Уинстон Черчилль

«Англия» войны, о которой она была убеждена, что её всегда хотел Черчилль, не желала — однако теперь она у неё была; так что вести её теперь должен был Черчилль. Это была примитивная, никогда не формулировавшаяся, однако преобладающая директивная мысль, которая в эти дни как большая волна залила и затопила все соображения переднего плана, вынося наверх Черчилля.

При голосовании 8 мая более 30 консерваторов проголосовали вместе с оппозиционными партиями против правительства, более 60 воздержались. Чемберлен тут же твёрдо и самоотверженно решил уйти в отставку. В течение двух дней он ещё сражался за преемника — лорда Галифакса. Однако весы уже склонились в пользу Черчилля — когда Гитлер утром 10 мая наконец нанёс первым удар большим наступлением на Западе. Снова почти мистическая связь в судьбах обоих людей. В 1939 году Гитлер снова привёл Черчилля на английскую политическую сцену; теперь же, 10 мая, Гитлер решил вопрос о том, что он станет премьер–министром. 10 мая Чемберлен прекратил своё сопротивление против Черчилля; и теперь это был он, кто сформировал лояльность к Черчиллю среди всё ещё внутренне сопротивлявшегося большинства консерваторов.

Будет уместно бросить короткий взгляд на личную трагедию Чемберлена. Когда в начале сентября кабинет министров по его собственному предложению решился на вступление Англии в минимум трёхлетнюю войну, то он опустил голову к поверхности стола. А когда он снова поднял голову, его лицо было смертельно бледным. Мысль о трёхлетней войне была для него невыносимой: и всё же он сам внёс предложение. В такой же степени теперь это он сам сделал своим преемником воина Черчилля — противника и антипода — и сам стал оказывать тому самую верную поддержку.

Никто иной, кроме как Чемберлен мог этим ужасным летом 1940 года заставить присягнуть Черчиллю массы консерваторов с их старым, во многих случаях уже перешедшим по наследству, глубоким недоверием к тому. Он самоотверженно сделал это, жестко и последовательно, не моргнув глазом. Но он сломался на этом. 10 мая он передал свой пост Черчиллю. 16 июня он неожиданно свалился с телесными конвульсиями. Через месяц был диагностирован рак. Ещё три месяца он оставался министром в кабинете Черчилля и не подавал вида, что болен. 9 ноября он умер.

Сам Черчилль едва ли играл активную роль в кризисе, который сделал его премьер–министром. 8 мая он ещё изо всех сил защищал правительство в палате общин, и престарелый Ллойд Джордж, в последний раз вовлечённый в большие дебаты, призвал его: «Не позволяйте сделать из себя бомбоубежище для своих коллег!» Когда Чемберлен вызвал к себе его и лорда Галифакса, чтобы посоветоваться насчёт преемника, он молчал. Естественно, что он всеми фибрами души стремился к власти. Но он был суеверен и однажды уже обжёгся. Он не хотел ничего испортить. Он также верил в судьбу и ему хотелось верить, что теперь наконец, наконец–то судьба, которая столь долго его дурачила и над ним насмехалась, но также и сберегла его, показывала, для чего его сберегла, и что ему для этого ничего больше делать не требуется. Настал его час — и, как он написал в знаменитом месте своих воспоминаний о Второй мировой войне:

«Я испытал чувство большого облегчения. Наконец–то я получил право отдавать указания по всем вопросам. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию. Десять лет политической жизни, когда я был не у дел, избавили меня от обычного партийного антагонизма. Мои предостережения на протяжении последних шести лет были столь многочисленны, столь подробны и так ужасно подтвердились, что теперь никто не мог возразить мне. Меня нельзя было упрекнуть ни в развязывании войны, ни в нежелании подготовить все необходимое на случай войны. Я считал, что знаю очень много обо всем, и был уверен, что не провалюсь. Поэтому, с нетерпением ожидая утра, когда в 3 часа ночи пошёл спать, я тем не менее спал спокойным, глубоким сном и не нуждался в ободряющих сновидениях. Действительность лучше сновидений».

Человек судьбы

До 1940 года ещё в целом вполне возможно мысленно устранить образ Черчилля из мировой истории и даже из истории Англии, без того, чтобы тем самым в общей картине изменилось бы что–то решающее: будет отсутствовать некий световой блик, не более того. Точно так же обстоит дело снова начиная с 1942 года. Если бы зимой 1943–1944 гг. Черчилль умер от воспаления лёгких, которое уложило его на больничную койку в Карфагене на обратном пути с конференции в Тегеране, то это более не имело бы решающего значения: гигантские щипцы, между клешнями которых в 1945 году были раскрошены Германия и Европа Гитлера, были уже приведены в действие, и они функционировали бы как с Черчиллем, так и без него.

Но в годы 1940 и 1941 Черчилль был судьбоносным человеком. В эти годы его биография вплавилась в мировую историю; нельзя об одной рассказывать без другой. Уберите Черчилля из истории этих решающих лет — и это не будет более та же самая история. Никто не может сказать, как она пошла бы без Черчилля.

Не был ли бы без Черчилля где–то осенью 1940 ли летом 1941 года заключен компромиссный мир или перемирие между Англией и Германией? Это невозможно доказать, однако и нельзя исключить. Не победил ли бы Гитлер в соответствии с планом Россию, получив таким образом свободу рук? Возможно нет, однако всё же возможно; если же подумать, на каком волоске висела судьба её под Москвой в октябре 1941 года, то скорее можно будет сказать: вероятно, да. Дошло ли бы без Черчилля дело до американо–германской войны? Зададим вопрос иначе: было ли бы возможно Рузвельту без решающих побуждений и постоянного сотрудничества Черчилля заставить Америку вступить в войну с Германией, как это затем произошло? Едва ли.

Разумеется, что в конце Англия Черчилля не была единственной, кто сломал могущество Германии и растоптал Гитлера. Для этого её силы было недостаточно, для этого требовался альянс обоих гигантов — Америки и России. Однако без смертельной решимости Англии в одинокий год с июня 1940 до июня 1941 г. этого чрезвычайно противоестественного союза вероятно никогда бы не было, а без Черчилля возможно никогда бы не было смертельной решимости Англии.

Короче говоря, без Черчилля в 1940 и 1941 годах вполне возможно представить себе, что сегодня семидесятивосьмилетний Гитлер восседал бы на троне великогерманского эсэсовского государства, которое бы простиралось от Атлантики до Урала или даже дальше. Без Черчилля возможно также сегодня ещё существовала бы Британская империя (Гитлер ведь вполне желал видеть её сохранившейся) — во всяком случае в неприятном младшем партнерстве с евро–азиатским континентальным рейхом Гитлера и вероятно в сильно фашизированной и варваризированной форме. Мировая контрреволюция, с которой Черчилль сам в двадцатые годы так часто любезничал — без Черчилля она возможно, по крайней мере вначале, победила бы. Ни в коем случае нельзя и этого исключать: что война возмездия и порабощения против Америки, которую Гитлер надеялся ещё лично вести после колонизации России во главе Старого Света, а именно в союзе с Британской империей, между тем имела бы место и была бы выиграна.

Но был Черчилль, и таким образом мировая история пошла иным путём. Благодаря Черчиллю Англия в 1940 году в решающий момент встала на пути Гитлера при его почти уже удавшемся прорыве — если угодно, против своих собственных и благоразумно просчитанных интересов. При этом она поставила на кон своё собственное физическое существование, равно как и свои экономические и имперские основы существования. Своё физическое существование она успешно защитила; свою экономику она надолго разрушила, а империю потеряла.

Благодаря Черчиллю властелинами Европы стали Америка и Россия, а не Германия. Благодаря Черчиллю фашизм больше не играет никакой роли в мире, а в политике за лидерство борются либерализм и социализм. Благодаря Черчиллю мировая контрреволюция побеждена, и мировой революции расчищен путь.

Большинства из этого Черчилль не желал, хотя для самого скверного случая он принимал это в расчёт. Он верил и надеялся, что сможет отвести принимаемые в расчёт опасности, жёстко, упорно и находчиво добивался того, чтобы отвести их, и потерпел в этом поражение: это его трагедия. Но одного он желал: безусловной, тотальной победы над Гитлером и гитлеровской Германией, а именно, если это так должно быть, любой ценой. Этого он достиг, и в этом его триумф.

В своей самой первой парламентской речи в качестве главы правительства, знаменитой речи «Кровь, пот и слёзы» от 13 мая 1940 года, Черчилль объявил, что его политика исчерпывается тем, чтобы вести войну — войну против чудовищной тирании, которая никогда не будет превзойдена в мрачном каталоге преступлений человечества; и что его единственная цель это победа — победа любой ценой. Многие из его слушателей — которые ведь были рассудочными, прошедшими через многое английским парламентариями и слушали всё это весьма спокойно, без бури аплодисментов — пожалуй посчитали это за витиеватую риторику Черчилля, к которой они были привычны. Однако как оказалось, он имел это в виду абсолютно серьёзно.

Двумя неделями спустя он сделал это ещё отчётливее. После Дюнкерка, когда на какое–то время никто в Лондоне не был уверен, повернёт ли теперь Гитлер против шатающейся Франции или против почти безоружной Англии, Черчилль заявил парламенту: «Я в это не верю ни на мгновение, но если должно будет случиться так, что этот остров будет покорён и обречён на голодную смерть, то наша империя и наш флот будут продолжать сражаться до тех пор, пока не наступит момент, и Новый Свет с оружием выступит за освобождение Старого Света». Это было сильно сказано, и парламент, во всяком случае его консервативное большинство, снова слушал его в молчании — в молчании, которое могло означать и взволнованность, и беспокойство, или все же также и молчаливое неодобрение.

Но Черчилль знал, что он говорил; и он знал, как это осуществить. В тот момент, когда ещё в Англии почти каждый думал лишь о выживании — а многие политики пожалуй уже и о том, как после некоторого сопротивления потихоньку суметь выйти из этой аферы — Черчилль уже планировал новую военную коалицию с Америкой и полную победу этой коалиции. И если для полной победы этот остров должен будет быть принесён в жертву — ну что ж, пусть тогда так и будет. Эта неслыханная решимость на победу любой, буквально любой ценой — вот что сделало Черчилля в 1940 году человеком судьбы.

Черчилль и Англия в 1940 году — это было не одно и то же, хотя сам Черчилль всегда утверждал это. «У вас львиные сердца», — великодушно объявил он позже, — «мне выпало на долю лишь дать льву рычание». Однако это было слишком скромно.

Несомненно, что в замечательных успехах обороны Англии в 1940 году — самоотверженное спасение армии из горящего, окружённого Дюнкерка, победа в воздушной битве над Англией и египетский Танненберг [14], с которым к концу года была уничтожена итальянская африканская армия — личный вклад Черчилля невелик; он более их комментировал, нежели побуждал, а Англия бы и без Черчилля, прижатая к стене, стала бы обороняться. Флегматичного, бедного фантазией упорства и храбрости в несчастье в Англии всегда хватало. Но что бы из этого сделали без Черчилля и как бы дело пошло дальше, это другой вопрос. В основном Англия и в героические часы своей истории не упускала полностью из вида своей благоразумной выгоды и знала, когда вовремя закончить свои войны. Совсем уж безосновательно она бы не получила своё прозвище «коварный Альбион». То, что в этот раз дело пошло настолько иначе, это работа Черчилля.

В примечательно крепком нервами самоощущении и вере в себя, с которыми Англия защищала себя сначала в 1940 году, несомненно также имелось стремление к самоизоляции. Сотни английских рыболовных, малых транспортных и спортивных судов — фактически скорлупок — в конце мая, когда во Франции всё рухнуло, совершенно без понуждения и на свой страх и риск переплывали Ла — Манш под градом бомб из Дюнкерка, чтобы помочь вызволить армию, доказав тем самым не только своё геройство, но и свой инстинкт островитян. Король Георг VI. — гораздо более типичный англичанин, чем Черчилль — писал тогда в своём частном письме: «Лично у меня гораздо лучше на душе, что у нас теперь больше нет союзников, с которыми мы должны церемониться и с которыми должны бережно обращаться.» А некий английский дипломат выразился об этом кратко — и именно в осторожном контактном разговоре, которые тогда исподтишка происходили тут и там с нейтралами, а также и с немецкими посредниками, и в которые Черчилль, когда он о них слышал, врывался как лев: «Время европейских гарантий для Англии прошло; Англии следует теперь думать о самой себе».

Вероятно, этот дипломат при этом выражал задушевные мысли англичан в гораздо большей степени, чем Черчилль, когда тот после Дюнкерка говорил о том, что он будет продолжать сражаться и после потери этого острова, или когда четырнадцатью днями позже, после капитуляции Франции он объявил: «Чего мы требуем, это справедливо, и мы ни от чего не откажемся. Мы не уступим ни на йоту. Чехи и поляки, норвежцы, голландцы и бельгийцы объединили своё дело с нашим. Все они должны восстановить справедливость. Нацистская тирания, с другой стороны, должна быть сломлена навсегда». В принципе Черчилль уже в 1940 году, когда Англия ещё сражалась просто за своё существование, требовал от Гитлера безоговорочной капитуляции.

Мао Цзэ — Дун сказал, что квинтэссенцией каждой войны является сохранить себя и уничтожить врага. Можно было бы сказать, что «Англия» и Черчилль обе этих цели войны в 1940 году поделили между собой. «Англия» сражалась, чтобы себя сохранить; от уничтожения своего врага она, пожалуй, если придётся, уже была бы готова отказаться. Черчилль же твёрдо намеревался врага уничтожить — и в худшем случае он был готов даже положить на алтарь существование Англии. Впрочем, тем самым он возможно уже неосознанно заложил краеугольный камень для глубокого, невысказанного, щекотливого разногласия со своей страной, которое в конце концов в 1945 году, в час его наивысшего внешнего триумфа привело к его падению.

В чём были корни его решения? Откуда эта железное, одержимое стремление уничтожить, которое придало Черчиллю 1940 года эпический образ — доисторического демона войны, который голым кулаком долбит земной шар, невзирая на пожары горящего Лондона?

Когда читают неслыханно дерзкие, разрушающие все мосты канонады оскорблений, которыми он тогда осыпал победоносного Гитлера — эту пародию на человека, это воплощение ненависти, этот очаг рака души, этого ублюдка из зависти и бесчестья; держа меч правосудия в руке, мы будем преследовать его по пятам — тогда можно на мгновение поверить, что радикализм его молодости в это время снова в нём ожил; потому что те, к кому он обращался от своего сердца и вызывал в их глазах слёзы восторга, были ведь левые Европы и левые Англии, научившиеся ненавидеть Гитлера как олицетворение сатаны. В то время Черчилль сам на долгие годы в их глазах был их герой, в Англии и повсюду — прежде чем он сам стал своего рода заместителем дьяволом.

Но было бы весьма опрометчиво поэтому верить, что он теперь сам снова стал одним из них, радикалом, либералом, левым; таковым Черчилль периода Второй мировой войны вовсе не был, и в последующем ходе войны он достаточно отчётливо показал это. Разумеется, тогда ему нужны были левые, поскольку одни они разделяли его абсолютную волю к победе и уничтожению. Английский консерваторы, которые всё же высоко оценивали Гитлера и сделали его сильным, и всё ещё едва ли уяснили, в чём же собственно потерпело неудачу задуманное партнерство с ним, совершенно определённо не разделяли его взглядов. И он льстил левым не только словами, но и делами. К примеру, крупного профсоюзного босса Эрнста Бевина, только что на протяжении четырнадцати лет возглавлявшего всеобщие забастовки, против которого он прежде с удовольствием развязал бы гражданскую войну, он теперь привёл в свой кабинет министров и сделал его практически диктатором рабочих. Он играл на всех имевшихся в распоряжении инструментах, среди прочих также и на левом антифашизме. Однако сам он не был левым антифашистом, не был и теперь.

Была ли это в таком случае личная ненависть к Гитлеру? Чувство личной дуэли безусловно играло какую–то роль, и отвращение Черчилля к Гитлеру было истинным — отвращение урождённого вельможи по отношению к выскочке, а также отвращение благородного и очень гуманного человека к отвратительному и жестокому. (Черчилль, несмотря на то, что был прирожденным воином, был очень гуманным, часто прямо таки мягкосердечным, так, как страстный охотник часто бывает большим любителем зверей. Жестокость по отношению к слабым и побеждённым он ненавидел как грех; а это ведь, несомненно, были выраженные черты характера Гитлера). Однако если верят, что Черчилль вёл мировую войну из чисто личных чувств ненависти, то тем самым его недооценивают. Впрочем, примечательно наблюдать, как он с течением войны терял свою ненависть к Гитлеру. Тон, каким он о нём публично говорил, изменялся от проклятий и безмерных оскорблений к постепенно всё более слабой насмешке. А в год победы, 1945‑й, Черчилль вообще ничего не говорил о Гитлере. Гитлер его больше не интересовал.

Нет, то что двигало Черчиллем, не было ни антифашизмом, ни личной ненавистью; разумеется, также и едва ли было нормальным патриотизмом — тот не перепрыгнул бы столь решительно через интересы Англии и её существование. Это было честолюбие. А именно двойное честолюбие: честолюбие государственного деятеля и честолюбие Черчилля как личности (почти что следует попытаться сказать: деятеля искусств Черчилля).

Честолюбие государственного деятеля, честолюбие для своей страны было пожалуй, несмотря на всё, его главной мотивацией. Нет никакого противоречия в том, что он, как показано, рисковал гибелью своей страны. Честолюбие и жертвенность не исключают друг друга, они даже принадлежат друг к другу. Черчилль был готов поставить на карту жизнь Англии. Он безусловно хотел избежать позора, который заключался бы в компромиссном мире.

Как же обстояло дело? Англия подняла перед Гитлером сигнал «Стоп», она, после опыта Мюнхена и Праги, по смыслу сказала: «Если ты теперь ещё и на Польшу нападёшь, мы лишим тебя жизни». Гитлер это пренебрежительно смахнул в сторону, он на Польшу напал и покорил её, и теперь у Англии хлопот было по горло, чтобы самой не лишиться жизни. Если она теперь, после сносно успешной самообороны, примирилась бы с Гитлером неким способом, который хотя и обеспечил бы её собственную жизнь, но подтвердил бы ужасный триумф Гитлера над Польшей — разумеется, английские политики, который выдвинули бы такое сравнение (и были некоторые, которым это было доверено), выдали бы это как прекрасный успех своего государственного благоразумия, и «Англия» в своём облегчении, возможно это от них приняла бы. Однако это естественно стало бы ужасным позором перед всем миром.

И наоборот, если бы Англия и теперь, находясь в чрезвычайной опасности для своей собственной жизни, держала бы своё слово, что нападение на Польшу будет стоить Гитлеру жизни — и если она это слово в конце всё же сделает истиной: не сделает ли это ей честь, как ничто иное в её долгой истории? И было ли это действительно невозможно? Черчилль видел возможность: она называлась Америка.

Если теперь Америка будет поставлена перед альтернативой — поддержать Англию или видеть, как она погибает — тогда она должна будет Англию поддержать; потому что она не может позволить, чтобы Гитлер стал властелином Атлантики. Если же случится так, что Америка поддержит Англию, то тогда она раньше или позже должна также всецело принять участие в войне Англии: об это можно позаботиться. А объединённой силы Америки и Британской империи, полагал Черчилль, достаточно для полной победы.

Возможно, её было достаточно лишь в обрез. Безусловно, война будет долгой, ведь сама Англия не была же ещё полностью вооружена и мобилизована, а Америка к вооружению и мобилизации ещё и не приступала. Но долгая совместная война — не предлагала ли она, наряду со своими ужасами и страданиями, также и немыслимые, триумфальные и славные возможности сращивания? Если, одновременно с победой над Гитлером, возникло бы нечто вроде воссоединения англоговорящих народов — не ляжет ли к ногам их объединённой силы весь мир?

Можно доказать, что Черчилль уже в самые мрачные дни лета 1940 года ясно видел эти перспективы. Уже в августе, когда исход бушевавшей над Англией воздушной битвы не был предрешён и грозило вторжение (Англия мало что могла противопоставить на земле), он говорил перед парламентом о том, что Англия и Америка в скором времени должны будут несколько перемешаться между собой, и затем, переходя от грубоватых выражений к торжественным, он говорил о будущем единстве англоговорящих демократий, которые будут распространяться неудержимо, благодатно, величественно, как Миссисипи. И снова он имел в виду буквально, то, о чём говорил.

Однако за честолюбием государственного деятеля Черчилля для своей страны нам не следует также проглядеть и личное честолюбие человека, человека искусства, художника войны Черчилля, заботящегося о своей посмертной славе.

Оба они были реальными и действующими, и каждого из них было бы достаточно в качестве мотива. Великое видение Англии государственного деятеля, который не только со славой воплощает в реальность свои слова, но при этом также ещё и отпавшую почти два столетия назад Америку возвращает назад к новому, высшему единению. При этом также и жгучее личное честолюбие почти уже презираемого старого политика и военного специалиста, в течение всей жизни никогда не успевавшего вовремя на поезд, отвергаемого снова и снова, почти что уже потерпевшего провал, которому теперь, в крайней нужде, всучили в руки бесславно проводившуюся, неудачно сложившуюся, почти что уже проигранную войну и он считал себя способным и был полон решимости сделать, чего бы это ни стоило, величайшую победу всех времён. За государственным деятелем Черчиллем не следует проглядеть демона Черчилля — и разумеется, за демоном также не проглядеть государственного деятеля. То, что оба они в это мгновение одновременно поднялись до высшей степени — в последнее мгновение для Англии, которая реально уже была в самом затруднительном положении, но в последнее мгновение также и для Черчилля, который в шестьдесят пять лет как раз ещё раз мог подстегнуть свои оставшиеся жизненные силы для личного высшего достижения — это делает его человеком судьбы, а год от июня 1940 до июня 1941 навсегда делает всемирным годом Черчилля.

Однако что он реально сделал в этот год, с помощью чего, спрашивая совершенно конкретно, он изменил судьбу? Как сказано, его участие в английских оборонительных победах 1940 года не следует переоценивать. Его истинные деяния были иные, не воспетые.

Решающих было четыре: отстранение всех выдающихся политиков «школы умиротворения»; государственный переворот — так следует это в действительности называть — которым Черчилль сделал себя генералиссимусом; беспощадно подгонявшаяся мобилизация промышленности, которая за короткие полгода превратила Англию в ощетинившуюся оружием крепость — и в обанкротившуюся страну; и личная переписка с президентом Рузвельтом, в которой, устранив из этого процесса всех дипломатов, министров и парламенты, был выкован англо–американский альянс.

Отстранение «умиротворителей» — и тем самым превентивное устранение всех возможностей компромиссного мира — Черчилль выполнил с непривычным для него политическим мастерством и изяществом. Остракизм «виновных», как это тогда страстно требовалось левыми, он отверг: если настоящее будет судить прошлое, то оно потеряет будущее, провозгласил он великодушно. Всем выдающимся деятелям периода умиротворения — которые ведь всё ещё представляли элиту консервативной партии — он дал высокие посты, которые их полностью заняли, однако одновременно сдвинули на безопасные запасные пути. Один стал министром юстиции, другой министром просвещения (с задачей провести основательную школьную реформу, что он добросовестно и делал посреди войны); другой был отправлен послом в Мадрид, а важнейший из всех, лорд Галифакс, всё ещё бывший соперником Черчилля, которого он сначала должен был держать в качестве министра иностранных дел, исчез затем в конце года в качестве посла в Вашингтоне — с чрезвычайным почётом и при номинальном сохранении своей должности в кабинете министров; однако он был далеко. Чемберлен умер. И едва только он был погребён, Черчилль принудил отнюдь не ликующих консерваторов после этого выбрать его самого председателем партии. Им ничего не оставалось делать при том раскладе, который был осенью 1940 года; и теперь Черчилль держал в кулаке партию, которая его никогда не любила и которая и теперь ещё могла сорвать проведение его политики. Он больше не выпускал её из кулака на протяжении пятнадцати лет.

Черчилль прилежно ходил в парламент, и «военный кабинет министров», который он совершенно традиционно образовал из важнейших политиков всех партий, он снова и снова с подчёркнутой скромностью выставлял как высшую инстанцию и орган принятия решений. Однако одновременно он гениальным тактическим ходом назначил себя самого «министром обороны» — пост, которого до того не существовало и пределы компетенции которого он не определил. В действительности он тем самым образовал должность генералиссимуса. Он не только снизил роль военного, морского и министра военно–воздушных сил до чисто вспомогательной и управления ведомствами. В качестве министра обороны он втихомолку перенял председательство над начальниками штабов всех родов войск, таким образом сделав себя Верховным Главнокомандующим и начальником всех Генеральных штабов. А премьер–министр Черчилль прикрывал генералиссимуса Черчилля от всех попыток политических помех.

В качестве премьер–министра Черчилль управлял в общем и целом лёгкой рукой; как генералиссимус — железной метлой. Среди английских военных — известны его мнения о старых хрычах и умственных способностях вояк — он беспощадно наводил порядок. Начальник Генерального штабы вынужден был уйти сразу же, начальник штаба ВВС спустя пару месяцев; а сколько генералов Черчилль отстранил в течение всей войны, не поддаётся счёту.

Генералиссимус Черчилль не был непогрешим. Он совершал типичную ошибку всех стратегов–любителей (в конце концов ведь он, несмотря на свою военную молодость, и был стратегом–любителем, как Сталин и как Гитлер): требовать от своих вооружённых сил слишком многого. С флотом и с ВВС это проходило: поставленные перед почти невыполнимыми задачами, они в течение всей войны сражались со стоическим профессиональным презрением к смерти. Однако для призывной армии в почти пять миллионов Черчилль был сомнительным военачальником: постоянные завышенные требования приводили к снижению её боевого духа. Посреди войны были такие эпизоды, как капитуляция почти без борьбы Сингапура и Тобрука. Потребовался особый дар генерала Монтгомери — который в последние военные годы стал в армии гораздо популярнее Черчилля — чтобы оздоровить боевой дух английской призывной армии и в конце концов всё же добиться от неё достойного уважения финишного рывка.

Однако никто не отнимет у генералиссимуса Черчилля великой заслуги. Из трёх составных частей вооружённых сил, которые в течение всей Первой мировой войны и ещё и в начале Второй все вели свою ревнивую собственную жизнь, он сделал функционирующее целое. Таких фиаско в сотрудничестве сухопутных войск и флота, как Дарданеллы и в Норвегии, при нём уже больше не было. А громадные, всё возрастающие организационные достижения больших земноводных операций высадки — в Северной Африке, на Сицилии, в Италии и в заключение в Нормандии — это Черчилль сделал их возможными. Это достижения, которые ставят его, несмотря на немалое число гусарских вылазок и военного фантазирования, в конце концов в ряд великих полководцев всех времён.

Третьим деянием Черчилля была почти опрометчиво и с чрезвычайной решительностью форсировавшаяся тотальная мобилизация. На пасху в 1940 году набережные Англии ещё были полны праздношатающихся, а ведущие к ним дороги заполнены автомобилями. Перед роскошными отелями ещё стояли швейцары в униформе, а в промышленных городах был миллион безработных. О финансовой политике кабинета министров Чемберлена критики говорили, посмеиваясь, что похоже она нацелена на то, чтобы Англия после проигранной войны в любом случае ещё оставалась в состоянии выплатить репарации. С этим при Черчилле было тотчас же и радикально покончено. Его первым законопроектом, принятым 22 мая, каждый человек и любая собственность в Англии безоговорочно предоставлялись в распоряжение правительства для военных целей. Через шесть месяцев в Англии больше не стало безработных, на прогулочных набережных упражнялась армия, а в реквизированных отелях располагались военные ведомства. Фабрики двадцать четыре часа в сутки производили оружие и военные материалы, экспорт сошёл на нет, и последние запасы валютных средств были израсходованы для закупок оружия. В конце 1940 года внешняя торговля Англии стала банкротом и платёжный баланс Англии был подорван — как раз то, чего всегда боялся Чемберлен и над последствиями чего работает Англия ещё и сегодня. Однако зато на суше, которая после Дюнкерка была почти безоружной, теперь стояло 29 полностью вооружённых дивизий, а в гаванях и на аэродромах было больше военных кораблей и гораздо больше боевых самолётов, чем перед богатыми на потери морскими и воздушными сражениями года.

И собственно из банкротства, которое он принял как неизбежное, Черчилль сумел сделать орудие войны: потому что теперь Америка не могла больше вывернуться, она должна была безвозмездно продолжать поставки и тем самым дело Англии открыто сделать своим — или же всё, что до сих пор было поставлено, списать в убытки, позволить Англии погибнуть, а Гитлеру стать властелином Атлантики. Оружием английского банкротства Черчилль наконец держал Америку в клещах, после того как он на неё морально надавил картинами горящего Лондона.

Потому что это было четвёртой и самой трудной задачей Черчилля: опутывание и вовлечение Америки в английскую войну, что он делал неустанно, всеми средствами, от пламенной агитации до самого хладнокровного нажима. Он делал это в никогда не прекращавшейся личной переписке с президентом Рузвельтом, которой он уделял по меньшей мере столько же внимания, как и к проработке своих великих речей. Рузвельт, по своим собственным причинам, был врагом европейских диктаторов и не возражал против идеи крестового похода в Европу. Однако 1940 год был годом президентских выборов: он вынужден был действовать очень осторожно. Настроение его страны ни в коем случае не было воинственным и склонным к интервенции. Кроме того, Америка была совершенно не вооружена. И даже если она начнёт вооружаться и будет ориентироваться на будущий конфликт — имеет ли ещё смысл вливать военные капиталы в потерпевшие финансовый крах британские предприятия? Барьер английской войны не потерян ли безнадёжно? Тогдашний посол США в Лондоне, Кеннеди (отец будущего президента), писал об этом день за днём в своих сообщениях домой.

Здесь вмешался Черчилль. Его задача была тяжёлой, собственно говоря, безнадёжной. С одной стороны он должен убедить Рузвельта, что Англия ни в коем случае не потеряна. С другой стороны однако он должен убедить, что помощь настоятельно необходима, если Англия не должна пасть. С одной стороны он должен успокаивать Рузвельта в том, что Британская империя никогда не станет капитулировать, даже если будет утрачен этот остров; с другой стороны он не должен слишком уж убаюкивать в безопасности, что как он сам выразился, Америка в худшем случае сможет стать наследником империи минус Англия. Его главным средством нажима было подогреть Рузвельта последствиями возможной английской капитуляции (при другом правительстве; он Черчилль, не капитулирует никогда, но скорее, как он при случае объявил своему кабинету министров, захлебнётся в собственной крови на ступенях Даунинг Стрит, 10 [15]). Цена, по которой наследник мёртвого Черчилля смог бы купить для побеждённой Англии мягкие условия, очевидно был английский флот. И если Гитлер в придачу к французскому, итальянскому и германскому флоту станет обладать ещё и английским, то он будет властвовать над Атлантикой, вплоть до восточного побережья Америки: Черчилль не уставал внушать это Рузвельту. И одновременно давление на американскую совесть. Как Черчилль прокомментировал в классическом изречении победу британских лётчиков–истребителей в воздушной битве над Англией: «Ещё ни в одной войне, происходившей когда–либо, столь много людей столь многим не были обязаны столь немногим». Это было в основном направлено в адрес Америки.

До открытого банкротства Англии это всё проходило лишь мучительно медленно, принося мало видимых успехов. Англия вынуждена была сначала сделаться банкротом, чтобы провести решающий поворот: открытое обязательство Америки отныне поставлять Англии военные материалы бесплатно, при помощи трюка с «арендой» («ленд–лизом»), т. е. фикции, что Англия американское оружие и американские боеприпасы лишь берёт «в аренду» и лишь «взаймы».

Черчилль хотел надеяться, что столь открытое нарушение нейтралитета отныне раздразнит самого Гитлера до объявления Америке войны и тем самым снимет с него все хлопоты; однако сначала из этого ничего не вышло. Гитлер между тем решился на войну с Россией и до поры до времени игнорировал враждебные действия Америки. Весь 1941 год прошёл таким образом, хотя Рузвельт, переизбранный между тем на четыре года, не переставал делать Гитлеру булавочные уколы и сам шаг за шагом продвигался к открытому объявлению войны.

Невозможно здесь проследить все перипетии, надежды и разочарования этой долгой и деликатной истории. Последнего, почти невыносимого напряжения она достигла поздней осенью 1941 года, когда стало ясно, что теперь и Япония изготовилась к нападению. «Когда на Западе развевается штормовой ветер, на Востоке падают листья», — цветисто заявил японский министр иностранных дел, и Япония принялась за сбор падающих листьев. Однако, что за листья? Что, если она соберёт только британские, французские и голландские владения на Дальнем Востоке, а Америку благоразумно оставит нетронутой? Будет ли Америка считать это поводом к войне? Рузвельт молчал; он не был уверен, что сможет на это пойти. А если Япония непосредственно нападёт на Америку — не сконцентрирует ли тогда Америка всю свою энергию на Японии и тем самым не забудет ли про европейскую войну Англии? Мучительные вопросы, на которые нет ответа. Выпадет неверный ответ, тогда всё, что Черчилль с таким упорством в растущем взаимопонимании с Рузвельтом готовил, станет напрасным, тогда весь его план войны будет растоптан. И сам он не мог для этого больше ничего сделать — ни малейшего. Он снова был в руках слепой судьбы. Но разве судьба, всякий раз сколь бы ни дразнила и ни дурачила его, в конце концов всё же не оказывалась его верным божеством? Или считалось, что он ещё раз сможет выдержать и ещё более жестокие насмешки?

Пёрл — Харбор и объявление Гитлером войны Америке освободили Черчилля от мучений этих недель. Это было освобождение и облегчение, каким не сыскать равных, у него будто камень с души свалился. В то время, как Англия стонала от печальных известий из Восточной Азии, Черчилль в эти дни был подобен человеку, который давно привык жить при отложенном смертном приговоре, и вдруг узнаёт, что он освобождён. Пёрл — Харбор стал половиной избавления; объявление Гитлером войны Америке сделало его полным.

Имеется несколько свидетельств, которые описывают реакцию Черчилля на эти сообщения. Все они дают картину настоящего прорыва, неслыханного, вплоть до озорства ликующего расслабления, которое свирепого, огромного старика вдруг ещё раз превратило в мальчишку. «Теперь мы это сделали!» — выкрикнул он однажды поверх всех голосов. «Теперь мы войну выиграли», — и ещё: «Ну погодите!» Нигде точно не упомянуто, но все описания оставляют впечатление, что Уинстон Черчилль в этот вечер напился.

Триумф и трагедия

Лично для Черчилля война распадается на три отчетливо разделённых периода. Первый длился с мая 1940 до декабря 1941. Тогда ему угрожала опасность — смертельная, непосредственная опасность, конечно же — только от врага, от Гитлера. Этот период опасности Черчилль пережил со славой.

После декабря 1941 года Гитлер больше не был серьёзно опасен. С декабря 1941 до ноября 1942 года — промежуточный период, в котором более не угрожала гибель, но в то же время в перспективе не сияла и победа — опасность для Черчилля пришла с политического фронта в родной стране. Неожиданно снова возникла критика, оппозиция и силы, которые желали его сместить. Он покончил с этим, и с конца 1942 года до конца войны дома у него было спокойствие — если даже, как должно было выясниться, и обманчивое спокойствие.

Но в этот третий период его союзники стали его настоящими врагами: Сталин, а с конца 1943 года и Рузвельт. И против них Черчилль проиграл. Окончательная победа над уже не интересовавшим его Гитлером имела для него горький привкус: она одновременно закрепила его поражение от Сталина и Рузвельта.

И затем, в то время как он ещё отчаянно искал путей, как и у этого поражения вырвать победу — ведь он никогда не сдавался — как победа 1942 года на домашнем фронте оказалась пирровой. В июле 1945 года он потерпел поражение на выборах и лишился власти.

Что это было, что в течение 1942 года вдруг снова стало для Черчилля опасным? Глядя поверхностно (но поэтому ещё вовсе не неправильно) — просто потому, что 1942 год был для Англии годом тяжёлых военных поражений.

1940 и 1941 годы при всей смертельной постоянной опасности принесли много достойных оборонительных побед (опустим то, что иногда такие поспешные удары, как греческая экспедиция, терпели неудачу). С конца 1942 года были почти только одни победы. Но в промежутке, в 1942, в течение года всё шло просто вкривь и вкось. Японцы разгромили Малайю и Бирму и угрожали Индии. Роммель победил Нильскую армию и глубоко продвинулся в Египет. «Неприступная» крепость Сингапур плачевно капитулировала с гарнизоном более 100 000 человек. Тобрук, форт в пустыне, который за год до этого окружённым держался много месяцев, пал с первой же атаки за один день. Загнанному флоту были беспощадно нанесены большие потери — на Тихом океане, в Индийском океане, в Средиземном море и во время конвоев в Россию в полярных водах. Росли потери торгового флота от подводных лодок. Эксперимент по вторжению под Дьеппом принёс убийственные результаты. Индия перестала подчиняться, и Ганди и Неру в последний раз отправились в английскую тюрьму.

Снова проснулись старые воспоминания — о реакционере Черчилле, который до Гитлера собственно всегда был неправ и ошибался. Однако в основном всё же Черчиллю ставили в вину неожиданно, как затяжной дождь, обрушившиеся на страну поражения на суше и на море. В конце концов его наняли, поскольку он кое–что понимал в войне; очевидно он понимал всё же не столь много, как он полагал. Дела ведь становились всё хуже, вместо того, чтобы улучшаться!

В июле в парламенте было внесено предложение о вынесении вотума недоверия. Оно было отвергнуто большинством голосов, однако кризис недоверия продолжал разрастаться. В сентябре угрожал кризис кабинета министров, и даже вдруг нашёлся альтернативный кандидат: сэр Стаффорд Криппс — аутсайдер из левых, как Черчилль был одним из правых. В мирные дни у Криппса никогда не было бы шанса стать премьер–министром, однако во время войны и при коалиции всех партий возможно было всё. А Криппс был противоположностью Черчилля, что вдруг очаровывало точно в той мере, в какой возрастало разочарование в Черчилле: аскет с холодно искрящимся интеллектом, робеспьеровская смесь из пуританизма и радикализма, без сомнения великий человек в своём тонкогубом, необыкновенном роде, если бы не было где–то там также черты вегетарианской пресности.

В сентябре Криппс объявил о своём выходе из кабинета министров, и именно таким образом, что он отчётливо взял на себя роль соперника Черчилля от оппозиции. Черчиллю удалось добиться от него отсрочки до предстоящих крупных операций в Северной Африке. Эти операции принесли поворот в ходе войны, и Черчилль был спасён, а Криппс потерпел неудачу. Черчилль понизил его в должности до министра вооружений военно–воздушных сил, и Криппс никогда более не становился ему опасен.

Такие эпизоды являются разоблачающими, и их результат имеет определённую автоматическую справедливость: будь Криппс Робеспьером, каким он казался многим, он не исполнил бы просьбу об отсрочке. Он бы провёл дуэль в момент наибольшей слабости Черчилля, и нельзя исключить, что Черчилль тогда в октябре 1942 года был бы свергнут, как это произошло с Асквитом в декабре 1916, и что Криппс стал бы Ллойд Джорджем Второй мировой войны.

Было ли бы это несчастьем — кроме как для Черчилля? Криппс не был генералиссимусом и героем войны, как Черчилль, он был чистым политиком. Но основы военной окончательной победы были заложены осенью 1942 года (несмотря на все поражения года, которые столь шокировали страну и которые Черчилль своим глубоким стратегическим взором рассматривал как эпизоды, которым они и были), и политик Криппс возможно лучше бы вписался в ландшафт второй половины войны, чем Черчилль.

Всё же под поверхностью открытого волнения по поводу военных поражений 1942 года были также более глубокие, преждевременно не озвученные опасения по поводу общей политики Черчилля, которые вызвали кризис 1942 года. Распространялось ощущение, что втихомолку разыгрывается чересчур высокая, слишком рискованная игра, и это чувство было более оправданным, чем преходящее разочарование по поводу его военного руководства. Победами следующих двух с половиной лет оно было вместе с этим разочарованием снова приглушено, однако оставалось живым под поверхностью, и в июле 1945 года разразилось неожиданным взрывом, который смёл Черчилля.

В великом альянсе союзников, который создали в 1941 году Черчилль и Гитлер в почти что мистическом сотрудничестве, отмечавшем их отношения с начала до конца, Англия несомненно была самым малым и самым слабым партнёром. Её естественной политикой было бы отныне делать себя полезной в качестве соединительного звена столь долго, сколько необходимо, по возможности сберегать свои силы, а в остальном, когда для того придёт время, обеспечить, чтобы неминуемая победа её исполинских партнёров не стала бы слишком уж полной и чтобы побеждённые державы каким–то образом оставались бы в качестве факторов мирового равновесия.

Черчилль вероятно видел всё это. Однако он видел также более славную возможность. Он полагал, что видит путь, каким образом Англия, будучи хотя и самым малым из партнёров, могла бы господствовать и направлять большую коалицию — он считал себя способным так сказать посредством хвоста вилять собакой. Он не хотел оставить победу неполной, он вместе с Мальборо не хотел олицетворять своего партнёра по политической игре Болингброка, который за спиной тогдашнего генералиссимуса подготавливал полезный, хотя также и несколько подлый сепаратный мир с Людовиком XIV. Это было противно его природе. Однако он хотел не только уничтожить Гитлера, но и одним ходом исключить Сталина и обуздать Рузвельта — настолько крепко обуздать, чтобы Америка никогда больше не смогла бы отделиться от Англии.

Для этого ему требовался такой ход войны, который физически исключает Россию из Европы. А для этого целью большого англо–американского наступления должна быть сделана Восточная Европа, не Западная Европа. Тот же самый удар, который сломит мощь Германии, должен вбить стальной клин между Россией и Европой. Однако это означало: он должен производиться не с Запада, а с Юга, не на основе Англии, а на основе Северной Африки, не через Ла — Манш, но через Средиземное море, не с направлением удара Париж — Кёльн-Рур, но с направлением удара Триест — Вена-Прага — и затем далее на Берлин или вовсе на Варшаву.

Если это удастся, то в конце войны в Европе будут стоять только объединённые армии Англии и Америки и только они будут в Европе господствовать. Россия не выйдет за пределы своих границ. Франция не станет снова театром военных действий, она снова возникнет нетронутой и невредимой — освобождённой и слегка пристыженной. И в англо–американской комбинации, которая теперь должна будет придать новый облик освобождённой и оккупированной Европе, Черчилль предполагал оставаться задающим тон.

Ослепляющее видение. Однако как его воплотить в реальность? Как провести эту стратегию? Её политическую цель Черчилль никогда не мог изложить открыто: уж конечно не в отношении России, но также и не в отношении Америки. А стратегические причины все говорили против этого: естественно, что это означало потерю времени и ослабление — делать громадный окружной путь через Северную Африку вместо прямого пути через Францию: любой военный ученик мог это видеть, и американские военные во главе с Маршаллом и Эйзенхауэром не уставали горячо убеждать в этом.

Но у Черчилля на руках был козырь: Америка отставала от Англии на два года, как в ведении войны, так и в подготовке к войне. Если она не желала бездеятельно ждать, пока через два или три года она сможет вести свою собственную войну — а Америка страна нетерпеливая — тогда ей ничего не остаётся, как для начала принять войну Англии такой, где она имеется, и сначала ещё малыми, лишь постепенно растущими силами присоединиться к Англии для усиления. И Англия была готова пригласить на танец — в Северной Африке.

Ни Рузвельт, ни Сталин не были заинтересованы в том, чтобы поддерживать южную стратегию Черчилля и его политические тайные намерения — Сталин даже был заинтересован помешать их осуществлению, и он сделал для этого всё что мог. И всё же сначала Черчилль провёл эту стратегию. А именно сделал он это летом 1942 года, в то время, как на всех фронтах ему наносились удары, а дома под ним шаталась земля.

Черчилль 1942 года не был больше человеком судьбы. Дерзкая игра, которую он тогда начал, в конце концов была проиграна, и мгновение, в которое он действительно творил мировую историю, уже прошло, хотя он этого ещё не знал. Однако если кто хочет восхититься Черчиллем на вершине его личной силы и великолепия, то сделает верно, посмотрев на Черчилля в 1942 году. Казалось, что этим летом у него двадцать рук. Он защитил свою шкуру в парламенте, нейтрализовал Криппса, планировал военные кампании со своими начальниками штабов, управлялся с американскими посланниками, летал в Египет и смещал и назначал генералов, летал в Вашингтон и умолял Рузвельта, летал в Москву и воевал со Сталиным. Никогда он не был столь похож на бульдога, который хватает и не отпускает, а всё глубже вонзает свои зубы, чем больше его избивают. И в конце года он это сделал, у него было всё, чего он желал: Гитлер и Сталин вцепились друг в друга в глубине России, Роммель разбит и Средиземное море открыто, Америка вступает в Северную Африку на стороне Англии. Всё было готово к прыжку через Средиземное море в следующем году. Между тем воздушные армады начали долбить по Германии. Казалось, что Черчилль на переломе 1942–1943 гг. держит мир в своём кулаке.

Годом позже его стратегия и тем самым его политика лежала в развалинах. Он строил её на том, что во время войны почти невозможно стратегическую подготовку обратить вспять: что поезд должен дальше идти по рельсам, на которые он поставлен. Американцам, в то время как он их делами связывал со средиземноморской стратегией, всегда на словах уступал в вопросе о вторжении на Западе: когда–нибудь, позже, напоследок. Он не рассчитывал на то, что его поймают на слове. Он не считал возможным, что американцы переступят через себя и громадную средиземноморскую кампанию, в которую он их заманил и в которую они так или иначе вложили всё, что у них было в наличии, грубо прекратят, оставят её как бесполезный каркас, всё перенаправят, смирятся с потерей времени в шесть месяцев и ещё раз с совершенно другим подходом начнут всё сначала. Однако они сделали именно это.

Собаке надоело по горло, что ею виляет хвост. В конце 1943 года, через два года вооружения и мобилизации, Америка ушла настолько далеко, что она могла вести свою собственную войну. И на это она теперь решилась. Она не желала более предоставлять вспомогательную службу Англии. На конференции в верхах в Тегеране в ноябре 1943 года Рузвельт объединился со Сталиным против Черчилля. И Черчиллю не оставалось ничего делать, кроме как со скрежетом зубовным уступить, а своё стратегическое и политическое произведение предыдущего года предать забвению.

В Тегеране было решено то, что затем летом 1944 года было воплощено в дела, и что отразилось на послевоенной истории Европы: ликвидация южной стратегии Черчилля и её замена на вторжение во Франции. Это было не только стратегическое, но и глубоко политическое решение: оно означало, что Россия не будет отгорожена от Европы, но что Запад и Восток встретятся в центре Европы. Видение Черчиллем Европы по его разумению — отреставрированная под англо–американским покровительством консервативная Европа — превратиласть тем самым в утопию. Послевоенная Европа станет либо «левой», «демократической», более или менее социалистической Европой, или она станет разделённой.

Всё это несомненно было ясно участникам конференции в Тегеране, однако высказано это не было. Дискутировали, пользуясь исключительно стратегическими аргументами; а в этой области позиции Черчилля в течение 1943 года действительно стали очень слабыми.

Черчилль вместе со всем миром разделял две ложных оценки: переоценка действенности ВВС и недооценка России. Он верил, что массивные воздушные налёты, которые были начаты в 1943 году, изнурят тыловой фронт Германии и сделают её готовой к капитуляции, и он верил, что Россия, несмотря на свои повторяющиеся зимние успехи, лишь буквально еле жива и в летних кампаниях впредь будет целиком занята тем, чтобы защищать Ленинград, Москву и Сталинград. Германская армия всё глубже в Россию, а сама Германия в хаос и разложение: на этих положениях была выстроена его стратегия. В такой ситуации средиземноморские страны с облегчением будут падать в руки высаживающихся западных союзников (что и в действительности ведь пыталась сделать Италия летом 1943 года), и британцы с американцами однажды неожиданно окажутся в незащищённых Саксонии и Силезии. Так было задумано. Но как известно, так не получилось.

В действительности бомбовый террор оказался в Германии столь же тупым оружием, как прежде в Англии. Германский тыловой фронт стоял, и производство военной продукции продолжалось на полных оборотах. Напротив, боеспособность и боевой дух германской восточной армии после Сталинграда не были более такими, как прежде. Русские были теперь материально и морально более сильными, и в течение всего 1943 года они изгоняли немцев. Они стояли уже почти на границах Румынии и Польши. А вот западные средиземноморские армии всё ещё застряли под Кассино, далеко к югу от Рима. Если дело пойдёт и дальше так, как оно шло в 1943 году, то русские будут в Варшаве, в Берлине и возможно на Рейне, в то время как западные союзники всё еще будут мучиться к югу от Альп. При таких обстоятельствах в стратегических дебатах, которые велись в Тегеране, Черчилль был практически без аргументов.

Должен ли он был вести политические дебаты с Рузвельтом — со Сталиным это было естественно немыслимо? Должен ли он был играть с открытыми картами и рисовать на стене русскую угрозу? Сомнительно, что тем самым он добился бы успеха. Совершенно не принимая во внимание того, что ведь теперь было весьма поздно с военной точки зрения преграждать России путь в Европу, и что вполне допускалось делать выводы о дележе Европы с Россией, ему не оставалось иной альтернативы, кроме как полностью уступить: Рузвельт теперь верил в возможность американо–русского сотрудничества в «левой» Европе — и вообще–то с этой своей верой через двадцать лет он не представляется более столь смешным, каким он казался спустя пять лет. Консервативному романтику Черчиллю было бы его трудно от этого отговорить.

Однако Черчиллю и не было дано попытаться сделать нечто подобное. При всем великом красноречии у Черчилля в течение всей жизни отсутствовал дар, который был наиболее сильной стороной Ллойд Джорджа: дар соблазняющего убеждения, «уговаривания», который предполагает наличие способности и желания для того, чтобы почувствовать другого, влезть в его шкуру. Ллойд Джордж, не случайно бывший также большим покорителем женских сердец, обладал этой способностью в необычайной мере. Черчилль, воин и эгоцентрист, её не имел — и инстинктивно направлял своё поведение таким образом, что у него такой способности не было. В отличие от Ллойд Джорджа или Бисмарка, которые оба в войне делали политику помимо стратегии и через головы стратегов, а с руководством войск постоянно находились в стычке, Черчилль инстинктивно делал политику через стратегию — он предпочитал сам действовать как генералиссимус и свои политические аргументы представлять в виде передвижений флота и войск. Это был его прирождённый стиль, он не мог иначе (и поэтому его понимают неверно те, кто пытается прочитать его мысли по его словам вместо его дел). В течение трёх лет он при помощи стратегического инструмента проводил успешную политику больших масштабов. Однако теперь этот инструмент его оставил, и тем самым он в буквальном смысле стал безоружным.

Тегеран был для Черчилля поворотным пунктом войны; и в добавление к этому и переломным моментом в жизни. Посреди конференции ему исполнилось 69 лет. Вплоть до этого в нём едва ли было заметно огромное физическое и психическое напряжение, которых требовала от него война в столь позднем периоде жизни. Его лицо всё ешё было розовым лицом младенца — правда, теперь с мрачным выражением, с выдвинутым вперёд подбородком. Его работоспособность и способность к концентрации, а также его самообладание, решимость и выдержка всё ещё были близки к удивительному. Неожиданно, ещё во время конференции, он превратился в стареющего, почти что — за какие–то часы — в старика: скучного, неспособного сконцентрироваться, рассеянного. Во время пауз конференции он мрачным тоном говорил о будущей войне, которую теперь сами затеяли — войну с Россией. Это будет ещё более ужасная война, чем эта. Однако меня уже там не будет. Я буду спать. Миллионы лет я буду спать. Это звучало не как слова государственного деятеля, это звучало возможно провидчески — в своего рода старческом стиле.

В середине конференции он взял себя в руки и стал изображать проигравшего, чтобы затем тотчас же снова, с легко разгадываемым коварством, что–нибудь выторговать у победителей. Ну хорошо, вторжение на Западе было делом решённым, он будет держать слово, оно произойдёт до 1 мая или по крайней мере в «майском периоде». Но следует ли до тех пор безрассудно потратить полгода, ничего не предпринимая? Что, если ему удастся вызвать вступление Турции в войну? Почему бы сначала ещё не провести военную кампанию на Балканах — как интермедию, чтобы заполнить время? Рузвельт и Сталин обменялись многозначительными взглядами. Они любезно позволили старому Уинстону заняться своим коньком. Пусть он попробует втянуть Турцию в войну. Они полагались на то, что осторожная Турция не позволит себя втянуть, и они оказались правы.

На обратном пути из Тегерана в Карфагене, где он хотел провести совещание с Эйзенхауэром, Черчилль свалился с тяжёлым воспалением лёгких — вызванная психическим состоянием болезнь, если она вообще была. Несколько дней он находился в подвешенном состоянии между жизнью и смертью. Переборов кризис с помощью сильных антибиотиков, он тотчас же начал организовывать новую «интермедию»: высадку под Римом, которая должна была привести в движение застывший итальянский фронт. Решатся ли действительно американцы ликвидировать этот фронт, если он как раз снова будет на полном ходу? Однако высадка под Анцио завязла, и глубоко удручённый Черчилль в конце зимы 1944 года вернулся в Лондон.

После Тегерана в поведении Черчилля появляется нечто бессвязное, непредвидимое, что–то вроде «как бог на душу положит». Он всё ещё, или вновь и вновь, был полон энергии и полон идеями, всё ещё активный и сильный на слова; всё ещё способный на крупные решения и большие дела. Однако решения становились теперь несколько неожиданными и дела несколько импровизированными. За ними больше не стояло никакой крупной общей концепции; она была разбита. И после этого удара человек тоже не был больше совершенно тем, кем он был до этого в течение трёх лет: тот же самый, разумеется, однако несколько искажённый и раздражительный, не владеющий собой, старый и злой.

Он всегда вёл себя по–барски — но именно барином он и был, не без достоинства в ярости. Черчилль в 1944 и 1945 гг. был способен на недостойные припадки бешенства, он позволял себе такое, он выказывал — всё еще прерывая это благородными жестами и значительными взглядами — свою сварливую и жалкую сторону, которой в нём не знали.

Также начала бросаться в глаза характерная для Черчилля в старости склонность к неряшливой непоследовательности, к жестам и поступкам, которые взаимно противоречили и отменяли друг друга. Он всегда был способен одновременно обдумывать и чувствовать много противоречащего. Как раз это давало его душе напряжение и полноту, живость, способность меняться и непредсказуемость, что всегда его отмечали. Только до сих пор присутствовала также внутренняя решительность, которая в конце концов всё же наводила порядок и ясность, объединяла или исключала противоречивое. Эта способность ослабла. Речи, а также поступки старого Черчилля имеют нечто фрагментарное, не до конца додуманное; гигантские проекты, которые неожиданно прерываются. Всё это началось в 1944 году.

Сначала он с пылом бросился в военную подготовку великого вторжения, которого он не хотел. Это было нечто вроде самоодурманивания: если политик потерпел неудачу, то по крайней мере стратег хотел получить своё. Генералиссимус Черчилль никогда не был более неутомим, более деятелен — почти что можно было бы сказать: никогда не был более счастлив. В первую половину 1944 года он по уши погрузился в подготовку вторжения, вникал во все детали, и его лишь с большим трудом удержали от высадки вместе с передовыми войсками во Франции (король вынужден был в конце концов ему пригрозить: если Черчилль будет на этом настаивать, то он тоже с ним пойдёт). Он уцепился за победу — он стал её пленником. Ему ничего больше не оставалось делать.

Возможно, всё же оставалось нечто иное? В более ранних союзных войнах Англия не страшилась на стадии победы снова ввести в политическую игру врага, будь это непосредственно, как в войне против Людовика XIV., будь это косвенно, как в войне против Наполеона, когда английские дипломаты натягивали нити, ведущие к Талейрану и к Бурбонам. Переговоры с Гитлером были теперь разумеется немыслимыми; человек, который всю Европу наполнил людскими бойнями, больше не годился для переговоров, не говоря уже о том, что он переговоров и вовсе не желал. Однако немецкая оппозиция, которая как раз теперь проявила запоздалый и отчаянный признак жизни (речь идёт о покушении на Гитлера 20 июля 1944 года) — не стала ли она для Черчилля естественным, почти что спасительным партнером по переговорам? Не хотела ли она в принципе того же, чего хотел Черчилль — и чего Сталин и Рузвельт определённо не хотели: реставрации консервативной Европы?

Оглядываясь в прошлое, здесь можно усмотреть упущенную возможность. Однако в действительности возможности не существовало никогда. Не только потому, что немецкая оппозиция в первую военную зиму, когда Чемберлен действительно поддерживал с ней контакты, проявила себя слабой, нерешительной и ненадёжной; не только потому, что неудавшийся, оставшийся без отклика путч 20 июля и теперь не произвёл вдохновляющего впечатления. Черчилль сам не был человеком, который победу — всё–таки теперь почти гарантированную тотальную победу — стал бы подвергать опасности такими рискованными переговорами. Ведь всё же он в первую очередь был воином, и лишь затем политиком. Он желал победы, и он желал её такой, чтобы она одновременно была победой его политической концепции. Однако когда это стало невозможным, тогда, во всяком случае и при других обстоятельствах, по крайней мере победа. Великодушие в победе, да. Примирение после победы, да. Но от победы отказаться? Нет и тысячу раз нет. Он был и оставался внуком Мальборо. Своего противника Болингброка, который ему испоганил победу, чтобы получить более выгодный для Англии мир, он буквально так ни разу и не простил.

Он получил свою победу, и нельзя сказать, что он ею не наслаждался. Были великие и чудесные моменты, как например свидание с освобождённым Парижем. Однако он был и оставался пленником своей победы, и он потирал о неё свои раны, как лев трётся о прутья своей клетки. Политик Черчилль в последние девять месяцев войны — это последовательность импровизаций, неутомимый ванька–встанька. В августе 1944 года он летал в Италию с отчаянными (и не до конца продуманными) планами, всё–таки каким–то образом сделать возможным прорыв на Триест и Вену. Тщетно, итальянский фронт был слишком беспощадно ослаблен и опустошён в пользу французского. Затем ему пришла неожиданная идея: что мог делать Рузвельт — прямой, жёсткий торг со Сталиным как держава с державой — не следует ли и ему так же поступить? В октябре он полетел в Москву и провёл жёсткие, циничные сделки со Сталиным: Румыния для тебя, Греция для меня; а Польшу отодвинем на Запад — как, это можно изобразить тремя спичками. Что последовало, было его самым отвратительным моментом, со сценами, которые лучше забыть: польский премьер–министр Миколайчик, который не хотел позволить, чтобы его страну продавали в розницу, угрожал буквально кулаком. А когда освобождённые Афины восстали против установленного английскими освободителями консервативного правительства, он приказал обращаться с ними как с покорённым городом. Сталин наблюдал без комментариев, и Черчилль сказал в палате общин, что никогда какое–либо правительство не было более верно своему слову, чем русское советское правительство. Однако когда весной 1945 года неожиданно для западных армий возникла возможность всё же первыми прийти в Берлин и на Одер, он сделал всё возможное, чтобы уговорить Эйзенхауэра и Трумэна осуществить этот нежданный шанс — который не совсем соответствовал предшествовавшим соглашениям трёх держав о зонах оккупации Германии. И отвода войск западных союзников из Саксонии, Тюрингии и Мекленбурга на оговорённые линии разграничения никогда бы не произошло, если бы дела шли по его представлениям. Россия снова стала врагом.

Серьёзно ли он обдумывал ранним летом 1945 года продолжение войны против России? Его считали на это способным, и сам он должен был, по меньшей мере задним числом, считать себя способным на такие размышления. Во всяком случае, позже он утверждал, что в мае 1945 года он отдал приказ как следует собирать захваченное немецкое оружие и заботиться о нём, чтобы в случае необходимости можно было снова быстро отдать его в руки немецких военнопленных. Телеграмму искали и не нашли; вероятно, она никогда не была отправлена. Однако мысленно Черчилль вполне мог отдать такой приказ. В противном случае едва ли бы это отразилось в его воспоминаниях, что он его даже отдал.

Достоверно то, что летом 1945 года он снова занял жёсткую позицию по отношению к России, и достоверно также то, что тем самым он снова был созвучен с мощно поднявшимися течениями в Америке. Рузвельт был мёртв. Однако одновременно в Америке, едва капитулировала Германия, пошла полным ходом демобилизация. Что получилось, было не войной, а бесплодной перебранкой — тем, что позже назвали «Холодной войной».

У Черчилля больше не было возможности активно в этом участвовать. Ещё в мае 1945 года английская коалиция партий прекратила своё существование. В июле прошли выборы. Консерваторы, во главе с Черчиллем, выборы проиграли. Несмотря на Черчилля? Из–за Черчилля? Достаточно, Черчилль был свергнут.

Ему было теперь семьдесят лет, и это казалось концом.

Последний бой

Когда Черчилль в тюле 1945 года проиграл выборы, его жена сказала ему: «Возможно, это скрытое благословение». Он ответил: «Должен сказать, очень эффективно скрытое».

Большинство людей согласилось бы с его женой. Свержение Черчилля произошло практически в мгновение победы, и это обеспечило ему блестящий уход. Войн была окончена. Англия вышла из трудного положения с честью, её враги были уничтожены, и никто не мог оспорить, что всё это было заслугой Черчилля. То, что победа подняла столь же много проблем, сколько он разрешил, это он конечно знал — однако пока что только он. Его стране ещё предстояло это обнаружить, и другой человек на месте Черчилля возможно бы стал радоваться, что он больше не будет нести ответственности за предстоящее отрезвление и разочарование.

Кроме того, Черчиллю было теперь 70 лет, а последние пять лет шли год за два. Черчилль в 1945 году физически не был Черчиллем года 1940. Он постарел, и он был ужасно истощён: бессонница и раздражительность, рассеянность и некоторая сердитость. Усталость возможно было ещё раз преодолеть; от возраста спасения не было. И разве дело его не было сделано, призвание судьбы, которого он ждал всю свою жизнь, разве оно не пришло и разве не было великолепно исполнено?

Всё собственно говорило за то, что он сделал достаточно. В оказании почестей недостатка не было. Где бы он ни оказывался — не только в Англии, а также в Южной Франции, где он впервые за шесть лет проводил отпуск, но даже, к его замешательству, в побеждённом Берлине — его приветствовали и ему радовались люди. Его ожидал титул герцога; нужно было лишь руку протянуть. Английские и американские города и университеты рвали его на части, чтобы сделать его почётным гражданином и почётным доктором. В престарелом возрасте он даже стал в значительной степени богатым человеком без особых усилий: все его книги стали теперь вдруг международными бестселлерами.