Помоги проекту - поделись книгой:
Папа Иннокентий IV
Плано Карпини, которому довелось сначала видеть возведение Гуюга на престол Великого хана, а потом быть у него на аудиенции, так описал его: «А этот император может иметь от роду сорок или сорок пять лет или больше; он небольшого роста; очень благоразумен и чересчур хитер, весьма серьезен и важен характером. Никогда не видит человек, чтобы он попусту смеялся и совершал какой-нибудь легкомысленный поступок…»
В ответ на послание папы Гуюг-хан передал ему через Плано Карпини следующий ответ: «Силою Вечного Неба, (харизмою) Далай-хана (здесь – Чингисхана) всего великого народа; наше (Гуюг-хана) повеление.
Это повеление, посланное великому папе, чтобы он его знал и понял. После того как держали совет в… области Karal, вы нам отправили просьбу и Покорности, что было услышано от ваших послов. И если вы поступаете по словам вашим, то вы, который есть великий пана, приходите к нашей особе, чтобы каждый приказ Ясы мы вас заставили выслушать… И еще. Вы послали мне такие слова: «Вы взяли всю область Majar (Венгров) и Kiristan (христиан); я удивляюсь…» Какая ошибка была в этом, скажите нам? И эти твои слова мы тоже не поняли. Чингисхан и Угэдэй-хан послали к обоим (государствам: Польша, Венгрия) выслушать приказ бога (Всевышнего Тэнгри). Но приказу бога (о подчинении) эти люди не послушались. Те, о которых ты говоришь, даже держали великий совет, они показали себя высокомерными и убили наших послов, которых мы отправили. В этих землях силою Вечного бога (Всевышнего Тэнгри) люди были убиты и уничтожены. Некоторые по приказу бога спаслись, по его единой силе… Силою бога все земли, начиная от тех, где восходит солнце, и кончая теми, где заходит, пожалованы нам. Кроме приказа бога просто так никто не может ничего сделать. Ныне вы должны сказать чистосердечно: «Мы станем вашими подданными, мы отдадим вам все свое имущество». Вы сам во главе королей, все вместе, без исключения, придите предложить нам службу и покорность. С этого времени мы будем считать вас покорившимися. И если вы не последуете приказу бога и воспротивитесь нашим приказам, то вы станете (нашими) врагами.
Вот что Вам следует знать. А если вы поступите иначе, то разве мы знаем, что будет; одному богу это известно. В последние дни джамада-оль-ахар года 644 (3–11 ноября 1246 года)».
В ответе Гуюг-хана западным правителям в лице папы фактически была объяснена доктрина тэнгэризации – всемирного единодержавия монголов, приведены моральные доводы, узаконивавшие их насильственные действия в мировом масштабе: Всевышний Тэнгри является высшей всемогущей божественной силой во Вселенной, которая покровительствует Великому монгольскому хану и повелевает ему действовать от его имени и реализовывать его волю на Земле. Иными словами, все, что находится под Вечным Синим Небом, должно быть объединено под властью монгольских ханов. Проанализировав текст ответа Гуюга, Г. В. Вернадский заключил: «Даже если фактически далеко не все нации признавали власть монголов, юридически, с точки зрения первых великих ханов, все нации являлись их подданными. В соответствии с этим принципом, в своих письмах к папе… Гуюг… настаивал, чтобы западные правители признали себя вассалами великого хана».
В числе правителей, уже признавших сюзеренитет монголов и прибывших на церемонию возведения Гуюга на престол Великого хана, был князь Ярослав, которого хан Батый утвердил великим князем владимирским и послал вместо себя на эту церемонию. О трагической судьбе князя рассказал все тот же Плано Карпини: «Он только что был приглашен к матери императора, которая, как бы в знак почета, дала ему есть и пить из собственной, руки; и он вернулся в свое помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и все тело его удивительным образом посинело. Поэтому все верили, что его там опоили, чтобы свободнее и окончательно завладеть его землею. И доказательством этому служит то, что мать императора, без ведома бывших там его людей, поспешно отправила гонца в Руссию к его сыну Александру, чтобы тот явился к ней, так как она хочет подарить ему землю отца…» Монгольский военный историк Х. Шагдар считает, что Плано Карпини намеренно пустил этот слух, дабы опорочить монголов в глазах их вассалов. Так или иначе, случившееся в ставке Гуюг-хана не только отрицательно повлияло на отношения русских к монголам, но и усилило антагонизм в отношениях хана Батыя и Гуюг-хана. Поэтому, когда Гуюг-хан вслед за Элжигдэем, отправленным им ранее на запад, «выступил из тех мест и в полнейшем величии и могуществе направился к западным городам», некоторыми сторонниками Бат-хана это было расценено как поход, прежде всего, против него. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, вдова Тулуя, Сорхуктани-беги, «поскольку она была очень умной и догадливой, поняла, что поспешность его (Гуюг-хана) [отъезда] не без задней мысли. Она послала тайком нарочного к Бат-хану передать: «Будь готов, так как Гуюг-хан с многочисленным войском идет в те пределы». Бат-хан держал [наготове] границы и вооружался для борьбы с ним. Когда Гуюг-хан достиг пределов Самарканда, откуда до Бишбалыка неделя пути, [его] настиг предопределенный смертный час и не дал ему времени ступить шагу дальше того места, и он (24 апреля 1248 года) скончался… После смерти Гуюг-хана… Сорхуктани-беги по обычаю послала ей (вдове Гуюг-хана) Огул-Каймиш в утешение наставление… И Бат-хан таким же образом обласкал ее и выказал дружбу. Он говорил: «Дела государства пусть правит на прежних основаниях по советам Чинкая и вельмож Огул-Каймиш и пусть не пренебрегает ими, так как мне невозможно тронуться с места по причине старости, немощи и болезни ног; вы, младшие родственники, все находитесь там и приступайте к тому, что нужно…» В то время, кода Огул-Каймиш большую часть времени проводила наедине с шаманами и была занята их бреднями и небылицами, у Хаджи и Нагу в противодействие матери появились [свои] две резиденции, так что в одном месте оказалось три правителя. С другой стороны, царевичи по собственной воле писали грамоты и издавали приказы. Вследствие разногласий между матерью, сыновьями и другими [царевичами] и противоречивых мнений и распоряжений дела пришли в беспорядок. Эмир Чинкай не знал, что делать, – никто не слушал его слов и советов. Из их родных – Сорхуктани-беги посылала наставления и увещевания, а царевичи по ребячеству своевольничали и… чинили непутевые дела до тех пор, пока ханское достоинство не утвердилось за счастливым государем Мунх-ханом и общественные дела не вступили на путь порядка. Вот таковы рассказы об обстоятельствах [жизни] Гуюг-хана, которые [здесь] написаны. Вот и все!»
Мунх-хан (Мункэ)
Когда силою вечного Бога весь мир от восхода солнца и до захода объединится в радости и в мире, тогда ясно будет, что мы хотим сделать.
Мунх-хан (1208–1259) был старшим сыном Тулуй-хана, младшего сына Чингисхана, и «появился на свет от его старшей жены Сорхагтани. Рашид ад-Дин отмечал, что Чингисхан, выбирая престолонаследника, «иногда подумывал о младшем сыне Тулуй-хане… Потом он сказал: «Дело престола и царства – дело трудное, пусть [им] ведает Угэдэй, а всем, что составляет юрт, дом, имущество, казну и войско, которые я собрал, – пусть ведает Тулуй». Кроме того, своим сородичам Чингисхан советовал: «… кто будет стремиться к доблести и славе, к военным подвигам, завоеванию царств и покорению мира, [тот] пусть состоит на службе у Тулуй-хана». Очевидно, Мунх, старший сын Тулуя, пошел по стопам отца: во время правления Великим Монгольским Улусом Угэдэй-хана в «походе старших сыновей» на запад он проявил себя как талантливый военачальник, «привел в покорность и подданство племена… кипчаков… и черкесов; предводителя кипчаков Бачмана, предводителя племен асов…»
После смерти Угэдэй-хана, в период междуцарствия и смуты Сорхагтани и ее сыновья, в частности Мунх, как пишет Рашид ад-Дин, «…и на волос не преступили великого закона (Великой Ясы)… Гуюг-хан в словах к другим ставил их в пример, хвалил их…» Подобная лояльность к Великому хану не помешала Сорхагтани, заподозрившей Гуюг-хана в желании неожиданно напасть на Бат-хана, «послать тайком нарочного к Бату [передать]: «Будь готов, так как Гуюг-хан с многочисленным войском идет в те (твои) пределы». Благодаря этому предупреждению «Бат-хан держал [наготове] границы и вооружался для борьбы с ним (с Гуюг-ханом). Тогда до военного противостояния сородичей не дошло; Гуюг-хан скончался, не дойдя до границ Батыева удела.
Хотя смерть Гуюг-хана была скоропостижной, поначалу казалось, что ничто не предвещает новой смуты. Рашид ад-Дин свидетельствовал, что Бат-хан на правах старшего из здравствовавших в то время чингисидов передал вдове Гуюга свой приказ: «Дела государства пусть правит на прежних основаниях по советам Чинкая и вельмож Огул-Каймиш и пусть не пренебрегает ими, так как мне невозможно тронуться с места по причине старости, немощи и болезни ног…» Однако, как продолжает Рашид ад-Дин, «у (сыновей Огул-Каймиш) Хаджи и Нагу в противодействие матери появились [свои] две резиденции, так что в одном месте оказалось три правителя… Царевичи по собственной воле писали грамоты и издавали приказы. Вследствие разногласий между матерью, сыновьями и другими [царевичами] и противоречивых мнений и распоряжений дела пришли в беспорядок. Эмир Чинкай не знал, что делать, – никто не слушал его слов и советов».
Тулуй-хан и его жена Сорхагтани. Иллюстрация из исторического сочинения на персидском языке «Джами ат-таварих» Рашид ад-Дина. Начало XIV века
Очевидно, тогда Бат-хан понял, что без его деятельного участия очередной период «междуцарствия и смуты» может затянуться надолго. И он «разослал во все стороны гонцов… с приглашением соплеменников и родичей, дабы все царевичи прибыли сюда (ставка Бат-хана находилась в местности Ала Хамаг, южнее оз. Балхаш) и, образовав хуралдай, «кого-нибудь одного, способного, которого признаем за благо, посадили на трон».
Если потомки Угэдэй-хана, Гуюг-хана и Цагадая сами отказались «идти в Кипчакскую степь» и послали своих представителей, то потомки Зучи (в первую очередь братья Бат-хана) и Тулуя (Мунх с братьями) лично прибыли «к высочайшей особе Бат-хана». Этот хуралдай имел статус подготовительного: его участники должны были утвердить кандидатуру престолонаследника, который будет провозглашен на Великом хуралдае великим ханом Великого Монгольского Улуса. Раскол «золотого рода» Чингисхана, который наметился во времена вражды между сыновьями Чингисхана, Зучи и Цагадаем, после этого хуралдая еще более углубился; сородичи Угэдэя, Цагадая и Гуюга настаивали на кандидатуре внука Угэдэй-хана, Ширэмуна, который незадолго до этого достиг совершеннолетия – пятнадцатилетнего возраста… Их противники, сородичи Зучи, Тулуя и Бат-хана, считали, что «в настоящее время подходящим и достойным царствования является Мунх-хан, который из [всех] царевичей [один] обладает дарованием и способностями, необходимыми для хана, так как он видел добро и зло в этом мире… неоднократно водил войска в [разные] стороны на войну и отличается от всех [других] умом и способностями; его значение и почет в глазах Угэдэй-хана, прочих царевичей, эмиров и воинов были и являются самыми полными». «Наконец, – как пишет Джувейни, – все, кто присутствовал на том сборе, пришли к решению, что, поскольку Бат был старшим из царевичей и вождем среди них, ему лучше было известно, что хорошо, а что плохо в делах государства и династии. Ему решать, стать ли самому ханом или предложить другого».
Как свидетельствует Рашид ад-Дин, Бат-хан, отдав предпочтение Мунху, сказал: «Из царевичей [только один] Мунх видел [своими] глазами и слышал [своими] ушами Ясу и ярлык Чингисхана; благо улуса, войска и нас, царевичей, [заключается] в том, чтобы посадить его на ханство». Что же касается юного Ширэмуна, то Бат-хан считал, что «устроение дел такого обширного, протянувшегося от востока до запада государства не осуществится силою и мощью детей…» После решения Бат-хана все присутствовавшие на этом хуралдае «заключили соглашение о том, чтобы посадить Мунха на престол», для чего «было решено в новом году устроить Великий хуралдай С этим намерением каждый отправился в свой юрт и стан, и молва об этой благой вести распространилась по окрестным областям. Затем Бат приказал своим братьям Берке и Бука-Тимуру отправиться с многочисленным войском вместе с Мунхом в Керулен (река в Монголии, на которой находилась ставка Чингисхана), столицу Чингисхана, и в присутствии всех царевичей, устроив хуралдай, посадить его на царский трон. И они отправились в путь от Бат-хана».
Однако на протяжении последующих двух лет «часть царевичей из дома Угэдэй-хана и Гуюг-хана… и потомки Цагадая по этому поводу чинили отказ и в том деле (созыве Великого хуралдая) создавали отлагательство под тем предлогом, что ханское достоинство должно [принадлежать] дому Угэдэй-хана и Гуюг-хана…» И тогда последовал приказ Бат-хана брату Берке: «Ты его (Мунха) посади на трон, всякий, кто отвратится от Ясы, лишится головы». Приказ Бат-хана был выполнен без промедления, и «в год кака-ил, который является годом свиньи, павший на месяц зу-ль-када 648 г. х. [25 января – 23 февраля 1251 года н. э.], в Каракоруме… Мунха посадили на престол верховной власти…» Однако противники этого решения и не думали признавать нового Великого хана, они «заключили друг с другом союз и подошли близко [к ставке]. С ними [было] много повозок, полных оружия, а в душе они задумали козни и измену». По счастливой случайности заговор был раскрыт, Мунх-хан «приказал предать мечу наказания эмиров, замышлявших измену и побуждавших царевичей к ослушанию и [тем] бросивших их в пучину таких преступлений… Когда августейшее внимание Мунх-хана освободилось от неотложных дел и взволнованное государство успокоилось, а царская власть с согласия всех царевичей была ему вручена, Мунх-хан обратился к устройству и приведению в порядок дел государства».
Во-первых, был наведен порядок и сделаны кардинальные перестановки в центральном аппарате управления, который, по существу, стал советом министров при Великом хане. Рашид ад-Дин так описал распоряжение Мунх-хана, определившего ответственность своих подчиненных: «Он (Мунх-хан) приказал, чтобы за расследование того важного дела, которое относится к числу общественных, усердно принялся эмир Мункасар-нойон и (в качестве верховного судьи) укрепил бы основы справедливости. Булга-ака, отличенному прежними заслугами, приказал быть главным секретарем, писать его указы и повеления и составлять копии; из битикчиев (ведущих секретарей) мусульман: эмира Имад-аль-мулька… и эмира Фахр-аль-мулька… назначил выдавать купцам пайзы (здесь – обязательства, гарантийные документы), дабы между ними [купцами] и лицами, облеченными властью в делах дивана (правительства.), было бы посредничество в тяжбах; некоторых из них [назначил] оценивать товары, которые привозят для продажи в казну, других – оценивать драгоценные камни, одних – платья [одежду], иных – меха, а еще других – деньги. Так же и для выдачи аль-тамги (печатей) и чеканки пайз (удостоверяющих документов), для [управления] оружейной палатой, упорядочения дела охотников и ловчих, для устроения важных дел людей каждого исповедания и каждого племени он назначил опытных, знающих и проворных людей… Из всех народностей [при них] состояли на службе писцы, знавшие по-персидски, уйгурски, китайски, тибетски и тангутски, дабы в случае, если для какого-либо места пишут указ, писали бы его на языке и письме того народа».
Центральной власти, как и прежде, подчинялись полномочные представители (даругачины) Великого хана в пяти частях Великого Монгольского Улуса: помимо собственно Монголии, это – Северный Китай, Улус Цагадая в Средней Азии, Улус Ил-ханов в Иране и Золотая Орда на Руси. Назначенным Мунх-ханом даругачинам были приданы специальные воинские подразделения – тамма. Персидский летописец по этому поводу пишет: «Прежде всего он (Мунх-хан) послал войска (тамма) в отдаленные [страны] востока и запада и в аджемские [иранские] и арабские области. Восточные страны (здесь – Северный Китай) он пожаловал сахибу Махмуду Ялавачу… а города Туркестана и Мавераннахра, города уйгуров, Фергану и Хорезм (Улус Цагадая) – эмиру Мас’уд-беку (сыну Махмуда Ялавача)… Эмиру Аргуну было поручено управление областями Ирана – Хорасаном, Мазандераном, Ираком, Фарсом, Керманом, Луром, Арраном, Азербайджаном, Гурджистаном, Арменией, Румом, Диярбекром, Мосулом и Халебом». Что касается Руси и собственно Монголии, то, по свидетельству «Юань ши» за 1257 год, «(Мунх-хан) назначил в должность даругачина в Руси… Китата, сына ханского зятя Ринциня…» А «когда Мунх-хан пошел воевать в Китай, как свидетельствует Рашид ад-Дин, во главе войск и орд монголов, которые оставались, он поставил [своего] младшего брата Ариг-Буху, препоручил ему улус и оставил у него своего сына Урунташа».
Мунх-хан положил конец своеволию удельных царевичей, которые «выдавали людям ярлыки и пайзы без числа, рассылали во все концы государства гонцов и покровительствовали и простым и знатным, потому что имели долю с ними в торговле…» Отобрав все эти пайзы и ярлыки, он повелел указом, «чтобы впредь царевичи не давали и не писали приказов о делах, касающихся провинций, без спроса у наместников его величества, чтобы великие послы не отправлялись в путь более чем на четырнадцати подставах, чтобы они ехали от яма до яма, а не забирали по дороге лошадей у населения… Поскольку торговцы ездят для приобретения денег», Мунх-хан запретил им использовать почтовых лошадей, а гонцам приказал, «чтобы не взимали содержания выше установленного».
Отправляя своих полномочных представителей, Мунх-хан приказал им «провести новую перепись [всего улуса и войска] и твердо установить причитающийся налог и по окончании того важного дела вернуться к его высочайшей особе. Каждому из них он приказал: «Не допытывайтесь строго и не спорьте о минувших обязательствах, ибо у нас намерение облегчить положение подданных, а не умножить богатства казны», – и издал указ о льготах населению». Он подтвердил список «лиц, освобожденных от стеснительных обязанностей и повинностей согласно ярлыку Чингисхана и хана [Угэдэя]: из мусульман – великих шейхов, знаменитых сейидов и благочестивых имамов, из христиан – епископов, священников, монахов, из идолопоклонников (буддистов) – известных [тойнов], а из всех сословий – людей очень преклонного возраста и неспособных к труду и занятиям. Так как каждый работающий не может уделять ежедневно долю [своего заработка], [Мунх-хан] установил ежегодный налог: в китайских областях богатый должен давать [в казну] десять динаров, а бедный пропорционально – один динар; в Мавераннахре – такое же [количество], в Хорасане богатый – семь динаров, бедный – один динар… налог с пастбища, с каждого рода скота – всякий, у кого будет сто голов, должен дать одну голову, а с количества меньше ста ничего не должен давать. А недоимки… с населения не брать». Что же касается Руси, то Иоанн де Плано Карпини, брат ордена миноритов, легат апостольского Престола, посланец Папы к монголам вот как описал практику сбора налогов и дани на Руси: «И вот чего Татары (монголы) требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества. Именно они отсчитывают десять отроков и берут одного и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов. Остальных они считают и распределяют согласно своему обычаю… В бытность нашу в Руссии был прислан туда один (монгольский) наместник, который у всякого человека, имевшего трех сыновей, брал одного, как нам говорили впоследствии; вместе с тем он уводил всех мужчин, не имевших жен, и точно так же поступал с женщинами, не имевшими законных мужей, а равным образом выселял он и бедных, которые снискивали себе пропитание нищенством. Остальных же, согласно своему обычаю, пересчитал, приказывая, чтобы каждый, как малый, так и большой, даже однодневный младенец, или бедный, или богатый, платил такую дань, именно, чтобы он давал одну шкуру белого медведя, одного черного бобра, одного черного соболя… и одну черную лисью шкуру. И всякий, кто не даст этого, должен быть отведен к Татарам и обращен в их раба».
Монета, отчеканенная в годы правления Мунх-хана
По мнению монгольского ученого Ш. Биры, «в результате принятых великим ханом Мунхом мер Великий Монгольский Улус, основанный Чингисханом, достиг наивысшего уровня своего становления и развития… Мунх-хан смог совместить огромные ресурсы завоеванных на Западе и Востоке стран с оседлой цивилизацией с мобильностью, энергией, военным искусством кочевой цивилизации, провести своего рода всеобщую мировую мобилизацию», что позволило ему продолжить претворение в жизнь Чингисовой доктрины «всемирного единодержавия».
Во время правления Мунх-хана были осуществлены две важнейшие военные кампании: в Китае и на Переднем Востоке. В 1253 году Мунх-хан «назначил и отправил для завоевания и охраны восточных городов (против китайской династии Южных Сунов) среднего брата Хубилая». Уже после смерти Мунх-хана Хубилай в звании императора Юаньской империи разгромит Южных Сунов и подчинит себе весь Китай.
На Передний Восток во главе другой монгольской армии был послан еще один младший брат Мунх-хана – Хулагу, «на лице которого он замечал знаки великодержавности, владычества над миром, царского величия и счастья». Мунх-хан не ошибся в своих догадках: в течение последующего десятилетия Хулагу подавил почти все очаги сопротивления «единодержавию» монголов на Переднем Востоке: уничтожил орден измаилитов и завоевал Багдадский халифат (1258 год), в результате чего им было создано государство иль-ханов, которому отводилась роль важного форпоста в этом районе. Неслучайно в наступивший после смерти Мунх-хана очередной период междуцарствия и смуты Хубилай в своем обращении к Хулагу писал: «В областях смута. От берегов Джейхуна (Аму-Дарьи) до ворот Мисра войском монголов и областями тазиков должно, тебе, Хулагу, ведать и хорошо охранять, оспаривая славное имя наших дедов».
Статуя Хубилай-хана
Примечательно, что ни при Мунх-хане, ни при его предшественнике Гуюг-хане монголы не предпринимали никаких военных действий против европейских стран. Более того, как считает монгольский ученый Ш. Бира, «отношение к христианской религии характеризовалось не просто терпимостью, но – политикой примирения». Монгольский ученый объясняет это тем, что «монгольские правители в целях укрепления своих позиций в мусульманских странах и особенно для подчинения себе последней, еще не завоеванной сильной мусульманской страны – мамлюкского Египта проводили активную политику установления связей с монархами европейских стран и главой христианского мира папой римским». Несмотря на явное стремление монгольских правителей заручиться поддержкой христиан, в посланиях папы и правителей европейских государств звучал лишь настоятельный призыв принять христианство и жить в мире, поэтому и монголы отвечали им, как говорится, «в своем репертуаре», то есть, в соответствии с «Великой Ясой» Чингисхана, в которой говорится: «Повелеваем всем веровать в Единого Бога, Творца неба и земли, единого подателя богатства и бедности, жизни и смерти по Его воле, обладающего всемогуществом во всех делах… Запрещается заключать мир с монархом, князем или народом, пока они не изъявили полной покорности».
В частности, в 1254 году Мунх-хан в ответном послании французскому королю Людовику IX писал: «Существует заповедь вечного Бога (Всевышнего Тэнгри): на небе есть один только вечный Бог, над землею есть только единый владыка Чингисхан, сын Божий… Вот слово, которое вам сказано от всех нас, которые являемся моалами (монголами)… повсюду, где уши могут слышать, повсюду, где конь может идти, прикажите там слышать или понимать его; с тех пор, как они услышат мою заповедь и поймут ее, но не захотят верить и захотят вести войско против нас, вы услышите и увидите, что они будут невидящими, имея очи; и, когда они пожелают что-нибудь держать, будут без рук; и, когда они пожелают идти, они будут без ног; это – вечная заповедь Божия. Во имя вечной силы Божией, во имя великого народа моалов это да будет заповедью Мунх-хана для государя франков, короля Людовика, и для всех других государей и священников, и для великого народа франков, чтобы они поняли наши слова. И заповедь вечного Бога, данная Чингисхану, ни от Чингисхана, ни от других после него не доходила до вас… Заповедь вечного Бога состоит в том, что мы внушили вам понять. И когда вы услышите и уверуете, то, если хотите нас послушаться, отправьте к нам ваших послов; и таким образом мы удостоверимся, пожелаете ли вы иметь с нами мир или войну. Когда силою вечного Бога весь мир от восхода солнца и до захода объединится в радости и в мире, тогда ясно будет, что мы хотим сделать; когда же вы выслушаете и поймете заповедь вечного Бога, но не пожелаете внять ей и поверить, говоря: «Земля наша далеко, горы наши крепки, море наше велико», и в уповании на это устроите поход против нас, то вечный Бог, тот который сделал, что трудное стало легким и что далекое стало близким, ведает, что мы знаем и можем».
К сожалению для Мунх-хана, его благим намерениям не верили ни в Европе, ни тем более в Китае, где армия китайской державы Южных Сунов оказывала решительное сопротивление монгольским войскам под командованием Хубилая. И тогда в 1256 году Мунх-хан принимает решение лично возглавить поход на Южных Сунов. Как свидетельствует Рашид ад-Дин, Великий хан сказал тогда: «Каждый из наших отцов и старших братьев, прежних государей, совершил какое-либо деяние, брал какую-нибудь область и возвысил свое имя среди людей. Я тоже лично выступлю в поход, чтобы пойти на Нангяс (на державу Южных Сунов)».
Однако «возвысить свое имя среди людей» победой над Южными Сунами Мунх-хану было не суждено. Он умер от дизентерии в августе 1259 года под стенами китайского города, осаждавшегося его воинами. Впоследствии «Юань ши» охарактеризует Мунх-хана следующим образом: «Мунх-хан был тверд и разумен, мужествен и постоянен, степенен и решителен… В правление Угэдэй-хана вельможи были самовластны, правление государственное зависело от многих, но этот хан при издании указов о чем-либо всегда сам рано вставал и по зрелом, неоднократном размышлении приводил их в исполнение…» Судя по этой характеристике, чувство долга и ответственности перед своими предками и соратниками, а отнюдь не тщеславие, побудило Мунх-хана отправиться в свой последний поход…
А. В. Мелёхин
Ханы Золотоордынского улуса
Бат-хан (хан Батый)
Бат-хан очень милостив к своим людям, а все же внушает им сильный страх; в бою он весьма жесток; он очень проницателен и даже весьма хитер на войне, так как сражался уже долгое время.
Бат-хан родился в 1208 году в семье старшего сына Чингисхана, Зучи. Поскольку Зучи появился на свет после вызволения жены Чингисхана, Бортэ, из вражеского плена, это дало повод «злым языкам» подвергать сомнению отцовство Чингисхана. Как пишет Рашид ад-Дин, «Когда [Зучи-хан] вырос… между ним и его братьями Цагадаем и Угэдэем всегда были препирательства, ссоры и несогласие…», в том числе, и по причине вышеуказанных обстоятельств. В первую очередь эти «препирательства» касались вопроса престолонаследия.
Сам же Чингисхан, по свидетельству «Сокровенного сказания монголов», «и в мыслях им (Зучи) не пренебрегал», считал «старшим из всех своих сынов», и поэтому Зучи «постоянно сопровождал отца и неотлучно состоял при нем и в счастии и в несчастии». После первого самостоятельного похода Зучи в 1207 году, во время которого он присоединил к Великому Монгольскому улусу проживавшие в таежных районах Южной Сибири «племена ойрадов, буриадов, баргун, урсудов, хабханасцев, ханхасцев и тубанцев… тумэн хиргисов… покорил многие племена лесные – шибирцев, кэшдиймов, байидов, тухасцев, тэнлэгцев, тугэлэсцев, ташцев – всех вплоть до бажигидов (башкир)… Чингисхан соблаговолил изречь: «Любезный Зучи, старший из сынов моих! Ты, в первый раз покинув отчие пределы, потерь не понеся, достойно совершил поход: к державе присоединил лесных народов племена. И потому народы эти жалую тебе!» С этих пожалованных Чингисханом своему старшему сыну удельных земель и проживавшего на них народа начал формироваться Зучиев улус, в будущем – Золотоордынский улус.
После завоевания державы хорезмшаха войско Чингисхана в конце октября – начале ноября 1224 года достигло Алтайского хребта; в верховьях Иртыша в местности Бука-Су-джику Чингисхан «повелел разбить большую золотую орду, устроить (многолюдное) собрание (хуралдай) и сделать великое пиршество», на котором он наградил своих доблестных воинов… Очевидно, тогда же Чингисхан объявил о своем решении разделить завоеванную в ходе похода в Среднюю Азию огромную территорию и передать ее в управление своим сыновьям – Зучи, Цагадаю и Угэдэю. Как свидетельствует монгольский летописец Лувсанданзан в своей хронике «Алтан тобчи» («Золотое сказание»), Чингисхан, «когда выделял своих сыновей, то соблаговолил сказать повеление: «Я отделяю вас не в чужую страну, а чтобы вы ведали теми, которыми овладел я, чтобы управляли теми, которых подчинил я; я поручаю вам управление, чтобы вы расширили государство; я отправляю вас, отделяя так, как отделил бы половину своего дома, половину своего тела». В этой связи монгольский ученый Ш. Бира заключает: «В соответствии с древними родовыми традициями монголов Чингисхан рассматривал Великий Монгольский Улус как общую собственность своего «золотого рода»; он разделил завоеванные страны на уделы, которые передал в управление своим сородичам (детям, братьям) в качестве доли общей собственности».
Монгольский лучник. Китайский рисунок. XIII век
Причина, по которой спешивший возвратиться на родину Чингисхан задержался на месяц в верховьях Иртыша, заключалась также и в том, что именно здесь с основными силами Чингисхана соединилось войско Субэдэя. Прославленный монгольский полководец рассказывал Чингисхану о всех народах, которые противостояли ему во время его многолетнего рейда на запад, и в первую очередь о кипчаках, русских и булгарах. Именно с ними теперь предстояло соседствовать старшему сыну Чингисхана, Зучи, которому, как пишет персидский летописец Джувейни, он (Чингисхан) отдал область, простирающуюся от Кайялыка и Хорезма до крайних пределов Саксина и Булгара и дальше, где только касалось (и коснется) земли копыто татарского коня».
По мнению исследователя Искандера Ундасынова, «затем Чингисхан с тремя младшими сыновьями ушел в Монголию… а Зучи-хан остался в Дешт-и Кыпчаке (Кипчакской степи), потому, что должен был управлять своим улусом. Кроме того, видимо, именно в 1224 году на Иртыше он получил от отца задание, но не то, о котором с легкой руки Рашид ад-Дина пишут многие («покорить северные страны, как-то: Келар, Башгирд, Урус (Русь), Черкес, Дешт-и Кыпчак и другие области тех краев»), а куда более скромное: завоевать Восточный Дешт-и Кыпчак до Волги включительно и тем самым подготовить плацдарм для Западного похода… При этом, видимо, точной даты его начала установлено не было, во всяком случае никаких приготовлений к нему в 1225 году не велось, а в 1226–1227 годах, то есть до смерти Чингисхана, основные монгольские силы были связаны войной против тангутского государства Си-Ся».
Когда зимой 1227 года после продолжительной болезни умер Зучи, Чингисхан решил вопрос о его преемнике в пользу девятнадцатилетнего Бата. Полученные им в управление владения простирались от Иртыша до Урала, а на юге – от нижнего бассейна рек Амударья и Сырдарья до южной части Каспийского и Аральского морей.
Судя по «Сокровенному сказанию монголов», после смерти Чингисхана Бат был уже всеми признанным членом «золотого рода», вместе с другими решавшим вопрос о престолонаследнике в Великом Монгольском Улусе. «В год Мыши (1229) в местности Худо арал, что на Керулене, сошлись Цагадай и Бат, прочие властители улуса правой руки, нойон Отчигин, Егу, Есунхэ и прочие властители улуса левой руки, Тулуй и прочие властители срединного улуса, а также прочие наследники, нойоны-темники и тысяцкие. И исполнили они сокровенное повеление владыки Чингисхана, и возвели на ханский престол Угэдэя».
В том же источнике Бат упоминается как один из исполнителей воли Угэдэй-хана по введению налогов и созданию единой, государственной уртонной (ямской) службы: «И изрек тогда Угэдэй-хан: «Брат старший Цагадай, Бат и правого улуса прочие властители, и Отчигин нойон с Егу и левого улуса прочие властители, наследники, зятья и прочие нойоны-темники, десятники и сотники срединного улуса благословенно вняли всем сужденьям нашим о том, что каждый год на нужды наши провиантские от стада каждого двухгодовалого барана дать они должны да по одной овце суягной – на пособленье сирым и убогим; поставить станции-уртоны, при коих бы служили ямщики, – не тяготило бы то подданных моих, да и посыльным бы моим покойно было… И присовокупил к этому Цагадай: «В своих пределах выставлю я тотчас станции-уртоны; Бата же извещу, дабы тянул уртонный тракт ко мне навстречу. Из прочего всего учреждение уртонной службы вниманья истинно достойно!»
В числе первоочередных шагов Угэдэй-хана по «защите границ империи» и новых походов против старых и новых врагов было выполнение воли Чингисхана «захватить все северные области, как то: Ибир-Сибир, Булар (Волжская Булгария), Дешт-и Кыпчак (Кипчакские или Половецкие степи), Башгирд, Русь и Черкес до Дербенда Хазарского, который монголы называют Тимур-кахалка, и включить их в свои владения…» Поскольку это повеление Чингисхана должен был выполнить Зучи, отец Бата, но из-за болезни не смог это сделать, «когда Угэдэй-хан воссел на царство, он повелел Бату [это сделать] таким же порядком».
Этому повелению Угэдэй-хана предшествовало направление в те же «северные области» передового отряда Субэдэй-батора, который десять лет назад уже прошел с боями по этим землям. Но, когда «Субэдэй-батор известил Угэдэй-хана о том, что народы оные противоборствуют отчаянно», Великий хан по совету старшего брата Цагадая решил провести масштабную мобилизацию и отправить дополнительные силы вослед Субэдэй-батору: «Брат Цагадай мне присоветовал в поход отправить наших старших сыновей. Ко мне посыльного прислал он со словами: «Всех наших старших сыновей давай пошлем вслед Субэдэю! Коль все они отправятся в поход, мы рать свою пополним во сто крат. Чем больше будет наша рать, тем в бой пойдет она смелее. Пред нами в странах чужеземных тьма врагов. Страшны они в неистовстве своем: от своего меча мужи их смерть принять готовы. И, сказывают, их клинки остры… И послал тогда Угэдэй-хан вослед Субэдэй-батору Бата, Бури, Мунха, Гуюга (сыновья Зучи, Цагадая, Тулуя и Угэдэй-хана соответственно) и прочих многих доблестных мужей своих… И повелел еще Угэдэй-хан: «Да отошлют властители уделов в сей поход самого старшего из сыновей своих! И те наследники, кои уделов не имеют, равно и темники, и тысяцкие, и сотники с десятниками и прочие, кто б ни были они, да отошлют в поход сей самого старшего из сыновей своих! И все наследницы и все зятья пусть старших сыновей в рать нашу высылают! И повелел Угэдэй-хан предводительствовать в походе оными мужами Бату…»
В связи с отсутствием свидетельств современников по вопросу о количестве «оных мужей» среди историков, в том числе и монгольских, нет единства взглядов, называются следующие группы чисел: от 30 до 40 тысяч, от 50 до 70 тысяч и от 120 до 150 тысяч. В частности, в «Истории монгольского военного искусства» говорится о 12 тумэнах (до 120 000 воинов), не менее трети которых составляли собственно монголы, а остальные были мобилизованы в уделах Бата и Цагадая, а также в Китае.
Назначая главнокомандующим в Западном походе Бата, Угэдэй-хан подтвердил тем самым верность повелению Чингисхана, который в свое время поручил выполнение той же задачи старшему сыну Зучи, а после его смерти его преемнику Бат-хану. К тому же, «земли кипчаков, булгар, ясов, русов, которые, вводимые в заблуждение обширностью своей территории, не покорились окончательно, граничили с владениями Бата». И он был прекрасно осведомлен о внутреннем положении в тех краях, местных условиях, боеспособности местного населения, особенностях того или иного народа. Очевидно, Великий хан учел и мнение прославленного монгольского военачальника Субэдэй-батора, который прежде учил Зучи, а затем и Бата военному искусству. Следует подчеркнуть, что Угэдэй-хан поступил очень мудро, назначив этого шестидесятипятилетнего монгольского богатыря главным советником вновь испеченного главнокомандующего. По выражению историка-евразийца Э. Хара-Давана, Субэдэй-батор стал «направляющим умом этого похода, как и последующего европейского…» А до Э. Хара-Давана военный историк XIX века, генерал-лейтенант Генерального штаба России М. И. Иванин, не называя имен Субэдэй-батора и Бат-хана, фактически описал их заслуги и роль в этом походе:
«…Походы Батыя, завоевавшего в несколько лет обширные земли от Иртыша до Адриатического моря и от реки Кама до Кавказа и Дуная, были плодом не столько дикой храбрости и многолюдства, сколько хорошего устройства войск, обучения их действовать оружием, производить тактические движения, а также искусных соображений, основанных на верных сведениях о странах, в которые монголы вносили войну… Не следует принимать их (походы Батыя) за одно вторжение толпы дикарей, но должно предполагать искусно соображенный план…»
В основу этого плана была положена доктрина «всемирного единодержавия», или доктрина тэнгэризма Чингисхана. Ее главная цель, как пишет монгольский ученый Ш. Бира, «заключалась в установлении политической диктатуры, в первую очередь ориентированной на интересы и выгоду своего кочевого народа». Наши источники свидетельствуют о том, что сначала до русских князей, а затем и до правителей европейских государств через главнокомандующего монгольскими войсками Бат-хана были переданы послания Угэдэй-хана, в которых содержался приказ «подчиниться Сыну Небесного Владыки, Великому монгольскому хану, который по воле Всевышнего Тэнгри является Властелином всей земли. Все, кто подчинится, станут нашими подданными, все, кто не подчинится, будут уничтожены». Именно об этом свидетельствовал русский архиепископ Петр, прибывший в 1245 году на Лионский собор: «…Они веруют в единого владыку мира (Всевышнего Тэнгри); поэтому, когда направляли к рутенам (русским) посольство, поручали обратиться с такими словами: «Бог и сын его – на небе, Чиркан (Чингисхан) – на земле»… Намерены они весь мир себе подчинить, и предопределено свыше, что должны они весь мир за 39 лет опустошить, подтверждая это тем, что как некогда божественная кара очистила мир потопом, так и теперь нашествие их очистит этот мир разрушительным мечом».
В 1236–1237 годах первыми ощутили на себе силу «разрушительного меча» монголов волжские булгары, кипчаки (половцы) и аланы, с которыми у монголов, в первую очередь у Субэдэй-батора, были старые счеты. Как пишет персидский летописец Джувейни, «в пределах Булгара царевичи (монгольские участники «похода старших сыновей») соединились: от множества войск земля стонала и гудела, а от многочисленности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные животные. Сначала они (царевичи) силою и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большою населенностью. Для примера подобным им, жителей его (частью) убили, а (частью) пленили». По свидетельству персидского летописца, такая же участь постигла и кипчаков: «(Когда) все эти земли были очищены от смутьянов и все, что уцелело от меча, преклонило голову перед начертанием (высшего) повеления, то между кипчакскими негодяями оказался один, по имени Бачман, который с несколькими кипчакскими удальцами успел спастись… Мало-помалу зло от него усиливалось, смута и беспорядки умножались. Где бы войска (монгольские) ни искали следов (его), нигде не находили его, потому что он уходил в другое место и оставался невредимым. Так как убежищем и притоном ему большею частью служили берега Итиля (Волги), он укрывался и прятался в лесах их, наподобие шакала, выходил, забирал что-нибудь и опять скрывался… Когда узнали наверняка, что Бачман только что откочевал и укрылся на остров, находящийся посреди реки, и что забранные и награбленные во время беспорядков скот и имущество находятся на том острове, то вследствие того, что не было судна, а река волновалась подобно морю, никому нельзя было переплыть (туда), не говоря уже о том, чтобы погнать туда лошадь. Вдруг поднялся ветер, воду от места переправы на остров отбросил в другую сторону, и обнаружилась земля. Мунх-хан приказал войску немедленно поскакать (на остров). Раньше чем он (Бачман) узнал, его схватили и уничтожили его войско. Некоторых бросили в воду, некоторых убили, угнали в плен жен и детей, забрали с собою множество добра и имущества и затем решили вернуться. Вода опять заколыхалась и, когда войско перешло там, все снова пришло в прежний порядок. Никому из воинов от реки беды не приключилось. Когда Бачмана привели к Мунх-хану, то он стал просить, чтобы тот удостоил убить его собственноручно. Тот приказал брату своему Бучеку разрубить его (Бачмана) на две части… Оттуда они (царевичи) отправились в земли Руси».
Для Бат-хана, осуществившего первую часть своего плана – подчинившего себе Кипчакскую степь, как считал М. И. Иванин, «завоевание или ослабление Руси было необходимостью». Вот что он писал по этому поводу: «Оборонительная сила кочевого народа, не отделенного от других народов неудобопроходимыми и обширными степями – слаба; для него надобно более, нежели для народа оседлого, удаляться от соседства сильных государств и окружать себя непроходимостью степей. Народы оседлые строят для своей защиты оборонительные линии, крепости, содержат по границам войска; народы кочевые, в противоположность этому, для усиления обороны своей стараются окружать себя обширностью, безводием и непроходимостью степей и исправной сторожевой службой: это – лучшая их оборона. Итак, избрав местом своих кочевок пространство земель от нижнего течения Урала до Днепра и Дуная, Батый почел необходимым поработить или значительно ослабить Русь, Польшу и Венгрию».
Чертово городище – остатки укрепленного поселения на берегу реки Камы. Елабуга. Древний Булгар
На военном совете, который состоялся осенью 1237 года, монгольское командование решало вопрос о тактике завоевания Руси. Бат и Субэдэй-батор настаивали на завоевании сначала разрозненных княжеств ее северной части, а затем уже южной. Гуюг и Бури уговаривали всех захватить сначала Киев и другие города южной Руси, которые находились недалеко от их тогдашней стоянки в Кипчакской степи. Как пишет современный биограф Бат-хана, монгольский ученый Д. Цахилган, доводы Бат-хана и поддержавшего его Субэдэй-батора оказались весомее: «Войска южно-русских княжеств под натиском монголов могли отступить и соединиться с «северными», и тогда одолеть их объединенные силы было бы трудно. К тому же, пока монголы воевали бы с «южанами», северные княжества могли бы объединить и свои усилия в борьбе с общим врагом. Поскольку княжества северной Руси в военном и экономическом отношении намного превосходили южнорусские, понятно, какая опасность в случае объединения их войск грозила монголам. Поэтому Бат-хан, воспользовавшись тем, что княжества северной Руси не спешили объединять свои дружины, избрал тактику молниеносных нападений на каждое отдельное княжество. Поскольку территория северной Руси изобиловала реками, озерами и болотами, было решено начать поход, когда водные преграды покроются льдом, что было крайне важно для монгольской кавалерии…»
Всякий раз, когда монголы хотели завоевать очередную страну или город, они направляли к власти предержащим послов с призывом к повиновению. Имперский закон – «Великая Яса» Чингисхана на этот случай предписывала: во-первых, «в тех указах, что рассылались по окружным странам, призывая их к повиновению, не прибегать к запугиванию и не усиливать угроз, хотя правилом для властителей было грозиться множеством земель и мощностью сил и приготовлений. Наоборот, в виде крайнего предупреждения писать единственно, что если [враги] не смирятся и не подчинятся, то «мы-де что можем знать. Древний Бог (Всевышний Тэнгри) ведает». И во-вторых, «не заключать мир с монархом, князем или народом, пока они не изъявили полной покорности». Очевидно, с требованием покориться прибыли и послы Батыя в Рязань. В этом и находила свое реальное воплощение «доктрина всемирного единодержавия», о которой упоминалось выше.
Следует заметить, что русские летописцы, описывая события начала ордынского периода, либо, не понимая, о чем идет речь, опускали подобные подробности, либо пересказывали их «по-своему»… Так, «Тверская летопись» зафиксировала прибытие монгольского посольства к рязанскому князю следующим образом: «В год 6746 (1237). Окаянные татары зимовали около Черного моря и отсюда пришли тайком лесами на Рязанскую землю во главе с царем их Батыем. И сначала пришли и остановились у Нузы, и взяли ее, и стали здесь станом. И оттуда послали своих послов, женщину-чародейку и двух татар с ней, к князьям рязанским в Рязань, требуя у них десятой части: каждого десятого из князей, десятого из людей и из коней: десятого из белых коней, десятого из вороных, десятого из бурых, десятого из пегих, и десятой части от всего. Князья же рязанские, Юрий Ингваревич, и братья его Олег и Роман Ингваревичи, и муромские князья, и пронские решили сражаться с ними, не пуская их в свою землю. Вышли они против татар на Воронеж и так ответили послам Батыя: «Когда нас всех не будет в живых, то все это ваше будет». «Лаврентьевская летопись», повествуя о такой же ситуации (прибытие послов Бат-хана к князю Владимирскому Юрию Всеволодовичу), дает свою краткую «интерпретацию» монгольских требований о подчинении: «…Злые эти кровопийцы прислали к нему послов своих, призывая: «Мирись с нами». Подобные «интерпретации» являются подтверждением мнения М. И. Иванина, который писал: «…Повествование наших летописцев о нашествии Батыя неполно, неточно, сбивчиво и требует еще дополнений из других источников и критического разбора».
Монгольский шлем
Поскольку цель нашего повествование отнюдь не «критический разбор» русских источников, а, если так можно выразиться, «оЛИЦЕтворение» ордынского периода российской истории, следуя совету М. И. Иванина, дополним наш рассказ свидетельством из других источников: это первые впечатления о монгольских воинах действительных очевидцев и участников событий того времени: «Те люди малого роста, но груди у них широкие. Внешность их ужасная: лицо без бороды и плоское, нос тупой, а маленькие глаза далеко друг от друга отстоят. Одежда их, непроницаемая для холода и влаги, составлена из сложенных двух кож (шерстью наружу), так что похожа на чешую; шлемы из кожи и железа. Оружие их – кривая сабля, колчаны, лук и стрела с острым наконечником из железа или кости… На черных или белых знаменах своих (хранителях непобедимого духа их великого предка Чингисхана) имеют (бунчук) пучки из конских волос. Их кони, на которых ездят и без седла, малы, но крепки, привычны к усиленным переходам и голоду; кони, хотя не подкованные, взбираются и скачут по пещерам, как дикие козы, и после трехдневной усиленной скачки они довольствуются коротким отдыхом и малым фуражом. И люди не заботятся о своем продовольствии, как будто живут от самой суровости воспитания; не едят хлеба, пища их – мясо, и питье – кобылье молоко (кумыс) и кровь (лошадей)… Хотя их – огромное полчище, но нет в их таборе ни ропота, ни раздоров, они стойко переносят страдания и упорно борются».
Возвращаясь же к походу войск Бат-хана на Рязанское княжество, отметим, что его расчет на раздробленность русских княжеств оказался верным. Как явствует из «Повести о разорении Рязани Батыем», на просьбу рязанцев о помощи «благоверный князь Георгий Всеволодович Владимирский и сам не пошел, и помощи не послал, задумав один сразиться с Батыем». Автор «Повести» сообщает, что в этой ситуации рязанцы решили «утолить нечестивца дарами», для чего рязанский князь Юрий Ингваревич отправил к Батыю сына Федора. «Безбожный же, лживый и немилосердный царь Батый дары принял и во лжи своей притворно обещал не ходить войной на Рязанскую землю. Но хвалился-грозился повоевать всю Русскую землю. И стал просить у князей рязанских дочерей и сестер к себе на ложе… И сказал князю Федору: «Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей». Решительный отказ князя Федора стоил жизни и ему, и многим рязанцам. Как сообщает «Тверская летопись», «поганые же татары начали завоевывать землю Рязанскую, и осадили Рязань… И взяли татары приступом город двадцать первого декабря… убили князя Юрия Ингваревича и его княгиню, а людей умертвили, – одних огнем, а других мечом… И, перебив людей, а иных забрав в плен, татары зажгли город»…
В «Повести о разорении Рязани Батыем» рассказывается о внезапном нападении на станы Батыевы небольшой дружины в тысяча семьсот человек вельможи рязанского Евпатия Коловрата, который «ездил средь полков татарских так храбро и мужественно, что и сам царь (Батый) убоялся». Когда же Евпатия Коловрата «убили и принесли тело его к царю Батыю, он сказал: «О Коловрат Евпатий! Хорошо ты меня попотчевал с малою своею дружиною, и многих богатырей сильной орды моей побил… Если бы такой вот служил у меня, – держал бы его у самого сердца своего». И отдал тело Евпатия оставшимся людям из его дружина, которых похватали на побоище. И велел царь Батый отпустить их и ничем не вредить им».
Два эти эпизода из истории завоевания Бат-ханом земли Рязанской представляются нам очень показательными для характеристики главного героя нашего повествования. Однако замечу, что поступки «безбожного, лживого и немилосердного царя Батыя» вряд ли поддаются объективному объяснению с точки зрения современных понятий о благочестии, гуманности, этике. Прославленный русский ученый-монголовед, академик Б. Я. Владимирцов, говоря о необходимости взвешенной оценки деяний Чингисхана, деда Бат-хана, указывал нам, людям XXI столетия, именно на это: «…Чингисхан был сыном своего времени, сыном своего народа, поэтому его и надо рассматривать действующим в обстановке своего века и своей среды, а не переносить его в другие века и другие места земного шара». Основываясь на этом хрестоматийном высказывании Б. Я. Владимирцова, следует признать, что Бат-хан, «грозя повоевать всю Русскую землю», требуя полного себе подчинения и уплаты дани, а после отказа подчиниться «начавший завоевывать землю Рязанскую», действовал в строгом соответствии с монгольской доктриной «всемирного единодержавия», главные принципы который были процитированы выше.
Что же касается морально-этических норм, которых придерживались в ту эпоху монголы и, в частности, Бат-хан, в отношении женщин в завоеванных странах, то их узаконила «Великая Яса» Чингисхана, в которой говорится: «где (в завоеванной стране) найдутся девицы луноподобные, их собирают и передают из десятков в сотни («десяток», «сотня», «тысяча», «тумэн» – воинские подразделения монгольской армии), и всякий делает свой особый выбор вплоть до темника. После выбора девиц ведут к хану или царевичам и там сызнова выбирают: которая окажется достойна и на вид прекрасна, той возглашается: удержать по законности (вплоть до официальной женитьбы), а остальным: уволить по-хорошему, и они поступают на службу к катуням (ханшам); захотят хан и царевичи – дарят их, захотят – спят с ними».
Несмотря на всю «былинность» повествования о героизме Евпатия Коловрата и его дружины, поведение и действия Бат-хана представляются нам вполне реальными, так как его дед Великий Чингисхан точно так же относился к врагам, героически сражавшимся против него. Это качество Бат-хан проявит и в дальнейшем, в частности, после битвы на реке Сить, когда «…Василька Константиновича Ростовского татары взяли в плен и вели его до Шерньского леса, принуждая его жить по их обычаю и воевать на их стороне. Но он не покорился им…», и после штурма Киева, когда, «…город был захвачен (монгольскими) воинами», как свидетельствует Галицко-Волынская летопись», киевского тысяцкого Дмитра «вывели раненым и не убили его мужества ради».
Что же до «безбожности» Бат-хана, в которой упрекают его русские летописцы, то это лишь подтверждает предположение М. И. Иванина, что «…подобные выражения («безбожнии татарове», «злочестивый Батый»)… вставлены позднее, когда явилась надежда на освобождение Руси от ненавистного татарского ига, а с нею и желание содействовать этой цели, для достижения которой надобно было действовать на умы народа, возбуждать негодование и жажду мести современников против своих притеснителей». На самом деле, Бат-хан, как его дед и отец, был тэнгрианцем, то есть почитал Вечное Синее Небо как верховное божество – Всевышнего Тэнгри или Небесного Владыку, дарующего жизнь, одушевляющее все живое, управляющее миром и руководящее делами человека. В отношении других религий, как писал Джувейни, «он их считал только способом познания божества и не был последователем ни одной из сект и религиозных учений». Отметим, что в Великом Монгольском Улусе еще со времен Чингисхана была провозглашена свобода вероисповедания, и религиозные деятели всех основных конфессий были освобождены от налогов. Впоследствии такая же политика проводилась и в Золотой Орде…
Продолжившееся после взятия Рязани победоносное шествие армии Батыя по землям северной Руси, как считает военный историк М. И. Иванин, «нельзя объяснить одной многочисленностью его войск… Где постоянный успех, там всегда надобно предполагать искусное соображение, знание дела и сильный характер… Монголы, без сомнения, поняли, что сила Руси в соединении и что, сражаясь отдельно с каждым ее князем и действуя с быстротой, они легко смогут ее завоевать». И как свидетельствует «Тверская летопись»: «…Рассеялись татары по всей земле Владимирской… И все города захватили в Ростовской и Суздальской земле за один февраль месяц, и нет места вплоть до Торжка, где бы они не были.
На исходе февраля месяца пришла весть к великому князю Юрию, находящемуся на реке Сити: «Владимир взят, и все, что там было, захвачено, перебиты люди, и епископ, княгиня твоя, и сыновья, и снохи, а Батый идет к тебе»… И послал он на разведку Дорожа с тремя тысячами воинов узнать о татарах. Он же вскоре прибежал назад и сказал: «Господин князь, уже обошли нас татары»… Татары пришли к ним на Сить, и была жестокая битва, и победили русских князей. Здесь был убит великий князь Юрий Всеволодович, внук Юрия Долгорукого, сына Владимира Мономаха, и убиты были многие воины его…
Хан Батый в Суздале. Миниатюра XVI века
Татары… подошли к Торжку в первую неделю поста, месяца февраля в двадцать второй день… И окружили они весь город тыном, так же как и другие города брали, и осаждали окаянные город две недели. Изнемогали люди в городе, а из Новгорода им не было помощи, потому что все были в недоумении и страхе. И так поганые взяли город, убив всех – и мужчин, и женщин, всех священников и монахов. Все разграблено и поругано… А за прочими людьми гнались безбожные татары Селигерским путем до Игнатьева креста и секли всех людей, как траву, и не дошли до Новгорода всего сто верст…»
Вчитываясь в эти строки «Тверской летописи», военный историк XIX века М. И. Иванин задавался естественным вопросом: «…Чем объяснить непонятное ослепление князей, которые… должны были понять, что спасение их заключалось в дружном соединении сил, а между тем ни один из князей не подал друг другу помощи. Может быть, хитрая политика монголов усилила несогласия наших князей, а потом искусные и быстрые движения Батыя… не допустили до соединения их сил». Современный исследователь Т. С. Георгиева, словно отвечая на вопрос коллеги-историка, пишет: «Отважный воин Александр Невский (в то время новгородский князь) проявил такое отношение к монголо-татарскому нашествию, которое до сих пор вызывает у одних полное непонимание, а у других – недоумение. В самом деле, когда в 1238 году татарское (монгольское) войско вторглось в пределы Суздальской земли, он не послал подкреплений ни своему отчему городу Переяславль-Залесскому, ни столице Владимиру. Не пытался он соединиться и с войском дяди – великого князя Юрия Всеволодовича, стоявшего на реке Сить. Даже Торжок, исконно новгородская вотчина, не получает помощи от молодого князя и захватывается ордынцами. Неудивительно, видя такую покорность, Батый оставляет у себя в тылу не разоренный Новгород и поворачивает войско…»
Как мне представляется, дело было не столько в Александре, сколько в его отце, Ярославе Всеволодовиче, который по странному стечению обстоятельств сразу же после взятия Владимира войском Батыя «занял стол во Владимире». Кроме того, как свидетельствует «Тверская летопись», «в тот же год великий князь Ярослав отдал Суздаль брату своему Святославу. В тот же год отдал Ярослав Ивану Стародуб. В тот же год было мирно». Памятуя о том, что в дальнейшем судьбы Ярослава и его сына Александра были неразрывно связаны с Бат-ханом, можно утверждать, что уже тогда они признали верховную власть Бат-хана, обязались выплачивать дань, и поэтому Бат-хан поворотил свое войско и вернулся в Кипчакскую степь, а великий князь Ярослав «утвердился на своем честном княжении…».
Дальновидность Бат-хана, который предпочел богатой добыче верноподданничество Ярослава Всеволодовича, занявшего стол во Владимире, и его сына Александра, будущего великого князя, пришлась не по душе некоторым высокородным соратникам Бат-хана, в том числе Гуюгу, сыну Великого монгольского хана Угэдэя. Он и до этого случая вступал в споры с Бат-ханом, но на этот раз, посчитав себя обманутым и обделенным, Гуюг затаил обиду. «Волю чувствам» Гуюг дал, захмелев на пиру, устроенном по поводу возвращения из похода по северной Руси в Кипчакские степи. Гуюг, который был старше Бат-хана, но не удостоился от отца Угэдэй-хана чести командовать в этом походе, видно, ударился в амбицию. Посчитав, что Бат-хан нарушил обычай почитания старших по возрасту, «первым испив застольную чашу», Гуюг перешел на личные оскорбления и угрозы: «Поколотить бы, что ли, хорошенько «старух», кои на пояс понавешали колчаны!» На самом деле, им было поставлено под сомнение право Бат-хана верховодить в этом походе. Бат-хан попытался урезонить зарвавшегося подчиненного: «Коли пришли мы чужеземных ворогов повоевать, не должно ль нам крепить согласье меж собою полюбовно?!» Но, как свидетельствует «Сокровенное сказание монголов», «не вняли разуму Гуюг и Бури и пир честной покинули, бранясь».
Поделиться книгой: