рассосалась». Но Том и Флорри были в восторге. Флорри много лет безуспешно пыталась забеременеть. Новорожденный получит самое роскошное приданое во всей округе.

Даже Бен, смирившись с мыслью о беременности Миррен, заботился о ней, словно наседка о своих цыплятах. Трогательно. Он обращался с ней, словно с лучшей из своих элитных овец, и это было забавно. Семья видела в ней продолжательницу рода. Пока что первую и фактически единственную.

Бедняга Берт томился в плену, а Бен был безнадежен. Миррен знакомила его с девчонками из хостела, там были такие, которые интересовались фермерским делом, превосходные кандидатки на роль жены фермера, но он встречался с ними разок – и все. Вот упрямец. Нехорошо, только голову им морочил. Тогда она вспомнила, что дядя Том тоже поздно обзавелся семьей. Вероятно, Бен из той же породы, и это у них семейное.

Ей не с кем было поделиться страхом перед родами, который все нарастал. Казалось, все считали, что раз у тебя ферма, ты знаешь, что да как. Она и впрямь навидалась разных ужасов: телята застревали в матке коровы, и их приходилось вытаскивать веревкой; ягнят нужно было поворачивать, а ее руки не всегда пролезали. Вдруг и с ней случится что-то подобное?

Пожалуй, военные годы – не самое удачное время для рождения детей. Никто и не догадывался о глубине ее страха, а ей так не хватало материнского внимания. Тетя Флорри, конечно, помогала ей, как могла, но она тревожилась и за сына.

Надо было мне тогда, во время нашего с Джеком медового месяца, принять меры, упрекала себя Миррен. Но теперь уже было поздно жалеть об этом.

Да еще эти рождественские дни, когда почта забита письмами, посылками и открытками от друзей и родных… Джек прислал письмо с фотографией. Она по сто раз перечитывала каждое слово и положила конверт на почетное место – на каминную полку. Вот если бы она могла поведать ему о том, что чувствует, но к тому времени, когда он получит ее письмо, ребенок уже родится.

– Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, отправляясь незнамо куда в такой вечер, – отчаявшись, проговорил Бен, глядя, как она надела пальто, которое давно уже не застегивалось на ее животе. – Сейчас подморозило, на дороге скользко. Я не хочу, чтобы ты поскользнулась в темноте на льду. Я подвезу тебя. Если тебе так надо идти туда, тогда переночуй в деревне у Пегги. Она позаботится о тебе. Вот только зачем тебе понадобилось шляться непонятно куда зимним вечером?.. Чего тебе не хватает дома? – спросил он, и его голубые глаза впились в нее. – Посидела бы у камина.

Почему он так сердится? Ведь это не его дело, куда она идет. Они всегда были друзьями, но теперь все время грызлись между собой, и она не понимала почему. Иногда она просто не могла посмотреть ему в лицо – боялась, что он заметит, что она обижается и сердится на него, на то, как он ведет себя с ней. Все это было как-то связано с Джеком. Бен ясно давал ей понять, что он невысокого мнения о нем как о супруге, и это ее раздражало.

– Я еще насижусь у камина, когда зима установится, а я буду кормить ребенка. Хочу побегать по лугам, пока могу. Ведь я ухожу всего на один вечер, – проворчала она.

– Мы будем волноваться, – добавил дядя Том, пивший чай за кухонным столом, и она мысленно поблагодарила его за эти слова. – Послушайся Бена и останься в деревне на ночь.

– Я возьму с собой голубя в корзинке и утром выпущу его с запиской, чтобы тебя успокоить, – сказала она, похлопав себя по животу. – Уверяю тебя, этот малец не торопится появиться на свет. Он ленивый, даже не слишком часто брыкается.

Том ничего не ответил. На ферме жили без телефона, и это был их привычный способ общения, когда кто-то надолго куда-нибудь уходил, – «голубиная почта».

Перед репетицией «Мессии» она могла немного побыть в женской компании, немного поболтать с подругами. Там будут и Хилда Терсби, и Лорна. Это был сводный хор всех деревенских капелл округи, прославившийся своим исполнением «Аллилуйя».

Почему «Мессию» никогда не поют целиком, размышляла она, а всегда фрагментами? Каждый год ораторию Генделя исполняли в первые недели декабря по всему Йоркширу. Почти все певцы знали текст наизусть, потому что ездили ради поддержки из капеллы в капеллу.

Когда она сидела на церковной скамье, слушала, как распевались солисты, и ждала, когда регент взмахнет дирижерской палочкой, она почувствовала, что деревянное сиденье впилось ей в ягодицы. Она подложила подушку – не помогло. Потом все встали, готовясь петь, – какое облегчение! По дороге в Уиндебанк ее сильно растрясло, и теперь она расплачивалась за это.

Репетиция шла вяло, все время что-то не ладилось: то басы опаздывали, то сопрано сбились с мелодии. Впрочем, что там удивляться, если посмотреть на почтенный возраст некоторых исполнителей. Они впечатляюще завершали свою «певческую карьеру».

– Сейчас работаем над строкой «Все мы блуждали как овцы». Леди, пожалуйста, следите за моим ритмом, – кричал хормейстер; вены на его висках надулись от напряжения. Ничего не получалось, но ведь это и не Хаддерсфилдское хоровое общество, а горстка рабочих, фермерских жен, учителей да несколько солдат и девушек из Земледельческой армии. Все кутались из-за сквозняков; а почтенные деревенские старики приносили с собой бутылочки с горячей водой, чтобы греть ноги.

Они жались друг к другу, хрипло пели, и сила музыки поднимала их скудные голоса на головокружительную высоту. Си бемоли трещали, кто-то из певцов пронзительно фальшивил… Но Миррен вкладывала в пение всю душу.

В такие мгновения, при такой музыке она обычно забывала про все свои тревоги, но боль в спине на этот раз не проходила. На середине репетиции она почувствовала себя так плохо, что решила немного размяться на улице. Пожалуй, ей следовало бы все-таки остаться дома и прилечь, положив ноги на валик, как предлагал Бен, но ей отчаянно хотелось сменить обстановку хотя бы на несколько часов.

Внезапно ей вспомнилось то воскресенье, что было год назад, и пляшущий гусь, и рождественский обед, и улыбка на лице дедушки Джо. Слезы навернулись ей на глаза при сладких воспоминаниях о поцелуях Джека, но она проглотила ностальгическую тоску и вернулась на свое место в хоре, стараясь не морщиться от боли, когда хор загремел «Амен». Тут сильнейшая судорога схватила ее живот и заставила сесть.

Это уже было что-то серьезное. Она несколько раз глубоко вздохнула, подумала о последней причуде судьбы и решила во что бы то ни стало спеть «Агнцу слава», чтобы поддержать хор.

К концу репетиции она обессилела от эмоций и пота, а еще от пугающего понимания того, что этот ребенок не намерен ждать дольше и вот-вот появится на свет. Вообще-то роды – дело долгое. Неужели он бешено протестует против ее пения и предпочитает сбежать, выбраться наружу, лишь бы не слышать ее верещания?

Она шепнула об этом Хилде, и они, натыкаясь на стулья, заторопились в соседнее помещение. За ними последовали многие замужние женщины, услыхав, что происходит нечто интересное. Все были готовы давать советы, но акушерки среди них не нашлось.

Кто-то поспешил к телефонной будке звонить доктору, какая-то женщина побежала за жившей неподалеку Нелли Фотергилл, у которой было тринадцать детей.

– Едва ли мистер Гендель рассчитывал на такой впечатляющий эффект от своей оратории, – пошутила она, прерывисто дыша между схватками и понимая, что в любую секунду на полированный церковный пол выпадет нечто окровавленное и непонятное.

На стене висела бронзовая табличка; приглядевшись, Миррен увидела имя старого Иосии Йевелла, одного из попечителей и основателей капеллы. Никуда не денешься от этих энергичных Йевеллов! Ох, эти мужчины, что они знают?

Кто же этот Иосия? Тот самый гуляка-двоеженец, сделавшийся на старости лет таким набожным, что его женушка как-то ночью швырнула подушку с крыльца фермы и велела ему идти и спать в его драгоценной капелле, раз она ему дороже? Или кто-то другой? Она слишком устала, мысли ее от боли путались.

Из ее горла теперь вырывались протяжные стоны и странные звуки, похожие на хрюканье и уж никак не музыкальные. Она лежала на полу на газетах, армейских одеялах и подушках, а нетерпеливый ребенок уже высунул наружу свою мокрую головку, уже дышал воздухом. Это была девочка, маленькая темноволосая красавица.

Нелли убедилась, что ребенок дышит. Ошеломленный хор возликовал, захлопал в ладоши и грянул трогательную версию «Ибо младенец родился нам».

Давно капелла в Уиндебанке не видела такой драмы. В последний раз такие страсти кипели много лет назад рождественским утром, когда викарий англиканского храма Св. Петра бросил из своего окна ночной горшок на процессию из методисткой капеллы, которая распевала гимны под его окном и мешала спать его благородной супруге.

Акушерка-ирландка прибежала, когда все было позади. Она обтерла младенца и вложила его в руки Миррен. Молодая мать взглянула на сморщенное личико, пытаясь разглядеть в своей дочке черты Джека. Но девочка выглядела как все новорожденные. И Миррен онемела и почувствовала страшное изнеможение.

– Как ты назовешь эту маленькую принцессу? – спросила акушерка. – Гендель?

– Джорджина Фредерика? – засмеялась музыкальная Лорна.

Миррен так устала и пережила такой шок, что с трудом что-то соображала.

– Насколько я помню, шестого декабря день святого Николая. Так, значит, Никола или Кэрол? – не унималась акушерка.

– Это будет еще одна Мириам, правда? Ваша прапрабабка, спасшая детей из долины? – предложила Лиззи Поттс, жена служителя капеллы.

Миррен взглянула на маленькие личико, и ей вспомнилось, что Джек хотел что-нибудь новое. Имя для девочки было у нее приготовлено.

– Я назову ее Сильвия… Сильвия Аделина. – Она решила дать ребенку хотя бы одно семейное имя.

Какой шок, но в то же время какая радость эти скоропалительные роды! Родился их рождественский ребенок, символ надежды в мрачном мире. Теперь Миррен больше никогда не будет одинокой, у нее появилась эта маленькая подружка.

Ее захлестнула волна любви к этой крошечной мышке, рожденной в капелле. Словно во сне она ждала, когда машина «Скорой» отвезет ее через всю деревню в дом акушерки, где она проведет ночь. Рисковать сейчас нельзя. Крэгсайд подождет. Она вспомнила о голубе в корзинке и вздохнула.

Бедные дядя Том и Бен! Как они удивятся, когда завтра утром к ним прилетит этот голубь.

Крэгсайд бурлил от восторга. Бен не мог оторвать глаз от крошечной девочки в колыбельке, задрапированной сеткой. Ее фланелевая рубашечка и вязаные кофточки пахли тальком и лавандовой водой. Он считал Сильвию самым красивым ребенком, каких он видел в своей жизни. Вылитая Миррен, только с темными волосиками и смуглой кожей, а ее глаза были как черные пуговки.

Тетя Флорри не могла остаться в стороне и решила перебраться на время в Крэгсайд, чтобы помогать молодой матери. Это всех устроило. На Скар-Хед остался молодой итальянский военнопленный по имени Умберто, который обожал ребенка и пел громким тенором арии «бамбине Сильвии».

Новорожденные всегда давали фермеру надежду на будущее – новорожденные ягнята и телята. Но с Сильвией все было не так. Бен никогда прежде не видел вблизи младенцев и поначалу с опаской, волнуясь, брал ее на руки, но потом привык к ее крошечности. Ее пальчики шевелились словно бахрома, ресницы быстро опушили глазки, а когда она одарила его своей первой улыбкой, он сделался ее рабом.

Он радовался, что был не дома, а на Скар-Хед, когда она всю ночь кричала из-за колик, и женщины таскали ее на руках. Но гордо стоял в роли одного из крестных, когда ее, наряженную в старинные кружева, служившие Йевеллам больше сотни лет, крестили в капелле.

Сильвия Сойерби – у него не поворачивался язык. Как ему хотелось, чтобы у девочки было настоящее, йевелловское имя. Он старался не смотреть в сторону Миррен, когда она кормила ребенка где-нибудь в уголке. Ее груди были полны молока, ребенок довольно посапывал, и Бен снова и снова завидовал Джеку.

Как стыдно ему было сознавать, что он рад отсутствию отца Сильвии, ведь именно ему доставались поцелуи и объятия малышки, когда он носил ее по полям и показывал ей овечек, обедал с ней в лугах во время сенокоса и гордо катил ее коляску по деревне, чтобы все видели, как она подросла. Никто не говорил ему ничего в глаза, но он знал, что порой выглядел нелепо. И все равно ему хотелось, чтобы она полюбила ферму так же сильно, как любил ее он, чтобы она знала названия трав и цветов, с уважением относилась к животным, чтобы у нее был глаз к хорошим формам и линиям у скота… Но всему свое время, Сильвия пока слишком мала.

Иногда он разговаривал с ней как со взрослой, а она, научившись ползать на четвереньках, следовала за ним по всему дому, словно верный щенок. В это время она носила штанишки, скроенные из старых дедовых фланелевых, с заплатами на коленках.

Активность секретного вспомогательного подразделения пошла на убыль; стало казаться, что стране уже не грозило вторжение противника. У Бена появились надежды на собственное будущее, на то, что он останется в живых. Но его рюкзак был всегда под рукой, и он, и его товарищи тренировались в лесу и держали секретный бункер полностью оборудованным.

Известия с настоящих фронтов хоть и медленно, но улучшались. Все домашние следили по газетам за возможными перемещениями Джека после победы над нацистами под Эль-Аламейном в ноябре 42-го.

В свой первый день рождения Сильвия поднялась с четверенек и неуверенно затопала по комнате. «Бен… Бен…» – были ее первые слова; ее губки были испачканы драгоценной глазурью из какао, которой был полит ее маленький именинный пирог. Все громко расхохотались, а Бен густо покраснел.

На Рождество он нарядился Сантой и положил в ее чулок вязаные игрушки и деревянную лошадку на тележке. Теперь ему приходилось приглядывать за девочкой, так как она по-прежнему следовала за ним, только теперь уже и на улице. Он сделал для нее маленькую щетку, и она таскала ее с собой.

Миррен, казалось, охотно позволяла ему занять в сознании девочки место Джека. Иногда он даже ощущал некую вину за то, что все удовольствие от общения с ребенком доставалось ему. Но в глубине души он знал, что придет время, и ему снова придется пересесть на заднее сиденье.

Летом 43-го после Туниса полк Джека был направлен в Италию. В целом новость была хорошая, к тому же полк вскоре оказался на юге Франции. Джек прислал для Сильвии почтовые открытки с видами Франции. Конец войны был явно не за горами.

Миррен часто показывала дочке его фото, но малышка никак не могла понять, кто этот чужой дядя в военной форме.

– Это папа, – твердила Миррен, показывая фотографию Джека, но Сильвия однажды утром сказала: «Папа Бен».

Он вспыхнул от такого заявления – и от смущения. Ничего ему не хотелось так сильно, как считаться отцом девочки, но он прекрасно понимал, что это невозможно. Четыре года – долгий срок в жизни маленького ребенка. Времена года и месяцы стремительно сменяли один другой. В сентябре 44-го после высадки союзнического десанта в Арнеме и ожесточенных боев в ходе Голландской операции письма прекратились. Все, кроме Миррен, ожидали худшего.

Погруженная в свои раздумья, она с гордо поднятой головой собирала овец по склонам. Бен понимал, что ее нельзя беспокоить, когда она в таком состоянии.

Когда с фронта приходили тревожные известия, а Джек долго не писал, Миррен шла с Сильвией по набитой тропе в «Край Света». Сначала носила туда дочку на руках, а потом, когда она подросла и стала тяжелее, на спине в завязанном узлом длинном куске ткани. Теперь Сильвия шла без помощи матери; ее маленькие пухлые ножки были обуты в деревянные башмаки, на ее голове была шерстяная шапка, а тело закутано в теплый шарф. Флорри стала преданной служанкой своей внучки и постоянно снабжала ее вязаной одеждой. Темные волосы Сильвии вились кудрявыми локонами, лицо было круглым, как мячик, с сияющей улыбкой, которая позволяла ей обводить вокруг пальца Дейси, Бена и работников фермы.

Потом они останавливались на гребне горы, кричали, перекрикивая ветер, сообщали Джеку все их новости и звали его домой.

– Папа, домой! – кричала и Сильвия, мало что понимая. После этого ритуала они ходили вокруг развалин дома, играли в прятки. Об этих походах не знал никто, но если б и знал, что с того? Это никого не касалось. Миррен понимала, что должна быть сильной, и она черпала эту силу из ветра, бьющего в лицо, и из скал под ногами. В этом тайном убежище она обретала покой, и ей хотелось, чтобы Сильвия разделила с ней любовь к этому месту. Когда-нибудь она восстановит этот дом, и они будут все тут жить, вдалеке от всех мирских бед. Когда закончится война, это место станет их убежищем.

Глава 11

Октябрь 1944

В день праздника урожая вся деревня старалась собрать тысячу фунтов и добавить их к своим прежним «военным накоплениям», делавшимся в рамках национальной кампании. Деревенский зал был украшен к вечернему концерту, хозяйки пекли угощение из своих скудных запасов яиц, сливочного масла и патоки, чтобы потом продать все на аукционе.

На холме, в Крэгсайде, Флорри, Дейси и Миррен чистили яблоки из своего сада, а Сильвия, как всегда, путалась под ногами. Они собирались испечь десять яблочных пирогов и два бисквитных торта. Сильвии нужно было приготовить красивое платьице для детского конкурса, но Миррен никак не могла сосредоточиться и ждала, когда придет почтальон.

Каждый день она ждала писем, а когда надежда таяла, почтальон приносил сразу целую пачку откуда-нибудь из Бельгии. Затем снова наступал перерыв, а по радио передавали тревожные известия о парашютном десанте.

Джек давно перевелся в какую-то воздушно-десантную дивизию, но из его писем, сдержанных и побывавших в руках военного цензора, было невозможно что-то понять. О его занятиях домашние не знали практически ничего, кроме их строгой секретности. Его не было дома почти четыре года – четыре сенокоса, четыре урожая и окота овец.

Его не было на днях рождения Сильвии, и хотя дочка целовала его фотокарточку каждый вечер и говорила: «Спокойной ночи, папочка», на самом деле она не представляла себе, кто он. Без него прошли все важные события в ее жизни: первый зуб, первые шаги, первые слова; без него она впервые села на горшок, без него задула свечки на маленьком именинном пироге. Как они все это наверстают, когда он вернется домой?

Он становился чужим даже для Миррен. Письма были слабой заменой поцелуям и объятиям, разговорам за чаем. За три с половиной года они были наедине друг с другом всего три ночи, да и то давным-давно.

Все устали от войны, были сыты ею по горло. С продуктами становилось все хуже, бензина не хватало, мешали ограничения на поездки. Надоели участившиеся инспекции и проверки. Все труднее было находить работников, почти все крестьянские парни были в армии. Долине грозила агрикультурная катастрофа, поскольку зерновые не вызревали, а распаханные пастбища утратили былое качество.

Миррен тоже до ужаса надоели и война, и новости, звучавшие из радиоприемника, и медленное продвижение союзников по Германии. После высадки войск в Нормандии все надеялись на быстрое окончание войны и на мир еще до Рождества, но все тянулось и тянулось. Молчание Джека пугало. Он прошел через столько опасностей, и потерять его теперь было просто немыслимо. Миррен хотелось так многим с ним поделиться, но он был слишком далеко.

К середине дня Сильвия устала и вредничала; ни у кого из женщин не было настроения участвовать в очередном мероприятии по сбору средств. В доме снова жили беженцы, на этот раз из Лондона, который по-прежнему подвергался бомбежкам, родственники тети Пам – Марджери, ее мать, а также Деннис и Дерек, озорные мальчишки.

В общем-то, хорошо, что в доме появились дети – Сильвии было с кем играть. Но поначалу она их пугалась и цеплялась за мать и Бена. На ферме по-прежнему жила Дейси, а после смерти дедушки туда перебрались и дядя Том с тетей Флорри. Дом, хоть и просторный, стал шумным и неопрятным.

Ничто не обновлялось: ни мебель, ни постельное белье, ни посуда. На дубовом столе и перилах лестницы, ведущей в зал, появились царапины. Сильвия подрастала, и стены пачкались все выше, но не было краски, чтобы скрыть следы чумазых детских ладошек.

Порой Миррен мечтала, чтобы все куда-нибудь исчезли и оставили в покое ее и ее маленькую дочурку. Но она всегда радовалась помощи, да и в одиночку не справилась бы с фермой. Отдыхала она от всех двумя способами – ходила по полям, присматривая за овцами, либо занималась кладкой каменных стенок.

Этому ее научил Бен. Без его помощи и поддержки она никогда бы не освоила такую кладку. Она все больше полагалась на него как на старшего брата. Он терпеливо позволял Сильвии влезать на него, а в его карманах всегда находились сладости, которые он приберегал для девчушки из своего скудного рациона.

Он строго следил за Миррен на деревенских праздниках, когда некоторые парни из ВВС откровенно к ней приставали. Да она и сама видела, как много местных женщин съезжали с катушек, пока их мужья воевали где-нибудь в Африке. Она считала это худшим предательством. Можно было танцевать и пофлиртовать, чтобы ободрить этих парней, вернуть им веру в себя, но все остальное было немыслимым.

И вот теперь ей надо было сделать над собой усилие и одеться, а ей не хотелось этого делать. Она намеревалась придумать какой-нибудь убедительный повод и не пойти на Праздник Урожая. Усилился ветер; она накинула на себя старое пальто и повязала на голову шарф, чтобы заглянуть в курятник. Заморосил мелкий дождик, значит, и завтра будет такая же погода. А вот новостей никаких.

Она не знала, что заставило ее посмотреть на дорогу, но ее глаз отметил точку, движущуюся на горизонте. Что это, лошадь, забредшая туда с полей? Нет, лошадь была бы крупнее. Какой-то человек шагал в гору. Что-то опять же заставило ее остановиться и пристально вглядеться в увеличивавшуюся точку. А ноги понесли ее вперед, навстречу этому человеку.

И вот Миррен уже побежала под гору, а полы ее пальто развевались на ветру. Она знала, она просто знала, и ее ноги резво бежали вниз, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Джек! – кричала она. – Ох, Джек! – Ее волосы развевались, а руки тянулись к нему. Она бежала к нему, но внезапно споткнулась и упала, почти что носом в грязь, и к ней подбежал черноволосый солдат.

– Как всегда, с утра уже напилась, – рассмеялся, ах, такой знакомый голос. На мгновение время улетело куда-то прочь; они обнимались, целовались и плакали от радости, что снова вместе.

– Джек! Я так волновалась. Почему ты не прислал телеграмму?

– И ты предполагала самое худшее? Ты ведь знаешь меня, я люблю сюрпризы. Как поживает моя самая лучшая девчонка? – Он наклонился и поднял ее на руки; его дыхание пахло элем и сигаретами. – Ну, должен сказать, что ты выглядишь чуточку неопрятно в своем старом тряпье. Я даже решил, что это какой-то бродяга бежит, чтобы отобрать у меня бутылку виски. Где малышка? Спит в постельке? Я очень хочу взглянуть на нее, просто умираю от нетерпения…

Держась за руки, они зашагали в гору. С лица Миррен не сходила улыбка до самых ушей, даже мышцы от нее заболели.

– Флорри! Иди сюда и посмотри, кого поймала наша кошка! – закричала она.

В окне появилось лицо, послышался крик, и тут же мать повисла у Джека на шее, обливаясь слезами.

– Если бы я знала, что ты придешь, мы бы накрыли на стол… Дай-ка посмотреть на тебя… Ты чуточку похудел, сынок. – Тут они увидели на его щеке длинный шрам.

– Что это? – показала пальцем Миррен.

– Я не поладил с диспетчерским мотоциклом и заработал еще один удар по моей бетонной башке. Он здорово меня шибанул. – Джек засмеялся и обвел глазами комнату. – Где же мой постреленок?

– Как всегда, где-то гуляет с дядей Беном, – сказала Флорри, и Миррен заметила, что по лицу ее супруга на секунду промелькнула вспышка досады.