Солдатский маршал [Журнальный вариант]

В семейном архиве Коневых хранится старая папка с надписью «1923 г., Никольск — Уссурийск». В папке собраны собственные записи, выписки из прочитанных книг. В ней то, что казалось комиссару Коневу главным в военном строительстве. В тот год он был назначен военкомом 17‑го Приморского стрелкового корпуса, который дислоцировался на Дальнем Востоке. До корпуса сразу после бронепоезда была бригада, потом 2‑я Верхнеудинская дивизия, откуда его перевели на должность комиссара штаба Народно–революционной армии ДВР. В то время армией командовал Василий Константинович Блюхер. Какие же мысли и какие идеи волновали тогда, в начале двадцатых годов, комиссара Конева?

«Взамен технической подготовки я выдвигаю усовершенствование сердца, потому что ведь не пушки и не ружья сражаются, а человек» (Полковник французской армии Кардр).

«Переживаемая эпоха характеризуется наибольшим обострением классовых противоречий внутри страны и вовне — борьбой между сильными государствами за рынки, владение колониями, господство над морями. Эти обострения временно сглаживаются, заглушаются, но неминуемо повлекут за собой величайшие потрясения, взрыв новых войн».

«Групповая тактика и применение автоматического оружия, с его массовым и разрушительным действием, требуют большой военной выучки, самостоятельности, полного самообладания, моральной устойчивости и готовности бороться за идею советской власти…»

«…значение имеет в мирное время дисциплина, порядок в повседневном укладе: вовремя подъём, выход на занятия, вовремя сон, отдых в обед. Нужно рационально использовать свои силы и приучать солдат к сознательному автоматизму привычек, выносливости всех походных тягот и соблюдению дисциплины в бою».

«Строй, конечно, не должен являться воспроизведением старых печальных традиций плацпарадности. Строем мы занимаемся и теперь, и не без увлечения. Строй нами понимается не как механическая, самодовлеющая форма, оторванная от общей воспитательной работы. Этот взгляд должен быть изменён. Строй должен иметь воспитательное значение: постоянное разумное упражнение в сомкнутом строю, в равнении, в приёмах, он вырабатывает точность и правильность движений, напряжённость внимания, чувство времени, но, кроме того, он, что важнее, вырабатывает умение, когда нужно, ограничивать свою волю, согласовывать свои движения и действия с движениями и действиями товарищей; он вырабатывает чувство локтя, единства, без которого не может быть коллективного действия. Стройным должен быть не только строй, вся военная жизнь насквозь должна быть проникнута стройностью».

«Взаимоотношения начальника и подчинённого должны покоиться целиком на основе единства целей, долга и товарищества. Тут важную роль играет принцип, положенный начальником в основу взаимоотношений с подчинённым. Прежде всего, не должны нарушаться права красноармейца как гражданина. Нужно устранить пережитки старого, принесённого в Красную Армию в форме денщичества и личного использования солдат. Это есть яркий образчик нарушения прав гражданина. Нужно добавить, что в этом вопросе у нас нет особенно чёткой линии: наши отношения являют крайности, с одной стороны — грубость, цуканье, с другой — панибратство и фамильярность, всё это отражается на внутреннем единстве в части и на дисциплине. Необходима искренность, простота в обращении, способность вовремя прийти на помощь солдату советом и делом (ибо кому больше дано, с того больше спросится); важен личный пример выдержанности и дисциплинированности. Напротив, афиширование и дешёвая популярность, бьющая на внешний эффект, послабления, демонстрация своего рвения перед подчинёнными, желание выставить себя покровителем и защитником там, где это выгодно, вот что должно жёстко изгоняться из взаимоотношений начальников и подчинённых в рядах Красной Армии».

Любопытно в этих записках то, что Конев по–прежнему называет своих подчинённых «солдатами», а не «красноармейцами» или «бойцами Красной Армии». Это слово в применении к рядовому красноармейцу вернётся в армию в 1943 году с возвращением погон и георгиевской ленты. Многие странички «Военного дневника», как называет листки из папки 1923 года дочь маршала Наталия Ивановна Конева, посвящены прочитанным книгам. Размышления о тех впечатлениях, которые оставили только что прочитанный роман или специальная книга о военном искусстве. Мысль о том, что «культура избавляет от рабства», засела в голове комиссара Конева настолько, что он повторяет её в нескольких местах. «Обучить красноармейца грамоте, расширить его общеобразовательный кругозор, что достигается школьными и внешкольными занятиями, клубной кружковой работой, которые призваны развивать навыки самодеятельности, самотворчества, поднять культурный уровень, избавить от вековых предрассудков, как то: невежества и раболепства».

В этих записках сконцентрированы те чаяния и мечты поколения 20‑х, с которыми они ходили в бой и шли к людям в часы мирной учёбы. Маршал К. К. Рокоссовский, который, как известно, в эти годы командовал кавалерийским полком и воевал в тех же местах, в разговоре со своим боевым товарищем и другом генералом П. И. Батовым, касаясь темы мемуаров, однажды сказал: «Очень хотелось написать воспоминания о гражданской войне, сожалею, что не успел… Ничего мне так не хотелось, как написать о гражданской войне, о подвиге революционных рабочих и крестьян. Какие это чудесные люди, и какое это счастье быть в их рядах!»

Маршал Конев тоже не оставил мемуаров о гражданской войне, и теперь биографы и историки собирают его историю периода гражданской войны по крупицам, по отдельным фрагментам. В основном это чьи–то свидетельства, которые нуждаются в документальной перепроверке и уточнениях. Но, думается, что и он о том периоде своей жизни думал примерно то же, что и Рокоссовский.

«…красноармейцу недостаточно знать про Керзона, надо приобщить его к культурному быту, научить бережному отношению к народному достоянию и опрятности. С этой целью с помощью шефов заготовить для красноармейцев сапожные щётки, мазь для сапог, зубные щётки и порошок, носовые платки».

«Нужно вести работу над общим образованием красноармейцев для того, чтобы общим образованием закреплялась политработа, а то красноармеец знает про политику, но не знает явлений природы, в этом случае политика может быстро улетучиться из его головы. Для того, чтобы ликвидировать культурную отсталость в армии, можно привлечь шефов. В армию необходимо присылать преподавателей–естественников, математиков, географов, предоставлять учебные пособия и книги, приглашать артистические труппы».

Можно предположить, что во время одной из поездок к шефам Конев и познакомился с будущей своей женой Анной Волошиной.

В 1923 году, 1 мая, у Коневых родилась дочь. Назвали её Тамарой. Но, поскольку девочка родилась не просто в мае, а 1 Мая, в День Международной солидарности трудящихся, то, в соответствии со святцами тех времён, в повседневной жизни в семье её больше называли Майей. А когда пришла пора оформлять метрики, то со слов родителей урождённую Тамару вписали Майей. Майя Ивановна Конева проживёт очень яркую жизнь, всегда будет тянуться душой к отцу и ненамного переживёт его. Обо всём этом будет рассказано в своё время.

Глава пятая

КОМАНДИР

«Полководец начинается в полку».

В 1924 году, когда Конев служил начальником политотдела и комиссаром 17‑й Нижегородской стрелковой дивизии, произошло его знакомство с командующим войсками Московского военного округа прославленным конником, героем гражданской войны К. Е. Ворошиловым. В штабе Московского военного округа проводилось совещание, на котором обсуждалась проблема введения в Красной Армии единоначалия. Идею единоначалия предложил Центральному комитету РКП(б) М. В. Фрунзе, который в то время занимал должность заместителя председателя Реввоенсовета СССР и наркома по военным и морским делам, а с апреля одновременно начальника штаба Красной Армии и начальника Военной Академии. На совещании Конев выступил по очень актуальной в тот период теме, касающейся повышения дисциплины, а также организации и порядка перехода армейских подразделений к нормальной боевой и политической подготовки в мирный период. Ворошилову очень понравилось выступление комиссара Конева. После выступления он подошёл к нему и сказал:

— Ты, оказывается, комиссар со строевой жилкой. Как ты думаешь, если нам перевести тебя на командную работу?

— Не возражаю, — ответил Конев.

Ворошилов, конечно же, заметил, какой радостью вспыхнули глаза комиссара.

— Предварительно пошлём на курсы высшего командного состава при Военной Академии, а там… Там — как сам себя покажешь.

— Не возражаю.

Вот что об этом периоде своей жизни рассказывал сам Конев: «В 1925 году я был уже на Курсах усовершенствования высшего начальствующего состава (КУВНАС) при Военной Академии, готовивших командиров Красной Армии.

На эти курсы прибыло немало боевых комиссаров — участников гражданской войны, в том числе П. С. Рыбалко, будущий танковый командарм, Логинов, который во время Отечественной войны был у меня заместителем по тылу на Северо — Западном фронте, и ряд других товарищей.

Ещё на Дальнем Востоке в штабе армии и корпуса я учился у бывшего полковника Генерального штаба русской армии Андриана Андриановича Школина. Это был замечательный человек, он, офицер царской армии, ещё до революции был большевиком. Сидел в царской тюрьме, в Александровском централе, и только революция освободила его. (Революция дала маршалу Коневу и его поколению, выходцам из народа, всё. Поэтому вряд ли стоит, цитируя его, приглушать тот пафос, который окрашивает в совершенно определённый цвет его воспоминания. — С. М.) В последующем он партизанил на Дальнем Востоке. На Дальнем Востоке в период, когда командовал там В. К. Блюхер, начальником его штаба был Токаревский, старый генштабист, — на ВАКе он сказался преподавателем группы артиллерии. Партия привлекла к обучению красных командиров не только близких нам бывших офицеров, которые уже служили в Красной Армии, но и тех, кто принял Октябрьскую революцию не сразу. В академии лекции по тактике отлично читал профессор А. И. Верховский, бывший военный министр в правительстве Керенского; интересны и полезны были лекции по стратегии профессора А. А. Свечина — он был начальником информационного отдела ставки Николая II, генштабистом. Я учился в группе профессора Лигнау — большого знатока пехоты.

Учился я отлично. Взял всё, что один год мог мне дать».

Учился будущий маршал, победитель Манштейна, Шернера и других полководцев Третьего рейха, действительно блестяще. С жаром. С азартом. Командовать подразделением — это не агитировать за самый справедливый в мире строй и не прививать бойцам правила гигиены. Здесь требовалось иное искусство, которое создавалось веками, кровью побеждённых и восторгом победителей.

После успешного окончания Курсов усовершенствования высшего командного состава (КУВНАС) при Военной Академии им. М. В. Фрунзе Конева назначили командиром стрелкового полка. Вернее, он сам попросился на полк. По сути дела, сделав такой выбор, он вынужден был пойти на понижение. Снял с петлиц ромбы, прикрепил шпалы. Сохранилась фотография середины 30‑х, где Конев, командир 50‑го стрелкового полка 17‑й Нижегородской дивизии. Ему чуть больше тридцати пяти. Красивое лицо с правильными чертами, светлые глаза. В петлицах три шпалы. Всё ещё впереди.

— Полководец, — подчёркивал Иван Степанович, — начинается в полку. И как жалеют потом те, кто когда–то этой истиной пренебрёг. Прыгать через ступеньку в жизни вообще не стоит. Ну, а в военной деятельности перешагнуть через полк, по–моему, вовсе нельзя.

В 17‑й стрелковой Нижегородской дивизии Конев получил тот самый полк, в котором служил комиссаром. И командовал им пять лет.

Конев и его поколение, к счастью для Советской России, успело научиться у генералов и полковников старой русской армии многому. Их, бывших, расстреляют в 1937/38 годах. А в двадцатые и начале тридцатых годов они ещё преподавали в военно–учебных заведениях Красной армии. Они владели военной наукой, той наукой, какой добывали свои победы Суворов, Кутузов, Румянцев, Багратион, и будучи талантливыми педагогами и наставниками, знали, как её привить лучшей части красных командиров. В конце концов, кроме Красной, другой русской армии в России не существовало.

Много лет спустя, уже без Сталина, маршал Конев в беседе с Константином Симоновым о репрессиях тридцатых годов будет говорить с горечью. А о своих учителях — с восхищением. Но не скажет, как они погибли. За плечами уже будет жизнь, наполненная романтикой гражданской войны (и с нею не хотелось расставаться), победами в Великой Отечественной войне, послевоенной службой, сложной, в которой чисто военное дело, армейская работа тесно переплетались с политикой. Прошлое настигало. Но в нём виделось больше хорошего. Потому что служил он Родине, забывая порой и о семье, и о собственных нуждах и здоровье.

Поколение маршала Конева, Рокоссовского, Жукова было особенным поколением. Конечно, если бы в кровавой смуте двадцатых и тридцатых годов сгинули и они, то армиями и фронтами под Смоленском, Москвой и на Курском выступе командовали бы другие полководцы. И кто–нибудь другой не хуже Рокоссовского провёл бы Сталинградское сражение. И кто–нибудь другой, а не Жуков, но с тою же непреклонной волей, граничащей с жестокостью к собственным войскам, отогнал бы немцев от Москвы. И кто–нибудь другой, а не Конев, так же блестяще завершил бы Ясско — Кишинёвскую операцию, задушив в огромном «котле» колоссальную по численности и вооружению группировку противника. Но судьба выбрала в качестве избранников их.

А он, Маршал, понимал: расстрелянных уже не вернуть. Так же, как и погибших на полях сражений. Лежали они в разных могилах. Над одними стояли обелиски, к ним носили цветы. Над другими шумели, колосились травы забвения. И это жгло душу. Но говорить об этом было не принято. Да и не хотелось.

…Год учёбы в Москве пролетел как одно мгновение. То, что Конев слышал на лекциях, преломлялось в его сознании через опыт боёв, тех или иных операций, участниками которых ему довелось быть. Строгий аналитик, он снова и снова прокручивал память–киноплёнку, на которой были запечатлены и эпизоды смелых рейдов их бронепоезда, и белогвардейские контратаки, и гибель товарищей, и неожиданные решения командующего Особой Дальневосточной армией Блюхера, его многоходовый маневр, который всегда приносил успех.

И вот — снова войска. Полк. Маршал Конев размышлял: «Полк учит, полк воспитывает, полк по–настоящему готовит кадры. Комполка — организатор боя, он обязан правильно использовать артиллерию, полностью и до отказа дать огонь, а не штык, использовать танки, использовать поддержку сапёров и даже авиацию, запросив решения высших инстанций. Он хозяин на поле боя, в организации боя. Вот кто такой командир полка, вот почему я с большим желанием пошёл на эту должность. Командовал полком пять лет. Многие говорили, что «засиделся», предлагали всякого рода должности, намекали, иногда даже иронизировали… Я учил полк и учился у полка. Проводил занятия сам, очень сложные, продолжающиеся непрерывно днём и ночью, с выходом в поле, с отрывом от базы, учил полк маршам и походам, боевой стрельбе и тактике, взаимодействию…»

Основным пулемётом стрелкового полка в то время был станковый пулемёт «максим». И однажды Конев вдруг понял, что недостаточно полно владеет тактико–техническими данными этого вида оружия. И вот, когда жизнь в палаточном городке замирала и службу несли только дозоры, комполка пригласил к себе в штабную палатку начальника боепитания. Пригласил не одного, а… с пулемётом. Бывший офицер Русской армии, опытный оружейник, тот быстро ввёл командира полка в курс дела. Ночи напролёт они разбирали и собирали «максим», обсуждали его боевые характеристики. Не раз выезжали на стрельбище. Во время первых же инспекторских стрельб комполка сам лёг в пулемётный окоп, заправил ленту в приёмник и выполнил задачу на «отлично».

Войсками Московского военного округа, в который входили все войсковые подразделения, дислоцированные в Нижнем Новгороде и окрестностях, а значит, и 17‑я стрелковая дивизия с 50‑м полком Конева, командовал в тот период И. П. Уборевич. Впервые они познакомились ещё на Дальнем Востоке. Вообще, надо заметить, дальневосточники, оказавшись потом волею судьбы в других округах, легко сходились, дружили и в любом случае чувствовали нечто большее, чем просто служба. Потом, во время Великой Отечественной войны, дальневосточные корни тоже давали о себе знать. Берлин и Прагу маршал Конев будет штурмовать с дальневосточниками — генералами Рыбалко и Курочкиным.

Уборевич сразу выделил из массы командиров комполка Конева. Всегда подтянутый, аккуратный в одежде и службе, он привлекал к себе внимание командующего округом тем, что и полк его отличался прекрасной выучкой. Надо заметить, что Конев обладал и ещё одним даром, который всегда ценился в войсках и, пожалуй, ценится до сего времени. Он умел подать и себя, и свою работу, и боевую выучку своих подчинённых из числа командиров и бойцов. Что ж, ему было что и кого подавать. Это качество, которое, впрочем, он никогда не ставил впереди дела, он приобрёл в комиссарские годы.

В 1932 году город Нижний Новгород был переименован в Горький — в честь первого пролетарского писателя, которого очень уважал и любил Сталин. Название Нижегородская исчезло из наименования 17‑й стрелковой дивизии. Какое–то время её пытались именовать Горьковской, но новое название не прижилось.

В тот же год Конев снова отбыл в Москву для продолжения образования.

Дочь маршала Наталия Ивановна бережно хранит среди прочего записи отца, сделанные им в дни учёбы, в тот самый период, когда он взахлёб слушал лекции Шапошникова, Свечина, Верховского, Лигнау. Вот некоторые фрагменты этих записей.

«Ныне действующей Академии Генерального штаба тогда ещё не было, и высший комсостав осваивал сложные проблемы вождения войск в Особой группе Академии им. Фрунзе.

(…) у нас к тому времени уже складывались собственные взгляды, определялись методы практического решения боевых задач. Новое в теории зарождалось не только в академии, но и в войсках, на опытных учениях и маневрах.

Мы изучали и разрабатывали вопросы глубокого боя и глубокой операции. Это была принципиально новая теория вождения массовых, технически оснащённых армий.

В ходе глубокой операции решались задачи прорыва обороны противника с одновременным ударом на всю её тактическую глубину, взлом фронта противника и немедленный ввод эшелона подвижных войск — танковых, механизированных корпусов для развития тактического успеха в успех оперативный».

Здесь мы прервём записи маршала и, нарушив хронологию, вновь перенесёмся в 41‑й и последующие годы Великой Отечественной войны. В июле 41‑го, командуя 19‑й армией, Конев станет свидетелем того, как захлебнутся глубокие прорывы танковых корпусов в обороне немцев, усиленной короткими контрударами. Командуя войсками Западного и Калининского фронтов, он будет отражать удары танковых и моторизованных клиньев фельдмаршала фон Бока и генерала Моделя. И многому у них научится. Уже в 43‑м под Белгородом и Харьковом он проведёт одну из своих самых блестящих операций, а потом, в 44‑м и 45‑м, доведёт тактику глубокого маневра на охват противника до совершенства. В каждом из сражений будет участвовать всё большее количество войск и вооружения, техники и иных ресурсов войны, и каждое из них будет завершаться всё большим поражением войск противника и захватом многочисленных трофеев и пленных.

Записи маршала Конева: «По этим проблемам высказывались Тухачевский, Шапошников, Триандафиллов, — мы осознавали, что будущая война будет войной моторов.

(…) настрой на учёбу был глубоко характерен для военной академии. Он чувствовался а аудиториях, где негромко звучали оценки обстановки, отдавались приказы, и шумно проявлялся в перерывах между занятиями, в коридорах, в яростных спорах о том, как лучше обороняться, как лучше нанести удар. Думаю, что слушатели многих поколений сейчас тепло улыбнутся, вспомнив вечный вопрос о том, каким флангом бить».

Конев пишет о своих однокашниках, не нюхавших пороха, с мягкой иронией. Можно его понять. Он и те, кто вернулся с фронтов гражданской войны, в лекциях преподавателей, в каждом их слове видели несколько иное. Теорию управления войсками они слушали примерно так, как в бою слушают приказ: прошлое и будущее мгновенно сопрягалось, выдавая картинку наиболее вероятного. Вот почему им, слушателям другой, Особой группы, так не терпелось вновь оказаться в войсках, в родной стихии, где на практике, в поле, на рельефе, применить то бесценное, что они впитали здесь, в аудиториях со слов преподавателей, из книг, которых раньше не знали, из журнальных публикаций, где обобщался опыт не только тех боёв, участниками которых совсем недавно были они сами, но и вся история войн.

«В Особой группе внешне всё выглядело иначе, — писал маршал Конев, — спокойней, солидней, значительней, но хорошо помню, что за сдержанностью скрывался накал страстей: сильные, умудрённые войнами люди, склонившись над картами, решали военную задачу с таким напряжением ума, точно в этом весь смысл бытия».

Конев дал очень точный психологический рисунок той особой атмосферы, царившей в Особой группе. Можно предположить, что во время этих занятий приобретали не только курсанты, но и преподаватели. И, конечно же, учились друг у друга. «Склонившись над картами», они, конечно же, мысленно «перевоёвывали» те боевые операции, которые совсем недавно разрабатывали или непосредственно выполняли во главе отрядов, полков, дивизий и дивизионов.

С ним же происходило то, что и с многими крестьянскими детьми, перед которыми открылись массивные двери аудиторий. Он вошёл в неё скромно, не топая сапогами, но с достоинством командира, уже имевшего немалый боевой опыт. И налёг на учёбу с таким прилежанием, с такой жадностью, что по окончании курса получил предложение остаться на преподавательской работе.

«…с признательностью вспоминаю Бориса Михайловича по личному поводу. После моего доклада о Мартовской операции 1918 года профессор военной истории Коленковский рекомендовал командованию оставить меня преподавателем академии. Всегда внимательный, Шапошников после моих настоятельных просьб и доводов согласился, что моё место — в строю, хотя я очень люблю историю», — так об этом вспоминал сам Маршал.

Забегая вперёд на десятилетия, стоит заметить, что история всё же полюбила Конева. Он не оказался среди забытых. Ведь память истории, а уж тем более людская память — категория куда как тонкая, прихотливая.

Именно тогда, в конце тридцатых, в Особой группе слушателей Военной академии им. М. В. Фрунзе, в самый канун войны, будущий маршал твёрдо уяснил одну из главных заповедей полководца: каждая операция должна глубоко и всестороннее прорабатываться, каждым маневр войск должен иметь мотивировку и просчитываться на несколько шагов, а также обеспечиваться маневром других родов войск и тылами. Однажды Б. М. Шапошников на очередном занятии по тактике обронил: «Не вытряхивайте свои дивизии из рукава, реально рассчитывайте марши. Ваши солдаты идут ночью, в осеннее время, вы этого не учитываете и не представляете себе, какими придут войска к полю боя…» Конев тут же записал эту мысль и запомнил её на всю жизнь. И всю войну потом поверял ею свои действия. И тому же учил подчинённых. Ох как непросто будет овладеть этой теорией на практике! Какими колоссальными потерями будет оплачен опыт 41‑го и 42‑го годов! Но молодые маршалы и генералы Сталина всё–таки освоят науку побеждать и переиграют опытных фельдмаршалов Гитлера в самой жестокой, самой масштабной и кровопролитной и самой маневренной войне XX века.

Глава шестая

РАССТРЕЛЫ. 37-Й ГОД И ДРУГИЕ

«После 37‑го года Сталин приглядывался к оставшимся кадрам и брал на заметку людей, на которых собирался делать ставку в будущей войне».

После выпуска из академии Конев направлен в Белорусский военный округ. Его назначают на дивизию. 37‑я стрелковая. Она была расквартирована в Речице. Именно с ней Конев участвовал в Белорусских маневрах 1936 года и получил высокую оценку командующего войсками округа И. П. Уборевича. В феврале 1965 года в беседе с Константином Симоновым Конев признается, что в Белорусский военный округ его «забрал» Уборевич.

Дивизия Конева в составе «синих» стояла в обороне. «Эта оборона была многополосной, глубоко эшелонированной, — вспоминал маршал, — с системой траншей, ярко выраженными батальонными районами и противотанковой системой огня. Это было новое. Система противотанкового огня была организована и на переднем крае, и в тактической зоне обороны, и по всей оперативной глубине».

Именно тогда, строя оборону с противотанковыми рубежами, Конев, как он рассказывал потом Константину Симонову, отказался от «принятого тогда метода рыть одиночные ячейки и организовал целый укреплённый район с отрытием траншей и ходов сообщения, с возможностью полного маневрирования внутри этого района, не поднимая головы выше уровня земли».

— Мы оборудовали такой командный пункт, — не без гордости вспоминал те учения маршал Конев, — что на него приводили потом тогдашнего начальника штаба французской армии генерала Гамелена. Генерал был в группе иностранных наблюдателей. И вот пришёл генерал Гамелен и осматривал образцовый командный пункт. КП французу понравился. Понравилось и то, как командир дивизии расположил и обустроил боевые линии своих полков.

Первую правительственную награду — орден Красной Звезды — Конев получил в августе 1936 года. Без войны. За прекрасную боевую выучку вверенного ему боевого подразделения. Но пора тишины иссякала. В воздухе всё явственней пахло войной.

Ровно через пять лет, почти в этих же местах Коневу придётся, уже не на учениях, стоять в обороне против танков генерала Гота, который считался одним из лучших танковых генералов вермахта. Вот когда вспомнилось знаменитое суворовское: тяжело в ученье… Но тяжело оказалось и в бою.

Командующий округа И. П. Уборевич явно симпатизировал молодому и перспективному комдиву, называл его: «Суворов». Хорошее образование, ярко выраженная командирская жилка, здоровые народные корни, что в те годы было немаловажно. Вскоре Уборевич перевёл перспективного комдива на 2‑ю Белорусскую дивизию. Дивизия считалась, как сейчас говорят, элитной.

«Это была особая дивизия, — признавался и сам Конев, — на положении гвардейской. Она была лучше других экипирована, полностью укомплектована, на всех учениях, маневрах и парадах всегда представляла Белорусский военный округ. К тому же 2‑я Белорусская дивизия находилась на главном, минском, оперативном направлении». Понятно, что Уборевич хотел иметь во главе такой дивизии хорошего и надёжного командира.

В это время Конев отрабатывает со своими полками взаимодействие с танковыми частями. Стрельбы — только боевыми патронами и снарядами. Характерно следующее: учились в основном наступательному бою, к обороне практически не готовились. Ни обороняться, ни отступать не собирались. Этого требовала тогдашняя военная доктрина. Бить, как тогда говорили, врага на его территории и малыми силами. Очень скоро Красная Армия будет пожинать горькие и катастрофические плоды этой доктрины на бескрайних полях сражений и поражений 1941 года. За первые пять месяцев войны наши потери были огромными.

В те дни, когда Конев водил по белорусским полигонам свою 2‑ю стрелковую дивизию, в Минске и окрестностях квартировал кавалерийский корпус, которым командовал другой будущий маршал будущей великой войны — Георгий Константинович Жуков. Одновременно Жуков занимал должность начальника минского гарнизона.

Конева и Жукова связывали непростые отношения. Но попробую предположить, что осложнялись они больше окружением того и другого, а затем, в качестве второй волны, историками и публицистами, вольно рассуждающими о войне, а заодно и о сложностях взаимоотношений главных её действующих лиц.

Вспоминая белорусский период предвоенной службы, Конев, к примеру, сказал буквально следующее: «…наши добрые отношения завязались во времена, когда мы вместе служили в Белорусском военном округе». О том же, как развивались взаимоотношения этих двух полководцев, которым суждено будет стать маршалами, бравшими в 45‑м Берлин, мы ещё поговорим, и не раз.

В июле 1937 года, когда политическая атмосфера в стране была накалена до предела и при этом источник высокой температуры был обнаружен именно в войсках, Конева прямо с партийной конференции Белорусского военного округа вызвали к телефону — срочно прибыть в Москву к наркому обороны К. Е. Ворошилову.

У Конева с наркомом были хорошие, деловые отношения. Благодаря Ворошилову он теперь занимался любимым делом, потихоньку, не спеша, но последовательно, с ощущением твёрдой почвы под ногами, осваивал военную науку и теории и на полигонах, одновременно поднимался по служебной лестнице. Не ловчил, не обходил трудности по мелководью да вброд, всё давалось потом и постоянной кропотливой работой, работой и работой. Идеи партии принимал, борьбу её понимал. О том, что считал неправильным, помалкивал. На партийных собраниях вёл себя так, как подобает командиру, горячих на слово обрывал, хорошо понимая, чем это может кончиться.

И вот — звонок. Из Москвы. От наркома. Что он мог означать?

А означать он мог в то время всё что угодно.

Ещё весной, 29 мая, по «делу Тухачевского» был арестован командарм 1‑го ранга И. П. Уборевич. Вместе с ним другие военачальники РККА: комкоры А. И. Корк, Р. П. Эйдеман, Б. М. Фельдман, В. М. Примаков, В. К. Путна, командарм 1‑го ранга И. Э. Якир. 11 июня Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР в составе В. В. Ульриха, маршалов Советского Союза В. К. Блюхера и С. М. Будённого, командармов Я. И. Алксниса, Б. М. Шапошникова, И. П. Белова, П. Е. Дыбенко и Н. Д. Каширина рассмотрело дело о военно–фашистском заговоре и приговорило его участников к расстрелу. Газеты тех дней пестрили заголовками и информационными сообщениями о ходе следствия и новых показаниях заговорщиков. «Военно–политический заговор против советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся германскими фашистами». «Органами Наркомвнудела раскрыта в армии долго существовавшая и безнаказанно орудовавшая, строго законспирированная контрреволюционная фашистская организация, возглавлявшаяся людьми, которые стояли во главе армии». Однажды ему попала в руки довольно популярная тогда «Литературная газета»: «И вот страна знает о поимке 8 шпионов: Тухачевского, Якира, Уборевича, Эйдемана, Примакова, Путны, Корка, Фельдмана…» В конце коллективного письма известных писателей, инженеров человеческих душ, негодующее: «Мы требуем расстрела шпионов!» Конев пробежал длинный список подписавших: Вс. Иванов, Вс. Вишневский, Фадеев, Федин, Алексей Толстой, Павленко… Завёрстанное рядом такое же негодующее письмо ленинградских писателей: Слонимского, Зощенко…

Шпионов расстреляли на следующий же день после обнародования приговора, то есть 12 июня. Но газеты требовали казни ещё неделю. Белорусским военным округом командовал командарм 1‑го ранга Иван Панфилович Белов. Во время судебных слушаний Белов находился в зале заседания в качестве члена Военного совета при наркоме обороны. Позже, когда Конев был уже за тысячи километров от Минска, на Дальнем Востоке, до него дошли слухи, что командующий округа крайне неосторожно повёл себя на заседании военного Совета 21 ноября 1937 года: заявил, что чистка, проводимая в войсках среди комсостава, отрицательно сказывается на ходе боевой и политической подготовки, что многие части практически парализованы.

Слухи оказались верными. Ивана Панфиловича Белова, что называется, прорвало: он заявил, что «было много перестраховочных представлений, было много слухов, когда люди сводили счёты, когда принимали за врага не того, кого надо. Люди, которых ни в партийном, ни в другом порядке не оценивали с плохой стороны, берутся органами НКВД». Герою гражданской войны, бывшему главкому Туркестанской республики и командующему Бухарской группой войск РККА, вероятно, простили бы и «перестраховочные представления», и «слухи», и то, что «принимали за врага не того, кого надо», но последняя фраза, сказанная им в запале об «органах НКВД», погубила Белова. Позже, уже в январе 1938 года, Конев узнает, что командарм 1‑го ранга Белов арестован. История с Уборевичем повторится. Белова расстреляют 29 июня 1938 года.

И вот — звонок из Москвы. Так брали многих. Чтобы не будоражить войска и семьи, не поднимать шум в гарнизонах, командармов, комкоров и комбригов вызывали в Москву, а там, на вокзале, их ждали машины с вежливыми офицерами сопровождения…

На всякий случай Конев спросил о цели вызова и… что иметь с собой.

— Обо всём узнаете на месте. Захватите с собой пару белья. Больше ничего.

Семья в то время жила с ним в Минске. Пришёл домой, сказал жене о срочном вызове в Москву. Анна Ефимовна сразу побледнела. Конев решил тему не развивать, но, уезжая, попрощался так, как если бы уезжал навсегда.

Внучка маршала Конева Анна, вспоминая семейные предания, рассказывала мне зимой 2010 года:

— Бабушка говорила, что в те дни дед спал с пистолетом под подушкой. Чтобы успеть застрелиться, если придут за ним…

Глава седьмая

КОМАНДИР ОСОБОГО «МОНГОЛЬСКОГО» ЭКСПЕДИЦИОННОГО КОРПУСА

«Есть выход, товарищ Сталин!»

В Москве на Белорусском вокзале его уже ждала машина. Конев сразу взглянул на фуражку, на петлицы и вздохнул с облегчением: это был человек из секретариата К. Е. Ворошилова. Но, поздоровавшись, на всякий случай спросил:

— Куда едем?

— В Наркомат, — коротко ответил тот.

В Наркомате его тут же проводили к Ворошилову. О том, что было потом, пусть расскажет сам Конев: «После выяснения ряда вопросов К. Е. Ворошилов спросил меня, знаю ли я Дальний Восток. Я ответил, что знаю, воевал там, прошёл до Владивостока включительно. Знаю ли я Монголию? Ответил, что Монголию немного знаю: наша 2‑я Верхнеудинская дивизия находилась на границе с Монголией и Маньчжурией, когда там развёртывались бои за освобождение Забайкалья от банд Семёнова, я хорошо представляю себе весь район, особенно восточную часть Монголии, её бескрайние степи, характер её местности. К тому же 2‑я Верхнеудинская дивизия принимала участие в ликвидации банд Дитерихса. Ворошилов тогда сказал: «Нам нужно послать в Монголию представителя — советником при Монгольской Народной Армии. Как вы смотрите, если мы вас назначим на эту должность? Справитесь ли вы с ней?»

Для меня, разумеется, этот вопрос был неожиданным, но я сразу понял, что отказываться не имею права, и заявил: «Справлюсь, товарищ Народный комиссар, я согласен на это назначение».

Ворошилов был в высшей степени удовлетворён таким ответом, и у него вырвалась реплика: «А говорят, что у нас нет кадров! Очень хорошо, товарищ Конев, что вы сразу согласились поехать в Монголию и выполнить это ответственное поручение. Сегодня состоится заседание Политбюро. Я доложу на Политбюро о вашем согласии, и вопрос о вашем отъезде будет окончательно решён».

Примечательный эпизод. Он характеризует многое. И степень оперативности в принятии тех или иных государственных решений. И ту готовность командиров РККА выполнить порученное. И то, какое место при этом занимала личная жизнь и личные интересы. Конечно, Конев, услышав от Ворошилова такое предложение, мгновенно понял, что его звёздный час настал, что это не простое повышение, а то, которое, в случае если он выполнит порученное ему задание, не просто благоприятно повлияет на всё его будущее, а определит его. Так и произошло. И так потом, на протяжении всей службы в войсках, Конев, получая приказ любой сложности, будет по–солдатски отвечать: «Есть». Так будет под Москвой осенью 41‑го, так будет в 45‑м южнее Берлина, а затем, уже после войны, маршал Конев без долгих размышлений и колебаний отправится в Венгрию (1956 год), в Берлин (1961 год), чтобы исправить ошибки, допущенные политиками и дипломатами.

Конев: «Действительно, вечером состоялось решение Политбюро о моём назначении. Меня известили, что в Монголию вместе со мной едет делегация. После этого сообщения я был вызван в кремль к Сталину с тем, чтобы получить от него личные указания в связи с предстоящей командировкой. Сталин объяснил обстановку, складывающуюся в Монголии. Он сказал, что в связи с наступлением японцев в Маньчжурии у них подготовлен и план захвата Монгольской Народной Республики, а задача советских войск — не допустить захвата Монголии японскими войсками, не допустить выхода японцев к границам Советского Союза в районе озера Байкал и не дать им перерезать нашу дальневосточную магистраль. Далее мне было сказано, что согласно договору о дружбе между Монгольской Народной Республикой и Советским Союзом поставить вопрос об опасной угрозе, нависшей над Монголией, и о готовности Советского Союза оказать Монголии необходимую военную помощь».

На восточных рубежах СССР обстановка в этот период резко осложнилась активизацией японцев. Потерпев фиаско в схватке с Красной Армией и советской дипломатией в двадцатые годы, японцы пошли по другому пути. У юго–восточных границ Монголии из остатков своих военных ресурсов, дислоцированных на материке, они изготовили «троянского коня» — марионеточное государство Маньчжоу–го, укрепили его, вооружили, оснастили самой новейшей на тот период военной техникой. Вскоре Маньчжоу–го предъявило территориальные претензии к МНР. Начались пограничные конфликты с Монголией. Угрозы простирались значительно дальше и глубже монгольских границ. Терпеть такого соседа стало опасно. В 1936 году Германия и Япония заключили «Антикоминтерновский пакт», после чего в отношении союзников СССР японцы начали наглеть в открытую. Квантунская армия, дислоцированная на материке, неподалёку, могла решить «монгольскую проблему» в результате одной стремительной операции. 7 июля 1937 года началась война между Японией и Китаем. Японцы быстро продвигались вглубь Китая. Под угрозой оказалась единственная коммуникация — Транссибирская магистраль, — которая связывала европейскую часть СССР с её дальневосточными областями и краями. Армия МНР насчитывала чуть больше 17 000 штыков. Реальной силы, таким образом, она не представляла. Спасти ситуацию, то есть преградить путь японцам в Монголию, могли только советские войска. Пока Конев был в дороге, в штаб Забайкальского военного округа пришла секретная директива за подписью Сталина: «Первое. Пакт о взаимной помощи (имеется в виду Пакт от 1936 г. между СССР и МНР. — С. М.) гарантирует нас от внезапного появления японских войск через МНР в районе Байкала, повторяю, Байкала, от перерыва железнодорожной линии у Верхнеудинска (ныне Улан — Удэ. — С. М.) и от выхода японцев в тыл дальневосточным войскам. Второе. Вводя войска в МНР, мы преследуем не цели захвата Монголии и не цели вторжения в Маньчжурию или Китай, а лишь цели обороны МНР от японского вторжения, а значит, и цели обороны Забайкалья от японского вторжения через МНР».

В Забайкальском военном округе спешно разрабатывали операцию по вводу войск в Монголию. После гражданской войны, когда здесь сходились в кровавой рубке красногвардейские отряды с одной стороны и казачьи формирования атамана Семёнова, а также орды самозваного правителя Монголии барона фон Унгерна, это была первая крупная операция.

Марш из Улан — Удэ на Кяхту начался 20 августа. В авангарде шли 36‑я дивизия и 32‑я мотомеханизированная бригада. Неделю спустя на монгольский аэродром в Баян — Тумене совершили посадку 52 советских самолёта. 28 августа механизированная колонна 36‑й дивизии и 32‑й бригады пересекли монгольскую границу и по тракту Кяхта — Улан — Батор двинулись вглубь Монголии.

Разведка тем временем сообщала, что Квантунская армия находится в местах постоянной дислокации в состоянии готовности, но приказа выступить не получала. Конев торопил войска. Вперёд! Вперёд! Можно было предположить, что японская разведка тоже не дремала, и марш советского экспедиционного корпуса на Улан — Батор секретом уже не являлся. Теперь важно было выиграть время. Опередить японцев, выйти к коммуникации Калган — Улан — Батор, оседлать её и тем самым отрезать для японцев всякую возможность для вторжения.

3 сентября передовые части экспедиционного корпуса достигли города Саин — Шанда, через который проходила дорога на Улан — Батор из Калгана, и оседлали её. К 9 сентября 1937 года Особый корпус закончил сосредоточение и занялся обустройством на новом месте.

Разведка доносила: части Квантунской армии не двинулись с места. Марш корпуса комдива Конева оказался настолько стремительным, что японцы, явно опаздывая с выступлением, решили остаться на месте, потому что иное теряло всякий смысл. Этот бросок в Монголию впечатлил не только японцев, но и самих участников марша. Впоследствии, во время Великой Отечественной войны, Конев не раз будет применять нечто подобное — то с целью перехватить важнейшие коммуникации, то с задачей закрыть образовавшийся «котёл», чтобы покончить с очередной группировкой окружённого противника. Дочь маршала Наталия Ивановна не раз повторяла мысль о том, что Конев и как человек, и как полководец постоянно формировал себя.

После завершения похода, в Москве, докладывая Главному военному совету, Конев более отчётливо прояснил обстановку, сложившуюся в тот период в Монголии и вокруг неё. Стилистика, характерная для того времени, в данном случае неважна. «Известно, что опоздание с вводом войск РККА в МНР на 8–10 дней могло изменить обстановку не в нашу пользу, так как банда шпионов и японских агентов Гэндэн, Дэмид, Даризап готовила переворот в МНР 9 сентября, в этот же день должен был состояться переход границы японскими войсками».