Помоги проекту - поделись книгой:
Именно этой доктриной руководствовался преемник Чингисхана, его сын Угэдэй-хан, отправляя в поход на запад своих «родственников и эмиров несметного войска» во главе с Батом, при этом наставляя и вдохновляя их словами своего отца: «…Я получил от Неба (Всевышнего Тэнгри) помощь и достиг престола… все признали мою власть… Только приходит моя рать, дальние страны усмиряются и успокаиваются. Кто приходит ко мне, тот со мной, кто уходит, тот против меня. Я употребляю силу, чтобы достигнуть продолжительного покоя временными трудами, надеясь остановиться, как скоро сердца покорятся мне. С этой целью я несу и проявляю грозное величие…»
Во время похода монгольского войска на запад, находясь за тысячи километров от театра военных действий, Угэдэй-хан тем не менее по мере необходимости словом и делом способствовал выполнению поставленной цели.
Так, древние источники свидетельствуют о том, что сначала до русских князей, а затем и до правителей европейских государств через главнокомандующего монгольскими войсками Бата были переданы послания Угэдэй-хана, в которых содержался приказ «подчиниться Сыну Небесного Владыки, Великому монгольскому хану, который по воле Всевышнего Тэнгри является Властелином всей Земли. Все, кто подчинится, станут нашими подданными, все, кто не подчинится, будут уничтожены». Судя по материалам Лионского собора 1245 года, благодаря указам Угэдэй-хана цели монгольской доктрины «всемирного единодержавия» дошли до слуха европейских правителей и иерархов христианской церкви. И уже вскоре их представители отправились в далекую Монголию для установления прямых контактов с великими монгольскими ханами…
«ССМ» также содержит свидетельство об участии Угэдэй-хана в решении, так сказать, «организационных» вопросов, которые возникли во время похода монголов на запад. В «ССМ» сказано: «Бат, Бури, Гуюг, Мунх и прочие достойные мужи наши, что посланы были в поход вослед Субэдэй-батору, покорили ханлинцев, кипчаков, бажигидцев, повергли и полонили русских. И подчинили они Асуд, Сасуд, Боларман, Кэрмэн, Киву и прочие грады и посадили в них наместников своих…
Засим прибыл к Угэдэй-хану из земли кипчаков посланец Бата и передал владыке сие, реченное Батом: «Благоволеньем Небесного Владыки Вечного, харизмой Угэдэй-хана, дяди нашего, порушили мы град Мэгэд, люд русский покорили, твоей державной власти подчинили одиннадцать народов чужеземных. И, возжелав державные поводья золотые в пределы отчие направить, раскинули шатер широкий и на прощальный пир сошлись. Ибо на оном пиршестве честном я самым старшим был средь братьев-сродников наследных, застольную испил я первым чашу, чем вызвал Бури и Гуюга недовольство. И прочь они ушли с честного пира, и молвил тогда Бури, уходя:
Статуя Угэдэй-хана. Улан-Батор. Монголия
«Поколотить бы, что ли, хорошенько старух, кои на пояс понавешали колчаны!» – ему Гуюг надменно вторил.
«И понавесить деревянные хвосты!» – присовокупил Аргасун, сын Элжигдэя.
Тогда мы молвили: «Коли пришли мы чужеземных ворогов повоевать, не должно ль нам крепить согласье меж собою полюбовно?!»
Но нет, не вняли разуму Гуюг и Бури и пир честной покинули, бранясь. Яви же, хан, теперь нам свою волю!»
Выслушав посланника Бата, Угэдэй-хан пришел в ярость и, не допустив к себе прибывшего в ставку сына Гуюга, молвил: «Кому внимает самохвал спесивый этот, глумясь над старшим братом подло и воли супротив его идя?! Уж лучше бы сие яйцо протухло вовсе!
А этот мерзкий зложелатель Аргасун, какой еще вражине вторя, стал лаять наших сродников надменно?! Казнить нам следовало Аргасуна, да упрекнут меня, что строг я равно не ко всем. И посему да будут вместе сосланы Гуюг и Аргасун! А с Бури мы поступим так: пусть Бата известят, дабы отправил он смутьяна к отцу, моему брату Цагадаю. И пусть брат старший Цагадай судьбу его решит!»
И приступили тогда к Угэдэй-хану Мунгэй (Мунх) и нойоны Алчидай, Хонхордай и Жанги, и молвили они: «Дал нам наказ Чингисхан: дела походные решать в походе, домашние же – дома разрешать. Хан соизволил на Гуюга осердиться за провинность, что свершил в походе он. Тогда не должно ль это дело отдать на порешение Бату?»
Внимал Угэдэй-хан словам их с благоволением, и унял он свой гнев, и призвал к себе Гуюга, и выговаривал ему за дела его недостойные: «Мне сказывали, как в походе ты сек моих мужей нещадно, ни одного здорового седалища в дружине не оставил; так мордовал ты ратаев моих, что кожа клочьями с лица спадала. Не думаешь ли ты, что русские, лишь гнева убоявшись твоего, нам покорились?! Не возомнил ли, сын, что Русь ты покорил один, и потому позволено тебе над старшим братом так глумиться и воли супротив его идти?! «Страшна лишь многочисленная рать, лишь глубина морская смертоносна!» – разве не так нас поучал отец, Чингис. Ведомые в сраженье Субэдэем и Бужэгом, вы силой общею повергли русских и кипчаков. Так что же ты, впервые кров родной покинув, в бою не одолев ни русского, ни кипчака и даже не добыв паршивого козленка шкуры, кичишься доблестью своею громогласно, как будто ворога разбил один?! Как друг, клокочущее сердце успокаивающий, как ковш, смиряющий в котле бушующую воду, Мунгэй, и Алчидай, и Хонхордай с Жанги воистину мою уняли ярость. И впрямь дела походные решать Бату лишь надлежит, и посему пусть судит он Гуюга с Аргасуном! А брат мой старший Цагадай да порешит судьбу Бури!»
Приведенный выше отрывок из «Жизнеописания Угэдэй-хана», вошедшего в «ССМ», как нельзя лучше иллюстрирует проявление в конкретных жизненных обстоятельствах некоторых личных качеств Великого монгольского хана, которые перечислил в «СЛ» Рашид ад-Дин: рассудительность, твердость, великодушие и справедливость…
За делами, связанными с походом на запад, Угэдэй-хан не забывал и об «управлении народом» в самой Монголии и на присоединенных к Великому Монгольскому Улусу территориях, в частности в Северном Китае и Средней Азии. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, Угэдэй-хан «расточал свои благословенные мысли на благое дело правосудия и милосердия, на устранение несправедливости и вражды, на благоустройство городов и областей, на возведение разного рода зданий. Он никогда не пренебрегал ни одним соображением, касающимся устроения основ миродержавия и возведения фундамента процветания».
В частности, Угэдэй-хан завершил начатый еще Чингисханом раздел всех исконных монгольских земель между главными административными единицами улуса – «тысячами» и принял меры по расширению пастбищных угодий, о чем в «ССМ» сказано: «Хотим мы поделить все земли государства нашего. И для сего из каждой тысячи назначены пусть будут распорядители кочевий – нутагчины!
Досель гобийские пределы нелюдимы, там токмо лани вольные пасутся. И дабы подданные наши сели в сих пределах, да будут посланы с Чанаем и Уйгурдаем нутагчины и ими вырыты и огорожены колодцы!»
А вот что говорится в том же источнике о налоговой системе, которую инициировал Угэдэй-хан: «На уготованный родителем престол взойдя, не буду подданных своих мытарить! Да будет каждый год на нужды провиантские от стада каждого двухгодовалая овца дана нам! И по одной овце из сотни каждой – на пособленье сирым и убогим!» Впоследствии были введены налог с земледельцев (в основном, на захваченных территориях), а также торговый, таможенный и другие налоги, установлены суровые наказания за их нарушение и связанное с ними взяточничество.
Одним из важнейших деяний Угэдэй-хана считается создание единой, государственной уртонной (ямской) службы. Вот как описано рождение этого нововведения в «ССМ»: «Посыльные, что едут с донесеньем, в пути неспешны и в айлы то и дело заезжают, обременяют подданных моих. Желаем ныне мы поставить станции-уртоны, при коих бы служили от каждой тысячи посаженные ямщики. И установим впредь порядок, по коему уртонною дорогой следовать, не мешкая в пути, послам всем надлежит!
Все это присоветовали мне Чанай и Булахадар; я полагаю одобрения сие достойно. Однако что на это скажет брат мой старший Цагадай? Хотел бы выслушать я и его сужденье». И известил через посыльного Угэдэй-хан брата старшего Цагадая о делах сиих. Известясь об оных, Цагадай благословил их и передал Угэдэй-хану свой ответ: «Да будет все по-твоему сотворено!»
И присовокупил к этому Цагадай: «В своих пределах выставлю я тотчас станции-уртоны; Бата же извещу, дабы тянул уртонный тракт ко мне навстречу. Из прочего всего учереждение уртонной службы вниманья истинно достойно!»
Монета, отчеканенная в годы правления Угэдэй-хана
И изрек тогда Угэдэй-хан: «Брат старший Цагадай, Бат и правого улуса прочие властители, и Отчигин нойон с Егу и левого улуса прочие властители, наследники, зятья, и прочие нойоны-темники, десятники и сотники срединного улуса благословенно вняли всем сужденьям нашим о том, чтобы поставить станции-уртоны, при коих бы служили ямщики, – не тяготило бы то подданных моих, да и посыльным бы моим покойно было.
И посему с согласья брата Цагадая повелеваю: поставить станции-уртоны, при коих бы служили ямщики! Сим ведать будут Арачан и Тохучар. Да будут к каждому уртону приписаны по двадцать ямщиков и счетом достодолжным приданы ему и кони ездовые, кобылы дойные и овцы провиантские, повозки и упряжные быки.
Повелев своим указом: «Да будут подданные наши держаться, как и прежде, велений владыки Чингисхана!», Угэдэй-хан тем самым продемонстрировал свою решимость и впредь следовать «Великой Ясе» Чингисхана (свод законов и уставов Чингисхана был, по словам Г. В. Вернадского, «обобщенной мудростью основателя империи»). В то же время в связи с принятыми им мерами по «управлению народом» «Великая Яса» была дополнена и в 1234 году в последнем варианте доведена до сведения участников Великого хуралдая (Великого собрания) и принята к исполнению. Как явствует из «ЮШ», среди добавленных Угэдэй-ханом в «Великую Ясу» статей есть и такие, которые ужесточали регламент проведения Великого хуралдая: «1. Кто, будучи позван на собрание (Великий хуралдай), не поедет, а будет пировать в своем доме, тот повинен отсечением головы. 2. При входе во дворец (для участия в Великом хуралдае) и при выходе оттуда никто не должен иметь в своей свите более десяти мужчин или женщин; никто в таком случае не должен перемешиваться с другим… 6. Кто будет говорить (за пределами Великого хуралдая) о таких общественных делах, о которых не следует открывать, таковых при двукратном нарушении наказывать розгами, по троекратном – батогами, по четырехкратном – приговаривать к смерти».
Кроме того, при Угэдэй-хане в «Великую Ясу» составной частью вошли «Билика Чингисхана», свод важнейших изречений, высказываний и наставлений его великого отца. Следует подчеркнуть, что монголы той эпохи придавали «Билику» такое же огромное значение, как и «Великой Ясе». По свидетельствам «ЮШ» и книги «Путешествия Ибн-Батуты», потомки и сподвижники Чингисхана, возглавлявшие все улусы Великой Монгольской империи, на ежегодных хуралдаях (собраниях) вновь и вновь прослушивали мудрые высказывания Чингисхана, свидетельствуя тем самым о своем беспрекословном следовании его «Великой Ясе» и мудрым заветам.
При Угэдэй-хане были осуществлены и другие мероприятия по возвеличиванию и увековечиванию памяти Чингисхана. В частности, была завершена главная книга монголов – «Сокровенное сказание монголов», ставшая историей «золотого рода» Чингисхана. В колофоне «ССМ» говорится: «В месяц дождей года Мыши (1240 год), когда сошлись все на Великий хуралдай и стали ставкой на Худо арале, что на реке Керулен, в долине между Долон болдогом и Шилхэнцэгом, сказание свое мы завершили». «ССМ» – единственный имеющийся в нашем распоряжении художественно-исторический памятник, шедевр монгольской культуры того времени, стоящий в одном ряду с великими древними литературными памятниками, такими, как «Илиада», «Одиссея» и «Слово о полку Игореве».
Фрагмент листа Каталонского атласа мира. Около 1375 года
Угэдэй-ханом был создан мемориальный комплекс из восьми юрт и воздвигнуто белое девятибунчужное знамя Чингисхана для принесения жертвоприношений Духу Великого Владыки.
Угэдэй-хан положил начало градостроительству в Великом Монгольском Улусе. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, однажды хан спросил: «Какой самый лучший город в мире?» Сказали: «Багдад». Он приказал построить на берегу реки Орхон большой город, и его назвали Каракорум». Каракорум, ставший столицей Великого Монгольского Улуса, его экономическим, торговым и культурным центром, а также построенный в нем ханский дворец – «Дворец вечного покоя», и другие, сезонные ставки великого хана красочно описывали, им восхищались не только придворные летописцы, но и послы иноземных государств.
В связи с упомянутыми выше указами Угэдэй-хана «посадить в Намгине, Жунду и прочих городах (Северного Китая) наместников и воевод своих», а также о назначении Чормахан хорчин наместником великого монгольского хана в багдадских землях и «своих наместников в покоренных землях ханлинцев, кипчаков, бажигидцев и русских», следует сказать о своеобразной кочевой административной структуре, которая во времена правления хана Угэдэя внедрялась монголами на завоеванной территории. Обобщая сведения имеющихся источников, монгольский ученый Ш. Бира писал: «Она состояла из следующих должностных лиц: даругачин, заргучи, таммачин, алгинчин.
Даругачины являлись своеобразными чрезвычайными и полномочными послами Великого хана в завоеванных государствах, крупных городах и областях. Они осуществляли высшую исполнительную власть на территории своего нахождения, были обязаны выполнять приказы и указания Великого монгольского хана. Даругачины выбирались из ближайшего окружения хана и хишигтэна. На первых порах они организовывали перепись населения, сбор налогов, мобилизацию в армию…
Следующие после даругачинов по значимости чиновники – заргучи. Они назначались ханом в уделы членов “золотого рода” и должны были… “судить разные тяжбы”, возникшие между членами “золотого рода”, в том числе касающиеся раздела подданных, “карать подданных за ложь и взыскивать за воровство, подсудных всех судить и выносить смертный приговор всем, кто достоин смерти”. Таким образом, заргучи имели чрезвычайные полномочия административного, следственного и судебного характера…
По свидетельству авторов “Сокровенного сказания монголов” и автора “Сборника летописей” Рашид ад-Дина, монголы размещали на завоеванных территориях особые военные подразделения охраны, которые назывались “тамма” (“тамма” – слово тибетского происхождения, в переводе означает “рубеж, граница”), а командиры этих подразделений именовались “таммачин”. В обязанность им вменялось обеспечение лояльности местного населения, а также изымание материальных богатств и ценностей и доставка их в ханскую казну…»
Для Угэдэй-хана главным подспорьем в управлении Северным Китаем являлся киданец Елюй Чу-цай (1189–1243), который с 1218 года верой и правдой служил сначала Чингисхану, а затем и Угэдэй-хану, был их главным советником по китайским делам. Однажды, указывая на него сыну Угэдэю, Чингисхан сказал: «Этого человека Небо (Всевышний Тэнгри) пожаловало в наш дом! Впоследствии ты поручишь ему все управление армией и государством!» Угэдэй-хан выполнил повеление отца и в 1231 году, как свидетельствует «ЮШ», «в первый раз учредил верховное судебное место (сенат) в Чжун-юань (здесь – в Северном Китае) Елюй Чу-цай сделан президентом его…» Наиболее наглядно о взаимоотношениях Чингисхана, а затем и Угэдэй-хана с Елюй Чу-цаем, о роли последнего в организации управления завоеванной монголами северной части Китая повествуется в биографии Елюй Чу-цая в «Юань ши»: «В век Тай-цзу (Чингисхана) в Западном крае (здесь – Средняя Азия) ежегодно были дела, и [Тай-цзу] не имел досуга управлять Северным Китаем. Чиновники сильно обирали [народ налогами] и думали только о себе – богатства [у них] достигали огромных размеров, а у казны не было никаких запасов. [В связи с этим] придворный чиновник Бе-де и другие сказали [императору]: «От ханьцев нет никакой пользы государству. [Поэтому] можно уничтожить всех людей и превратить [их земли] в пастбища». [По этому случаю Елюй] Чу-цай сказал [императору]: «Ваше величество собирается в поход на Юг, и необходимо иметь средства на удовлетворение военных нужд. Если в самом деле в Северном Китае справедливо установить земельный налог, торговый налог и сборы на соль, вино, плавку железа и [продукты] гор и озер, то ежегодно можно получать серебра 500 тыс. лян (мера веса, 37,3 г), шелка 80 тыс. кусков и зерна свыше 400 тыс. ши (мера объема, 66,41 л). [Их] будет достаточно для снабжения [армии]. Как так можно говорить, что [от ханьцев] нет никакой пользы!» Император сказал: «Попытайтесь для нас осуществить это!» Тогда [Елюй Чу-цай], доложив императору, назначил уполномоченных по сбору налогов в десяти лу (крупная административная единица в Северном Китае) – Яньцзине и других. На всех [должностях] старших [уполномоченных] и [их] помощников были использованы ученые люди.
Первый стационарный буддийский монастырь Эрдэни-Дзу. Ограждение из ступ. 1585 год
Когда осенью в [году] синь-мао (4 февраля 1231 года – 23 января 1232 года) император (Угэдэй-хан) прибыл в Юньчжун, все десять лу представили императору книги учета зерна в хлебных амбарах, а также золото и шелковые ткани, [которые] были расставлены во дворе. Император, смеясь, сказал [Елюй] Чу-цаю: «Вы не отходили от нас, но сумели обеспечить в избытке государственные доходы. Есть ли еще такие, как вы, среди чиновников южного государства?» [Елюй Чу-цай] ответил: «Все там были способнее меня. Я не талантлив, поэтому-то и был оставлен в Янь[цзине] и нахожусь на службе у Вашего Величества». Император похвалил его за скромность и поднес ему вина. [Император] в тот же день назначил [его] чжун-шу ли (главой «Великого императорского секретариата», центрального правительства в Северном Китае) и приказал, чтобы все дела – будь то большие или малые – прежде всего докладывались ему (т. е. Елюй Чу-цаю)…
Кроме того, [Елюй Чу-цай] по своему усмотрению изложил [императору Угэдэй-хану] по пунктам восемнадцать дел и обнародовал [их] в Поднебесной. Вкратце в них говорилось: [1] в областях следует поставить старших чиновников, а среди пастушеского населения учредить [должности] темников – командующих войсками, и уравнять [их] во власти и силе, чтобы предотвратить своеволие и произвол; [2] земли Северного Китая дают средства, и [поэтому] следует оберегать и поддерживать его население; [3] в округах и уездах следует наказывать тех [чиновников], которые посмеют [там] самовольно вводить [новые] подати (кэ-чай) без получения высочайшего указа; [4] должно наказывать тех [чиновников], которые торгуют казенными вещами или заимствуют [их]; [5] должно наказывать смертью монголов (мэн-гу), мусульман и тангутов (хэ-си [жэнь]), которые занимаются земледелием, [но] не платят налогов (шуй); [6] должно наказывать смертью смотрителей (цзянь-чжу) [государственного имущества], которые воруют казенные вещи; [7] о тех [преступниках], которые совершили правонарушения, наказуемые смертью, должно представлять доклад императору с изложением мотивов, дожидаться ответа (дай бао) и [только] после этого осуществлять наказание; [8] преподнесение подарков [чиновникам] приносит немало вреда, и [поэтому] совершенно необходимо запретить и прекратить [такую практику]…
Елюй Чу-цай – советник Чингисхана и его преемника Угэдэй-хана. Памятник в китайском городе Жинзоу
Император последовал всем этим [советам] и не согласился [с Елюй Чу-цаем] только по вопросу о преподнесении даров [чиновникам], сказав [Елюй Чу-цаю]: «Если они добровольно преподносят дары, то надо разрешать им». [Елюй] Чу-цай ответил: «С этого-то и начинается непременно [все] зло!» Император сказал: «[Мы] последовали всему, о чем вы докладывали нам. Неужели вы не согласитесь с нами [хотя бы только] в одном деле?»…
Когда весной в году бин-шэнь (9 февраля 1236 года – 27 января 1237 года) князья во множестве собрались на съезд (Великий хуралдай), император [на пиру] собственноручно взял кубок [с вином] и, подавая его Чу-цаю, сказал: «Мы искренне доверяем вам, потому что [на то было] повеление покойного императора (Чингисхана). Если бы не вы, то в Северном Китае не было бы того, что [мы имеем там] сегодня. То, что мы можем спать спокойно, – [результат] ваших усилий!»
[Елюй Чу-цаем] были приведены к единообразию меры веса и объема, выданы [чиновникам] грамоты-дощечки и печати, [изготовленные по одному образцу], установлена система [выпуска] бумажных денег, учреждены «уравнительные перевозки» (т. е. доставка различных продуктов ко двору в зависимости от расстояния), налажены почтовые сообщения и определен [порядок пользования] подорожными для проезда по почтовым станциям – в основном упорядочены все дела управления, и народ вздохнул с некоторым облегчением…»
9 декабря 1241 года Угэдэй-хан устроил большую облавную охоту, а на следующий день в присутствии своих жен, сыновей и ближайшего окружения, подводя итог своим деяниям за годы правления Великим Монгольским Улусом, он сказал: «Отца-владыки на престол взойдя великий, деянья совершил я таковые: пошел и покорил народ зурчидский Алтан-хана (империю Цзинь), сие во-первых; поставил станции-уртоны, коими следовать должны посыльные и вести без задержек доставлять, то во-вторых; засим в безводных землях по моему указу вырыты колодцы, и впредь в воде и в пастбищах не будет недостатка подданным моим; и, наконец, по городам и весям я воевод и управителей поставил. И сим облагодетельствовал я монгольский люд, дабы, как говорится, во блаженстве возлежал он, беспечно ноги растянув и руки по земле раскинув. Итак, после отца-владыки такие вот деянья я свершил.
Престол отца-владыки обретя, обременив себя державной властью, попал я в плен к зеленому вину. И сознаю я это прегрешенье. Пошел на поводу у женских чар, к себе я привезти велел дев из улуса дядьки Отчигина (младшего брата Чингисхана). Великий грех державному владыке такие беззакония чинить!
Повинен я и в том, что, вняв навету, нукера Доголху безвинного сгубил, который в битвах вечно первым на врагов бросался. За неразумное мое отмщенье верному нукеру отца-владыки раскаяния мучают меня! Кто беззаветно так отныне мне послужит?!
Пайцза – верительная бирка, металлическая или деревянная пластина с надписью, выдававшаяся китайскими, чжурчжэньскими, монгольскими правителями разным лицам как символ делегирования власти, наделения особыми полномочиями. Носилась при помощи шнура или цепи на шее либо на поясе
Заботясь, как бы во владенья братьев не ушли рожденные по благоволенью Небесного Владыки и Матери-Земли газели, поставил средостенья я. За то услышал я укор от братьев и нынче каюсь в согрешении своем.
Итак, к благодеяниям отца-владыки сии деяния четыре я присовокупил. И совершил четыре прегрешенья, в коих каюсь!»
Современные монгольские исследователи, в частности биограф Угэдэй-хана Ч. Далай, оценивая не только перечисленные самим Угэдэй-ханом, но и другие «благодетельные деяния» Великого монгольского хана, писал: «Во время правления Угэдэй-хана экономическая мощь Великого Монгольского Улуса заметно выросла, животноводство и другие отрасли хозяйства развивались быстрыми темпами. Это стало возможным потому, что после окончания походов, осуществленных самим Чингисханом, появилась настоятельная потребность залечить шрамы междоусобиц и войн, организовать эффективное функционирование исполнительной власти, развивать свою собственную экономику, повышать благосостояние своего народа. Для осуществления этой работы сложились благоприятные внешние условия. Прежде всего, было окончательно покончено с угрозой нападения со стороны соседних государств. Кроме того, появилась возможность использовать людские и природные ресурсы завоеванных стран для развития экономики Великого Монгольского Улуса. Однако это не дает основание некоторым иностранным исследователям назвать наших предков «монголами, временно обогатившимися за счет награбленного». Главными факторами быстрого подъема экономики Великого Монгольского Улуса того времени были упорный труд всего монгольского народа и мудрое руководство Угэдэй-хана, который должен быть оценен в истории Монголии как руководитель, верой и правдой служивший своей державе, посвятивший всю свою жизнь ее процветанию».
О великодушии, щедрости, кротости характера и милосердии, которыми отличался Угэдэй-хан, ходили легенды. Одной из таких легенд мы и закончим свое повествование. Был один монгол по имени Менгли-Бука; было у него стадо овец. Однажды ночью на то [стадо] напал волк и погубил большую его часть. На следующий день монгол пришел к его величеству (Угэдэй-хану) и доложил о происшествии со стадом и волком. Каан сказал: «Куда [же] волку уйти?»
В то время там случайно ходили борцы-мусульмане и водили живого волка со связанной пастью, которого они поймали в тех краях. Хан купил у них того волка за тысячу балышей и сказал монголу: «От того, что ты [его] убьешь, тебе не будет никакой пользы», – и приказал дать ему тысячу баранов. «Отпустим этого волка, – [сказал хан], – пусть он предупредит своих собратьев, чтобы они уходили из этих пределов».
Когда волка отпустили, на него напали собаки и растерзали его. Хан по этому случаю разгневался и приказал отомстить собакам за волка. Печальный и задумчивый ушел он во внутренние покои ставки и сказал, обратившись к вельможам и приближенным: «Цель освобождения волка заключалась в следующем. Я обнаружил в состоянии своего здоровья некоторую слабость и подумал, что если я дам избавление какому-нибудь животному от гибели, то предвечный бог (Всевышний Тэнгри) дарует мне исцеление, но так как он не спасся от их лап, то, конечно, я тоже не выйду из пропасти. Не сокрыто, что государи – избранники божьи и что для них случаются [божественные] откровения, дабы они были осведомлены о [положении] дел».
Угэдэй-хан скончался 11 декабря 1241 года. Как пишет Рашид ад-Дин, «хотя наследником престола Угэдэй-хана был его внук Ширамун, (его жена) Туракина-хатун и сыновья Угэдэй-хана после его смерти поступили наперекор его приказу и посадили на ханство Гуюк-хана…».
Гуюг-хан (Гуюк)
В делах государства для меня все равны: ни родители, ни братья и сестры, ни дети, ни друзья-приятели не будут иметь поблажек; все дела будут решаться по справедливости, исходя из интересов государства.
Гуюг, старший сын Угэдэй-хана, второго Великого хана Великого Монгольского Улуса, родился в 1206 году от его второй жены Дургэнэ (Туракины). Как писал персидский летописец Рашид ад-Дин, «эта супруга… по природе была очень властной…» Летописец имел все основания так охарактеризовать мать будущего Великого хана исходя из ее деяний, речь о которых пойдет ниже.
Как свидетельствует Рашид ад-Дин, Гуюг «в течение всей жизни болел хронической болезнью», тем не менее Джувейни характеризует его как отличавшегося от всех других сыновей Угэдэй-хана «силой, и жестокостью, и отвагой, и властью… он имел большой опыт разрешения спорных вопросов и пережил больше дней благополучия и невзгод…» Впервые как участник боевых действий Гуюг упоминается в «Юань ши» в записях за 1233 год: ему и князю Ацитаю (Элжидэю) было «предписано идти с восточной армией для усмирения Онола» (или Ваньну, чжурчжэньского правителя самопровозглашенного государства Дун Сян на Ляодунском полуострове). В сентябре того же года штурмом была взята столица Дун Сян, пленен его самозванный правитель. Таким образом, при непосредственном участии двадцатисемилетнего Гуюга была решена важная стратегическая задача: покончено с последнем оплотом чжурчжэньской династии Цзинь в северо-восточном Китае, обеспечена безопасность тыла монгольской армии, намеревавшейся начать наступление на Корею.
Итак, в самом первом своем походе Гуюг оправдал доверие отца, очевидно поэтому Угэдэй-хан «повелел ему предводительствовать войсками срединного улуса» в походе на запад, который еще называют «походом старших сыновей». Дело в том, что Угэдэй-хан в этот поход по совету старшего брата Цагадая «послал вослед Субэдэй-батору Бата (будущий хан Батый), Бури, Мунха, Гуюга (сыновья Зучи, Цагадая, Тулуя и Угэдэй-хана, соответственно) и прочих многих доблестных мужей своих».
Созвездие Быка. Древний монгольский рисунок
Заметим, что Угэдэй-хан повелел «предводительствовать в походе оными мужами Бату…», то есть назначил сына своего старшего брата Зучи главнокомандующим, а прославленного полководца Субэдэя его главным советником, которым должны были беспрекословно подчиняться все остальные «старшие сыновья». Судя по источникам, поначалу все так и было. В них Гуюг упоминается, как командир одного из подразделений монгольской армии, которая в 1236–1238 годах громила булгаров, кипчаков, аланов, брала штурмом города северо-восточной Руси. Летом-осенью 1238 года монгольская армия вернулась в кипчакские степи, где Бат дал кратковременный отдых своему войску. Во время праздника, устроенного по этому случаю, между Батом и некоторыми другими «старшими братьями», в частности, сыном Цагадая, Бури, и сыном Угэдэй-хана, Гуюгом, случилась размолвка по поводу того, кто должен почитаться «на оном пиршестве честном… самым старшим… средь братьев-сродников наследных», и кто должен был «первым испить застольную чашу…». Судя по рапорту, который отправил Бат Великому хану Угэдэю, зачинщиком ссоры был сын Цагадая, Бури, а Гуюк и Аргасун, сын Элжигдэя, его поддержали, пригрозив физической расправой.
Причиной этой размолвки двоюродных братьев был давний конфликт их отцов, в первую очередь Зучи и Цагадая. Этот конфликт начался на Великом хуралдае 1218 года, на котором во время обсуждения кандидатуры престолонаследника Цагадай назвал Зучи «мэргэдским ублюдком», которому он не будет подчиняться, а продолжился – в Средней Азии во время осады Ургенча, где только вмешательство Угэдэя, посланного Чингисханом, прекратило споры Цагадая и Зучи о времени начала штурма города, заставило Зучи отказаться от плана склонить защитников Ургенча к добровольной капитуляции и приступить к решительным действиям. Очевидно, презрительное отношение к Зучи и его потомкам со стороны, в первую очередь, Цагадая передалось и некоторым представителям следующего поколения «золотого рода», в частности двоюродным братьям Бата, Бури и Гуюгу, которые во всеуслышание заявили, что не потерпят его главенство над собой. Что же касается самого Гуюга, он был уверен, что на правах сына Великого хана, к тому же старшего по возрасту, должен был считаться самым уважаемым на том злосчастном пиру, и именно он должен был первым испить заздравную чашу. Как отметил современный биограф Гуюга, монгольский военный историк Х. Шагдар, недовольство Гуюга могло вызвать и то обстоятельство, что во время боевых действий Гуюг всегда находился в подчинении другого двоюродного брата Мунха, которому Бат доверял общее командование.
В отличие от своего сына, Угэдэй-хан никогда не питал презрение к сыну Зучи, Бату, всецело ему доверял, ценил его талант военачальника, о чем и свидетельствует его назначение главнокомандующим монгольской армии в походе на запад. Поэтому Угэдэй-хан срочно отозвал из похода Гуюга и, как сказано в «Сокровенном сказании монголов», «выговаривал ему за дела его недостойные».
Думается, что именно после этого происшествия с Гуюгом его отец, Великий монгольский хан Угэдэй, сильно засомневался в способности старшего сына стать его преемником. И это «разочарование» стало одной из причин столь продолжительного периода «междуцарствия и смуты», который начался после смерти Угэдэй-хана.
Что же до наказания сына, то Угэдэй-хан последовал совету своих приближенных, которые напомнили взбешенному выходкой сына отцу завет Чингисхана: «Дела походные решать в походе, домашние же – дома разрешать». Он приказал Бату самому судить провинившихся двоюродных братьев. В древних источниках нет свидетельств того, как был наказан Гуюг по возвращении в распоряжение главнокомандующего монгольскими войсками в западном походе Батом. Зато в них сообщается об участии Гуюга в 1238–1242 годах в подавлении восстания мордвы, завоевании южной Руси, в частности Киева, а затем Румынии, Венгрии и Болгарии.
В начале весны 1242 года Бату пришло известие из Монголии о кончине Великого хана Угэдэя. На хуралдае высшего командования монгольской армии было принято решение о прекращении боевых действий в Европе и возвращении на родину для участия в выборе нового Великого хана…
Впоследствии годы, прошедшие после смерти Угэдэй-хана до вступления на престол его старшего сына Гуюга, летописцы назовут «временем междуцарствия и смуты». Это было связано, в первую очередь, с деяниями вдовы Угэдэй-хана, Туракины-хатун, которая, как пишет Рашид ад-Дин, «ловкостью и хитростью, без совещания с родичами, по собственной воле захватила власть в государстве, пленила различными дарами и подношениями сердца родных и эмиров, все склонились на ее сторону и вошли в ее подчинение… Она имела одну приближенную по имени Фатима, которая… была очень ловкой и способной и являлась доверенным лицом и хранительницей тайн своей госпожи. Вельможи окраин [государства] устраивали через ее посредство [все] важные дела. По совету этой наперсницы [Туракина-хатун] смещала эмиров и вельмож государства, которые при Угэдэй-хане были определены к большим делам (Елюй Чу-цай, Чинкай, Махмуд Ялавач и другие) и на их места назначала людей невежественных». Деяния Туракины-хатун вызвали недовольство «степной аристократии»: Бат отказался лично участвовать в Великом хуралдае, тем самым показав свое отношении к выбору престолонаследника из потомков Угэдэй-хана, а младший брат Чингисхана, Отчигин-нойон, и вовсе «захотел военной силой и смелостью захватить престол…»
Возвращение Гуюга из похода в ставку отца несколько разрядило напряженную обстановку, во всяком случае, как отметил летописец, «с его прибытием пресеклись стремления алчущих [власти]». Очевидно, все представители «золотого рода» Чингисхана, в том числе и сама тогдашняя регентша Туракина-хатум, осознали, что с созывом Великого хуралдая и избранием на нем, согласно «Великой Ясе» Чингисхана, законного престолонаследника больше тянуть нельзя, потому что тогда под вопросом было само существование Великого Монгольского Улуса как единого государства.
Как стало ясно на самом Великом хуралдае, который собрался… [26 августа – 23 сентября 1245 года н. э.], кандидатура престолонаследника была одна – старший сын Угэдэй-хана, Гуюг. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, относительно этого на Великом хуралдае «царевичи и эмиры [так] говорили: «Так как Кудэн (Годан), которого Чингисхан соизволил предназначить в ханы, скончался, а Ширамун, [наследник] по завещанию Угэдэй-хана, не достиг зрелого возраста, то самое лучшее – назначим Гуюг-хана, который является старшим сыном хана Угэдэя. [Гуюг-хан] прославился военными победами и завоеваниями, и Туракина-хатун склонилась на его сторону, большинство эмиров было с ней согласно… Тогда, исполнив обряд шаманства (почитания Всевышнего Тэнгри и духов Чингисхана и Угэдэй-хана), все царевичи сняли шапки, развязали кушаки и посадили его на царский престол. [Это произошло] в морин-жил, то есть в году лошади… 24 сентября – 23 октября 1245 года». Что же до противников кандидатуры Гуюга, то у них в то время, по-видимому, не было достойной кандидатуры, которая нашла бы поддержку большинства участников Великого хуралдая. Или, зная о состоянии здоровья Гуюга, они надеялись на то, что он долго не проживет, и вскоре у них появится реальная возможность побороться за престол в Великом Монгольском Улусе…
Монета, отчеканенная в годы регентства жены Угэдэй-хана Туракины-хатун. На лицевой стороне монеты изображены всадник, стреляющий из лука, а также лежащий пес. Надпись гласит: «Хан Великой Монголии»
Следует отдать должное третьему Великому хану Великого Монгольского Улуса; Гуюг-хан сразу после восшествия на престол приступил «к приведению в порядок важных и ко благу направленных дел государства». Он отстранил от дел и даже предал казни ставленников своей матери, расследовал попытку захвата власти братом Чингисхана, Даридай-отчигином и, судя по некоторым источникам, «отчигина предали казни». Им были осуждены «неуместные поступки тех царевичей, которые писали (повеления) на области (в уделы) и всякому давали пайзы (полномочные удостоверения)… так как это было не по закону и не по обычаю…»; он подтвердил все законы отца и приказал, чтобы каждый ярлык, украшенный ал-тамгой Угэдэй-хана, подписывали без представления ему на доклад».
Гуюг-хан вернул на должности наместников в завоеванных странах всех тех, кого сместила его мать: «Государство Хитай дал сахибу Ялавачу. Туркестан и Мавераннахр он передал эмиру Мас’уд-беку, а Хорасан, Ирак, Азербайджан, Ширван, Лур, Керман, Гурджистан и страну Хиндустана поручил эмиру Аргун-аке… Чинкая он обласкал и пожаловал ему должность везира (здесь – главного советника)…»
В области внешней политики Гуюг-хан продолжил реализацию «доктрины всемирного единодержавия», или тэнгэризации. Для этого «он назначил для стран и областей войска и отправил [их]. Субэдэй-бахадура и Чаган-нойона он послал с бесчисленным войском в пределы Хитая и в окрестности Манзи (против китайской державы Южных Сунов и Кореи), Илжидая (Элжигдэй) с назначенным войском он отправил на запад (на Передний Восток) и приказал, чтобы из войска, которое находится в Иранской земле, выступило в поход по два [человека] от [каждого] десятка и, начав с еретиков, подчинило бы враждебные области. А сам он решил пойти сзади, хотя и препоручил Илжидаю все то войско и народ; в частности, дела Рума, Грузии, Мосула, Халеба и Диярбекра он передал в управление ему с тем, чтобы хакимы тех мест держали бы перед ним ответ за налоги и чтобы никто больше в то [дело] не вмешивался…»
Гуюг-хан реализовывал имперские замыслы монголов не только на полях сражений, но и во время встреч и бесед с чужеземными послами и религиозными миссионерами. Примером тому является его встреча с францисканским монахом Плано Карпини, который по решению Лионского собора 1245 года был послан папой Иннокентием IV к монгольскому хану. Вот что сам Плано Карпини говорил о цели своей миссии: «…мы послы Господина Папы, который является господином и отцом христиан. Он посылает нас как к царю, так к князьям и ко всем Татарам (Плано Карпини называет монголов татарами) потому, что ему угодно, чтобы все христиане были друзьями Татар и имели мир с ними; сверх того, он желает, чтобы Татары были велики на небе перед Господом. Поэтому Господин Папа увещевает их как через нас, так и своей грамотой, чтобы они стали христианами и приняли веру Господа нашего Иисуса Христа, потому что иначе они не могут спастись. Кроме того, он поручает передать им, что удивляется такому огромному избиению людей, произведенному Татарами, и главным образом христиан, а преимущественно Венгров, Моравов и Поляков, которые подвластны ему, хотя те их ничем не обидели и не пытались обидеть. И так как Господь Бог тяжко разгневался на это, то Господин Папа увещевает их остерегаться от этого впредь и покаяться в совершенном. Еще Господин Папа просил, чтобы они (монгольский хан) отписали ему, что хотят делать вперед, и каково их намерение, и чтобы о своем вышесказанном они ответили ему своей грамотой».
Поделиться книгой: