Берега. Роман о семействе Дюморье

– У него своя лаборатория, – отвечала сестра, слегка ошарашенная прямой постановкой вопроса. – Он сделал несколько научных открытий, и… и как раз перед тем, как мы сюда приехали, он начал работать над новым изобретением.

– А, эта его идея «на ракете на Луну»? – не сдавался капитан Кларк. – Что-то в последнее время он про нее помалкивает.

– Насколько я понимаю, он вынужден был временно от нее отказаться, – лаконично ответствовала Эллен. – Возникли определенные технические трудности… и, разумеется, одна проблема стоит перед нами постоянно: у нас нет капитала, на который можно было бы начать дело.

– Денег, которые выделяет мать, хватает тебе на безбедную жизнь? – поинтересовался он.

Эллен вспыхнула, уклоняясь от прямого вопроса у него во взгляде.

– Иногда приходится довольно туго, – созналась она. – Луи во многих вещах как ребенок; судя по всему, он просто не понимает ценности денег.

– На мой взгляд, понимает, причем прекрасно, – сухо откликнулся ее брат. – С вашего приезда он уже успел занять у меня двадцать фунтов.

Он тут же пожалел о своих словах. Эллен явно была ошарашена, но, будучи преданной женой, не подала виду. Только губы сжались плотнее, а взгляд стал мрачнее обычного.

– Мне очень жаль, – произнесла она негромко. – Я верну тебе деньги в конце месяца, когда получу их от матери.

– Вздор! – произнес Джордж, чувствуя сильнейшую неловкость. – Возвращать их ни к чему. Я прекрасно обойдусь. Я, право же, не хотел тебя огорчать или говорить что-то против Луи. С другой стороны, деньги мать выплачивает тебе, не ему, причем весьма значительные; но даже дураку понятно, что тратишь ты их не на себя…

– Ребенок – это дополнительные расходы, – произнесла Эллен, которую приперли к стенке. – Одежда, питание, всякие мелкие нужды. Ты холостяк, ты и не представляешь, сколько денег уходит на младенца.

– Прости меня, Эллен; но, как ты знаешь, я всегда говорю напрямик. На твою скромную жизнь этих денег должно быть более чем достаточно. Но если речь идет о том, чтобы удовлетворять и все потребности твоего мужа, – это другой разговор. Впрочем, давай больше не будем об этом. Нам обоим делается неудобно. Если когда возникнет нужда, ты всегда можешь написать мне, никому не открываясь.

Эллен промолчала. Слишком много было у нее на сердце. Она с облегчением переключилась на ребенка, который как раз вошел в комнату, покачиваясь на нетвердых ножках, – он только что научился ходить. Малыш топал вперед наобум, не замечая матери, и выглядел совсем рассеянным, ну копия отца. Когда она подхватила его и осыпала поцелуями, он пролепетал: «Папа́, папа́», заглядывая через ее плечо, – ее это почему-то сильно задело. Тут же в комнату ворвался Луи-Матюрен, размахивая каким-то письмом, в состоянии крайнего возбуждения.

– Палмелла только что назначили португальским посланником в Брюсселе! – возгласил он. – В июне ему предстоит занять свой пост, и они всей семьей уезжают из Лиссабона. Как это великолепно, как он, наверное, счастлив! Луиза только и пишет что об их планах.

С видом беззаботного школьника он пересек комнату и приблизился к жене. Она выдавила улыбку, все думая про двадцать фунтов, которые он занял у Джорджа; не заметив, что ей не по себе, Луи сел с ней рядом и стал читать письмо вслух.

– Брюссель, Брюссель; кто это здесь говорит про Брюссель? – осведомилась миссис Кларк, входя в комнату из сада и на ходу покачивая нелепой chapeau de paysan[23] с бархатной лентой.

Поселившись в Суссексе, она всей душой отдалась сельской жизни и одеваться стала как пастушка с картины Ватто – к немалому смущению своего семейства.

– Обожаю Брюссель, – объявила она, засовывая внуку в рот какую-то липкую сласть, едва мать его отвернулась. – Помнишь, Эллен, мы были там в восемнадцатом году? Кажется, именно там тебе исполнился двадцать один год. Такие очаровательные люди. Какое гостеприимство! Что ни день, то приемы. Сама не понимаю, зачем мы оттуда уехали. А, припоминаю: я проигралась в карты и нам нечем было заплатить за жилье, а этот мерзавец Фладгейт отказался выдать мне авансом мои дивиденды… И был там такой уморительный кавалер, Франсуа де Бург, – ходил за мной хвостом.

– Людей я не помню, – откликнулась Эллен. – Я почти все время провела в тамошних галереях, смотрела на картины. И за мной никто не ходил.

– Рад это слышать, любовь моя, – вставил ее муж.

– Видимо, таков уж мой злой рок, – вздохнула миссис Кларк, – но мужчины вечно меня преследовали, с самых моих десяти-двенадцати лет. Да вот только вчера здесь, в деревне, я пошла подышать воздухом, оделась совсем просто, вот как сейчас, и глазом не успела моргнуть, а меня уже окружили с полдюжины очень внушительных мужчин. Я сильно переполошилась. Можно подумать, я несчастная маленькая Лулу.

– Господи, мама, ну что за сравнения! – нахмурился сын. – Я бы посоветовал тебе быть поаккуратнее в выражениях. И ради бога, не говори ничего такого в присутствии полковника Гревиля. От него зависит мое продвижение.

– Милый мой, да что я такого сказала? – с невинным изумлением поинтересовалась его мать. – Вы с Эллен вечно ко мне придираетесь. Луи, рассуди нас.

– Мадам, – он поклонился, – я готов защищать вас до последнего. Однако позволю себе заметить, что порой вам случается выразиться чересчур бойко…

– Какие вы все ханжи! – воскликнула она. – Скоро уж и рта мне не дадите раскрыть. Очень жаль, что вы не слышали, как я выражалась в былые дни. Помню, однажды на Тависток-плейс я сказала сэру Чарльзу Милнеру – у него еще был такой здоровенный племенной жеребец. «Чарльз», – говорю…

– Довольно, мама. Дай Луи прочитать нам письмо, – твердо остановил ее сын. – А то, что ты сказала сэру Чарльзу Милнеру поведаешь нам в другой раз.

Тесное общение с матерью уже научило его тому, что ее реминисценции, как правило, носят самый скабрезный характер, и его бросало в жар при воспоминании о некоторых ее историях, громогласно изложенных за ужином, который давал один из его командиров.

– Палмелла получил назначение в Брюссель в самый подходящий момент, – шепнул Луи жене. – Мы обязательно должны этим воспользоваться.

– Ты хочешь сказать, мы вновь сможем тесно общаться с Луизой? – уточнила его жена.

– Ну… да, и это тоже. Но я имел в виду несколько другое, сердечко мое: дела в Париже в последнее время шли неважно. Мне, совершенно не по своей воле, пришлось сделать несколько весьма неприятных долгов. Вот я и подумал, что Палмелла, возможно, придумает, как нам помочь в этот нелегкий момент.

Эллен не ответила. Она получила подтверждение своим доселе не высказанным опасениям. В денежных вопросах муж ее был напрочь лишен каких-либо нравственных устоев. Он готов занимать деньги у нее, у ее брата, у герцога – у кого угодно – без всяческих угрызений совести и без малейших надежд на то, что когда-то сможет вернуть долг.

– Мне бы очень не хотелось ставить Луизу в неловкое положение, – сказала Эллен. – В конце концов, Палмелла – ее друзья, а не наши. Надеюсь, ты не сделаешь ничего такого, что хоть в малейшей степени настроит их против нее.

Он ответил неопределенной улыбкой, судя по всему просто не расслышав слов жены. А потом начал негромко напевать сыну, покачивая его на колене.

Бюссоны вернулись во Францию в конце мая, и Луи-Матюрен сразу же написал сестре с предложением навестить ее в Брюсселе. Эллен в этом вопросе проявила твердость; у нее не было ни малейшего желания отправляться еще в одно путешествие; ребенку это вредно, да и саму ее в последнее время мучат головные боли. Если Луи так уж хочет ехать, пусть едет один. Луизу, судя по всему, очень обрадовала возможность повидаться с братом, она написала, что друзья ее будут счастливы оказать ему гостеприимство. В итоге Луи-Матюрен отбыл в Брюссель в самом что ни на есть радужном настроении, мозг его просто лопался от всевозможных идей, которые нужно было изложить португальскому посланнику. Эллен же осталась дома, осунувшаяся более обычного от приступа желтухи, который, помимо прочего, усилил ее раздражительность. Она поставила перед собой твердую цель экономить в отсутствие мужа – и сама удивилась, сколь внушительно причитающееся ей пособие, если не растрачивать его на прихоти Луи; при этом она ни в чем себя не ограничивала, покупая все, что вздумается, и себе, и ребенку. «В дальнейшем я буду тверже, – решила она. – Скажу ему, что продолжать и дальше в прежнем духе мы не можем». После этого она принялась гадать, чем он занят в Брюсселе; вопреки собственной воле она очень по нему скучала – скучала по его пению, его смеху, его заразительной веселости.

Июнь в Париже выдался жарким, Эллен постоянно нездоровилось. Ей казалось, что это из-за желтухи, однако когда она все-таки вызвала врача, он сразу сказал, что она могла бы и сама догадаться, все признаки налицо: она снова ждет ребенка. Эллен пришла в ярость. Это ни в коей мере не входило в ее планы. Она уже немолода, у нее нет никакого желания снова проходить через все эти мучения. Кроме того, ей это не по средствам. Все ее помыслы были сосредоточены на единственном сыне, он сполна удовлетворил ее тягу к материнству. А теперь ее драгоценное дитя лишится полноты ее внимания; ему придется разделить его с другим. Она едва ли не возненавидела этого злосчастного, пока еще не родившегося соперника. В одном она была уверена твердо: любить его с той же силой она не сможет. Она тут же написала о своем открытии Луи, буквально осыпав его упреками, – как будто ее несчастный муж совершил нечто предосудительное; она писала, что едва жива от переживаний и решительно не понимает, как они справятся с непредвиденными расходами. К ее изумлению – и негодованию, – Луи в ответном письме не выказал ни малейшей тревоги. Замечательно, если у малыша появится приятель, писал он; а так он растет слишком избалованным. Появление брата или сестры пойдет ему на пользу. И поводов для беспокойства нет ни малейших. Он изложил все их жизненные обстоятельства герцогу Палмелла, и тот – а с ним вместе и его жена – отнеслись к нему с большим участием. Они предлагают Бюссонам временно отказаться от квартиры на Елисейских Полях и перебраться в Брюссель. Палмелла найдет для Луи место в своей свите, и они смогут жить, ни в чем себе не отказывая. Ребенок появится на свет в Бельгии, они наймут няньку-фламандку, которая станет приглядывать за обоими детьми. Луиза будет счастлива в обществе Эллен. Все складывается просто замечательно. Перед ними открываются самые светлые перспективы.

Поначалу Эллен едва не взбунтовалась. Она терпеть не могла, когда кто-то строил планы за ее спиной. Луи не имел права принимать столь важные решения, не посоветовавшись с нею. В первый момент она чуть не написала ему, что и слышать не желает о его замыслах. Но с другой стороны… как замечательно будет вновь увидеть милую Луизу, пожить в обществе действительно воспитанных людей, таких как Палмелла, забыть все денежные тревоги – а кроме того, у сына ее будет няня. В конце концов, может быть, план этот не так уж плох. Брюссель – приятный город. У них наверняка возникнут интересные знакомства. Итак, решение было принято. Луи-Матюрен приехал в Париж за семьей, и к концу лета Бюссоны перебрались в Бельгию.

Трудно сказать, какие именно услуги Луи-Матюрен оказывал Палмелла на протяжении трех лет, которые они провели в Брюсселе. В свите любого посланника есть одно-два лица, иногда и больше, которые получают щедрое вознаграждение за полнейшую праздность. Да, им доводится написать письмо-другое, выполнить какое-то официальное поручение; нередко можно видеть, как они с озабоченным видом мчатся куда-то по коридору, зажав под мышкой некие явно важные документы; на всех торжественных церемониях они всегда на виду, умудряются добыть себе и своим родным места в первом ряду, на утренних приемах и балах прикалывают к лацканам ленточки, дабы выделяться из толпы; кроме того, они всегда первыми начинают многозначительно кивать и перешептываться, прикрыв рот ладонью, если речь заходит о какой-то государственной или придворной интриге. В современном мире этих счастливчиков довольно бесцеремонно кличут прихлебателями. Впрочем, вряд ли это слово было в ходу в 1836 году при дворе его величества короля Бельгии Леопольда. В любом случае Луи-Матюрен Бюссон-Дюморье очень старался не оплошать на своей должности. Его патрон, португальский посланник, не играл решающей роли в международной политике, однако это не мешало ему быть просвещенным и обаятельным человеком. Его жена, в девичестве Эжени Сен-Жюст, была не менее благожелательна и прелестна. А щедрость Палмелла была такова, что Луи-Матюрену много месяцев подряд не пришлось залезать в долги к жене.

Жизнь Эллен переменилась самым приятным образом. Они сняли уютную квартиру в недальнем пригороде, помимо няньки-фламандки в доме было две служанки. Няня немедленно завоевала одобрение Эллен тем, что стала выказывать ребенку совершенно безудержное обожание. Она называла его «mannikin»[24], а он, учась выговаривать первые слова, превратил это в «Кики»; и вот довольно забавным образом – особенно если вспомнить, сколько труда было потрачено на то, чтобы выбрать ему достойное имя, – Джордж Луи Палмелла Бюссон-Дюморье стал Кики, да так им и остался до конца дней.

С его братом, Александром Эженом, родившимся девятого февраля, произошла такая же неприятность. Старший немедленно перекрестил его в «Джиги», – кстати, он не выказал никакой ревности, а, напротив, очень обрадовался прибавлению в семье.

Взяв новорожденного на руки, Эллен худо-бедно смирилась с его существованием, однако, право же, как этот ребенок мало походил на Кики! – помимо прочего, у него еще был ее длинный нос. Она только хмурилась, глядя, какой вокруг него подняли переполох. Герцог и герцогиня Палмелла стали его крестными, а одновременно с ними и Луиза – на том условии, что ребенок будет окрещен в католическую веру и в ней же воспитан.

Эллен все это было совершенно не по душе. Она не могла понять, почему Луи на это согласился, будучи атеистом. Кроме того, когда дети подрастут, будет так неудобно ходить в две разные церкви.

– Да какая разница? – беспечно отмахнулся от нее супруг. – Когда вырастут, будут верить во что захотят. А вот отказываться от такого влиятельного крестного отца, как герцог Палмелла, просто глупо. Если со мной что-то случится, он обеспечит будущее Эжена.

– А что в таком случае станется с несчастным Кики? – возмущенно осведомилась мать.

– Его крестный отец – твой брат Джордж. Не говори мне, что ему не по средствам присмотреть за крестником. Нашим сыновьям нечего бояться, Эллен. Все у них сложится прекрасно.

– Я не одобряю католическую веру, – стояла на своем Эллен.

– Я вообще не одобряю ни одну религию, – откликнулся Луи-Матюрен. – По мне, пусть Эжен молится хоть соляному столбу, главное, чтобы он был прилично воспитан, хорошо относился к животным и не заносился перед другими людьми.

И с тем он отправился в Брюссель, напевая себе под нос песенку, думая только о своем новом изобретении, которое собирался показать герцогу, – все ученые в Бельгии его уже отвергли.

В итоге маленького Джиги крестили в купели под чтение молитв на латыни, и свечи горели за него день и ночь благодаря ревностной тетушке Луизе, которая непрестанно молилась за племянника; дабы продемонстрировать свою признательность, а заодно, возможно, поквитаться за все те имена, которые на него навьючили, он уже в колыбели проявил бунтарский дух и совершенно неуправляемый характер.

Кики послушно пил свое молочко – Джиги выплевывал его матери в лицо. Кики делал свои делишки там, где ему говорили, Джиги – на полу в гостиной. Кики, когда его бранили, пускал слезу – Джиги хохотал и выдувал пузыри. Кики был ребенком тихим, мог часами сидеть, опустив лицо в ладони, и слушать музыку причем все его тельце подрагивало в такт материнской арфе; Джиги, с пятном сажи на носу в разорванном передничке, кромсал струны ножницами. Трудно корить Эллен за то, что она больше любила старшего, ведь от младшего ей с утра до ночи не было покоя; впрочем, владей она основами психологии, она бы поняла, что сама в этом виновата.

Братья очень любили друг друга; здесь, по крайней мере, все сложилось удачно. Кротость одного уравновешивала непоседливость другого.

Было у Эллен и еще одно переживание: младший обогнал старшего ростом и силой. В свои два года Джиги был не ниже четырехлетнего Кики. Он ловко кидал мячик; бегал быстрее и лазил по деревьям как обезьянка, пока Кики о чем-то мечтал на нижней ветке. Он оказался прирожденным комиком. Стоило ему скорчить рожу, и слуги хватались за животы от хохота. Старший брат пытался ему подражать, но с плачевным результатом. У него получалось вызвать лишь жалость. Было что-то невыразимо трогательное в его лице, во всей его фигурке. Каждому хотелось его защитить, пусть в том и не было нужды. Но каждому приходило на ум: «Этого ребенка нельзя обижать; недопустимо, чтобы он хоть как-то пострадал», а вот про Джиги все прекрасно знали, что ему решительно все равно: присвистнет и убежит.

Кики возбуждал в людях жалость точно так же, как возбуждал ее своим пением его отец; в них обоих было нечто трагическое.

Можно было подумать, что в обоих сокрыта некая тайна, которая пытается вырваться на свободу. Когда Луи-Матюрен пел, людям казалось, что они слышат ангельский плач – плач ангела, изгнанного из рая и мечтающего о возвращении. Жизнь – всего лишь бремя, сбросить бы его, и как можно скорее. «Я одинок, – рыдал этот ангел, – я бесконечно одинок. Я потерян, повержен, и нет во мне никакой добродетели». Неприхотливая песенка, которую Луи-Матюрен походя исполнял для друзей после ужина, – «Щелкунчик» или его любимая «Серенада» – мгновенно, стоило ему только возвысить голос выше шепота, повергала всех в состояние странной размягченности, точно молитва человека, который никогда ранее не молился, жалоба души, не ведающей Бога. Он стоял, сцепив руки за спиной, закинув красивую голову, очень довольный собственным исполнением, вовсе не думая о великом даре, который ему казался естественным; в самом этом неведении и заключалась трагедия. Наверху, в своей кроватке, Кики слушал, обхватив руками колени, и по щекам его струились слезы, и если бы в этот момент мать зашла его поцеловать и начала расспрашивать, ему нечего было бы ей ответить. Он знал одно: что в глубинах его еще совсем крошечного существа они с отцом – едины; они оба мучатся и страдают; они – слепцы, блуждающие во тьме.

Боль и красота сливались в одно, и не было между ними границы. Полнота красоты и сосредоточение духа в отцовском голосе были почти непереносимы. Джиги, разметавшись, спал рядом, сосал палец и улыбался, вспоминая похищенные днем сливы, но музыка его не достигала. Так, возможно, улыбалась Мэри-Энн, когда читала первое письмо от герцога Йоркского.

Сколько тончайших, незримых, невычленимых нитей сплетаются воедино, чтобы получилась одна-единственная человеческая личность; какими странными клубками наследственных черт были маленький Кики и маленький Джиги. Потому ли Джиги всю жизнь оставался обаятельным мотом, что бабушка его была содержанкой? Потому ли он стал бунтарем, что мать не желала его появления на свет? Оттого ли Кики в зрелые годы стал искуснейшим рисовальщиком, что у Луи-Матюрена была научная складка, а у Эллен – ловкие пальцы? Потому ли жили в нем желание укрыться от реальности и почти непереносимая тоска по прошлому, что отец его отца, Робер-Матюрен Бюссон, лишился родины и долгие годы провел в изгнании? Какое наследство мог Робер-Матюрен оставить своим детям, которых родил, перевалив за пятьдесят лет, на чужбине, кроме тоски и недоумения, желания вернуться домой, тяги к постижению и опыту, вошедшей им в кровь и подсознание? На границе Бретани и Анжу, откуда ведет свое начало их род, живут мечтатели, мистики, суеверцы, хранители древних легенд; воздух там мягок и пропитан тихой меланхолией, дожди выпадают часто, а по земле стелется туман. Человек, изгнанный из этого края, жестоко вырванный из этой почвы и пересаженный на шумные улицы Лондона, будет жить с потрясением и увечьем до конца своих дней. Ему уже не оправиться, и если он и пустит корни, они потянутся не туда, куда должны.

Будут среди его потомков мятущиеся души, будут невоздержанные, безрассудные жизнелюбцы, но у всех сохранится общая тоска по прошлому, все станут вслепую искать безопасного укрытия – так одинокие дети бессознательно пытаются спрятаться в благословенную тьму материнского чрева.

Кики был сыном своего отца и деда по отцовской линии. Он родился художником и мечтателем, как и они, однако своих современников и современниц он изображал с безжалостной сатирой и виртуозной точностью – ту же точность демонстрировал и его отец, смешивая в пробирках свои химикалии.

А способность к сосредоточению, стремление к успеху, борьба с бедностью и слепотой, несгибаемая воля?

Этими качествами Луи-Матюрен не отличался, его отец – тоже. Милые, добросердечные, меланхоличные Бюссоны из Сарта не обладали такой внутренней силой. Эти качества Кики унаследовал по женской линии, от женщины, лишенной нравственных устоев, чести и добродетели, от женщины, которая уже в пятнадцать лет твердо знала, чего хочет от жизни, и, несмотря на низость своего происхождения и воспитания, попирая сантименты и хорошие манеры своими прелестными ножками, добилась всего играючи – и потирая пальчиком нос.

8

Вероятно, Бюссоны до бесконечности продолжали бы жить той же беззаботной жизнью, если бы осенью 1838 года португальского посланника не отозвали обратно в Лиссабон. Судя по всему, дома он в этот момент оказался нужнее, чем в Бельгии. Было ли это действительно так, или речь шла о некоем дипломатическом маневре, выяснить уже невозможно; да и в любом случае на судьбах Бюссонов это никак бы не отразилось. Их присутствие в покоях посланника более не требовалось. Ни герцог, ни герцогиня не предложили Бюссонам сопровождать их в Португалию.

Луиза, как гувернантка маленьких Палмелла, разумеется, поехала обратно в Лиссабон. Не исключено, что Луи-Матюрен слишком уж ревностно исполнял свою роль придворного изобретателя посланника – или как там называлась его официальная должность. В жизни любого мецената наступает момент, когда меценатство из удовольствия превращается в тягость. Поначалу, надо думать, очень забавно выслушивать рассуждения о полетах на Луну, или о превращении песка в золото, или о производстве бриллиантов из бутылочного стекла – особенно если соответствующие процессы живо и убедительно описывает голубоглазый мечтатель с огненными кудрями, который, помимо прочего, прекрасно поет для гостей после ужина; однако если этому мечтателю постоянно приходится ссужать деньги без всякой надежды на то, что ракета все-таки будет построена, а в мешках с песком окажется что-то, кроме песка, а битые бутылки примут хоть отдаленное сходство с бриллиантами, – забавная сторона дела отходит на второй план.

Мадемуазель Бюссон, как известно, особа столь высоких душевных качеств, что никому и в голову не придет задеть ее чувства, однако если бы брат ее действительно был тем гением, которым она его выставляла, он бы уже достиг хоть каких-то успехов. Артистическим темпераментом слишком часто прикрывают разгильдяйство. Поэт, постоянно дожидающийся вдохновения, никогда не напишет ни строчки. Художнику, винящему стихии в пустоте своего холста, впору выращивать картофель: пользы будет уж всяко больше.

Видимо, герцога Палмелла несколько утомил неукротимый нрав Луи-Матюрена. Герцог считал, что изобретатель сродни фокуснику: взмахнул волшебной палочкой – и готово. А если у месье Бюссона нет волшебной палочки, то нет и ни малейшего права называться изобретателем, и пусть он отправляется со своими мешками песка куда-нибудь в другое место. Не будет ему в Португалии никакой лаборатории. Изобретатель и его патрон расстались с соблюдением внешних приличий: никто не высказывал никаких обид. Герцогиня обняла своего маленького крестника и наказала ему вести себя хорошо; произошел обмен благопожеланиями; невестка и золовка обнялись со слезами на глазах, после чего Бюссоны и Палмелла пошли каждый своей дорогой.

Оставаться в Бельгии не имело никакого смысла, и тут Луи-Матюрену вдруг пришло в голову, что среди тех немногих людей, которым он еще не успел сесть на голову, – его старший брат Роберт, единственный из всей семьи, кто не вернулся во Францию и осел в Лондоне. У него в Сити свое дело, он холост, – конечно же, он рад будет видеть брата, его жену и сыновей. Итак, Бюссоны отправились в Лондон.

Трудно сказать, обрадовался Роберт их приезду или нет; он был человеком странным, склонным к мрачности и меланхолии, сполна унаследовав эти фамильные черты Бюссонов: жизнь свою ему суждено было закончить в лечебнице для умалишенных. Однако, когда в Лондоне появился его брат, он, по всей видимости, пребывал в сносном настроении, потому что выделил тому содержание – понятное дело, не слишком щедрое, он отнюдь не был богачом, но достаточное, чтобы первого взноса Луи-Матюрену хватило на год безбедной жизни. Бюссоны поселились в Марилебоне – в доме номер 1 по Девоншир-террас, и здесь в 1839 году родился их последний ребенок, девочка, – Изабелла.

Как ни удивительно, появление третьего ребенка не вызвало у Эллен внутреннего протеста. Оба они с Луи радовались рождению дочери. Она останется с родителями, когда мальчики покинут родной дом. Да к тому же такая красавица, с золотистыми кудряшками: у Луизы, по словам ее брата, в детстве были точь-в-точь такие же, и Эллен уже предвкушала, как станет наряжать дочь, как все ею будут восхищаться.

Единственным из детей, к кому она испытывала неприязнь, был несчастный Джиги, и он неосознанно отвечал матери тем же: не слушался, шумел, когда ей хотелось отдохнуть, – словом, без конца учинял мелкие детские провинности, которые так раздражают родителей, особенно тех, которые по своей природе склонны к раздражительности.

Эллен уже исполнилось сорок два года, и рожать в таком возрасте третьего ребенка, особенно тогда, на заре Викторианской эпохи, было делом нелегким. То, что она не только выжила, но и почти не пострадала, свидетельствовало об исключительно крепком здоровье. Видимо, крепость эта была у Кларков в роду и Эллен унаследовала ее в полной мере. Неспроста ей достались выступающая челюсть и римский нос. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Впрочем, если материнство и не подорвало здоровья Эллен, оно, безусловно, сказалось на ее нервах. Эллен никогда не отличалась покладистым характером, а с годами стала еще несдержаннее. Ей ничего не стоило выйти из себя, или, как говорили в те годы, вспылить. Ее то и дело раздражали всякие мелочи – семейные и хозяйственные неурядицы, детские недуги, неубиваемый оптимизм Луи-Матюрена перед лицом постоянной нужды; чем дальше, тем отчетливее она понимала, что как изобретатель он не преуспеет никогда, что будущее их так и останется неопределенным, каким и было с самого начала.

Роберт Бюссон сделал для них все, что мог, проявив чрезвычайную щедрость; ждать от него чего-то еще не приходилось. Лондон пришелся Эллен не по душе, она слишком долго прожила во Франции и привыкла ко всему французскому; кроме того, жизнь в Англии была гораздо дороже, и укладываться в скромный бюджет здесь оказалось куда сложнее. Ее брат Джордж в ближайшее время собирался снова отбыть в Индию, а миссис Кларк постоянно писала ей из Дувра, где стоял его полк, предлагая всем поселиться вместе – по крайней мере, на время отсутствия Джорджа. Мэри-Энн несколько раз ездила из Дувра в Булонь и постоянно ее нахваливала: такое дешевое место, такое живописное и занимательное. В этом смысле она разделяла чувства Эллен: она и сама устала от Англии, от постоянных дождей и туманов, от скучных и чопорных людей, – со времен ее молодости страна так переменилась! Кроме того, ей было очень грустно каждый раз, открыв утреннюю газету, читать о том, что еще один из ее сверстников скончался или лежит на смертном одре; скоро никого из старого поколения не останется вовсе. Она всерьез подумывала о том, чтобы после отъезда Джорджа в Индию перебраться в Булонь и снять в лучшем месте удобную квартиру, – тогда Бюссоны будут приезжать и гостить у нее, пока Луи-Матюрену не улыбнется удача, а рано или поздно это обязательно произойдет; ведь она постоянно пишет всем знакомым про него и его изобретения, но люди стали такие невнимательные и невоспитанные, даже не отвечают: можно подумать, у нее вообще уже не осталось никакого влияния. Эллен не очень хотелось жить с матерью под одной крышей, однако она постепенно пришла к осознанию, что другого выхода нет. Луи-Матюрен перечеркнул все альтернативы, поссорившись с братом. А поведение Роберта делалось все более странным, на него все чаще нападала черная меланхолия, когда он просто переставал разговаривать с окружающими. Однажды он уже пытался покончить с собой, о чем знал один только Луи-Матюрен, – возможно, именно поэтому Роберт стал относиться к брату с неприязнью, срывался на нем без малейшего повода, а Луи-Матюрен, не отличавшийся особым тактом, в конце концов вышел из себя и обозвал Роберта умалишенным.

С человеком, который живет в постоянном страхе подступающего безумия, лучше не шутить на предмет его душевного здоровья. Роберт так никогда и не простил Луи-Матюрена и перестал выплачивать ему содержание столь же внезапно, как и начал. Бедный Роберт, зачатый во время бегства семьи в Англию пятьдесят лет тому назад, – первый осязаемый результат того, как Террор изменил жизнь Бюссонов, – остался один на один с подступающей тьмой. Луи-Матюрен беззаботно передернул плечами и с веселой безответственностью, которая тоже граничила с безумием, отправился в Булонь жить на деньги своей тещи; с собой он привез жену, детей, свои идеи, которые по-прежнему роились без всякой пользы у него в голове, и, по вышеуказанным причинам, совершенно пустой кошелек. Кики, Джиги, маленькой Изабелле и их потомкам очень повезло, что их добрая бабушка так преуспела на избранной ею стезе: в свои преклонные годы она жила безбедно, могла их кормить и одевать. Если бы не ее щедрость и ее регулярные выплаты дочери, семья могла бы кончить плохо. Не исключено, что они бы попросту не выжили.

Впрочем, не каждой женщине удается подняться до подобных высот и получать ренту от самого герцога Йоркского.

Но Мэри-Энн Кларк была неисправима: ей все казалось, что и она, и ее дети выгадают еще больше, если она откажется от своей ренты и вместо этого обратится к шантажу.

Рента – это слишком предсказуемо, размеренно, скучно; а в шантаже есть восхитительный элемент азарта, который придает жизни такую пикантность; кроме того, как это занятно – перечитать старые нескромные письма и вообразить себе, как получатель покраснеет от стыда, получив снятую копию. «Шальные деньги» могут сильно превысить ее скромную ренту и эти до нелепости крошечные ежеквартальные дивиденды.

Герцог Йоркский уже отправился к праотцам – туда, откуда не шлют и куда не доставляют писем, и Мэри-Энн пришло в голову, что можно попробовать подступиться к его брату герцогу Кембриджскому.

Пускать в ход прежние уловки она не собиралась. Ей уже перевалило за шестьдесят, она бросила старое ремесло. Ни о чем подобном и речи быть не могло. С другой стороны, у нее сохранилась с давних времен парочка посланий от его всеми оплакиваемого покойного брата, посланий очень забавных, и если она вдруг решилась бы опубликовать свои мемуары, то всенепременно включила бы их туда; а один издатель с одной из малоизвестных лондонских улочек уже предложил ей изрядную сумму за единоличное право напечатать ее сочинение в Англии. Перед самым отъездом в Булонь она вела с ним тайные переговоры. За спиной у Джорджа, понятное дело. Ее сыночек, узнай он об этом, конечно, рассвирепел бы. А с другой стороны, какая жалость – в голове у нее столько интересных вещей, и все это уйдет в никуда из-за какого-то дурацкого клочка бумаги, на котором она тридцать лет назад от ума большого поставила свою подпись. Герцога Йоркского уже нет в живых – настал самый подходящий момент нарушить договор. Издатель уже успел намекнуть, что в Лондоне ее книгу ждет сногсшибательный успех; ее имя будет у всех на устах, ее портрет напечатают в газетах, и былая слава, по которой она, сказать по совести, сильно скучала на покое, вернется к ней. А какие она сделает родным подарки! Эллен – пианино, Луи – лабораторию со всем оборудованием, любимым внукам, Кики и этому чертенку Джиги, по пони, а малютке Изабелле – восковых куколок. Ну а себе она, наверное, нашьет новых платьев, а еще заведет экипаж с кучером. Но, честно говоря, главное ее удовольствие будет в другом: сидеть в удобном кресле, набив рот леденцами, читать скандальные рецензии в английских газетах и воображать себе, как краснеют и бесятся те, чьи чувства задела ее на диво цепкая память.

И вот Мэри-Энн устроилась за столом в своей светлой, удобной квартире на главной улице Булони и знай себе посмеивалась, а из-под ее пера на бумагу выливались бойкие слова. Писала она легко, без заминок; в другом конце комнаты вышагивал взад-вперед Луи-Матюрен, напевая себе под нос, а Эллен старательно сметывала детям рубашки.

– Пальцы деревянные, – поддразнила ее мать, заглядывая через плечо. – На арфе играешь как ангел, а сшить ничего, кроме детской рубашонки, не умеешь. Как вспомню, что вы с Джорджем на Тависток-плейс ходили в вышитых платьицах, а теперь полюбуйтесь: сидишь тут, будто швея, тык, тык иголкой – тратишь по неделе на один рукав!

– Протестую, – возразил Луи-Матюрен, внезапно остановившись. – Эллен очень хорошо шьет. Наши дети одеты лучше всех в Булони. Простота – признак породы. Bon sang ne sait mentir. – Он с неподражаемой учтивостью поклонился жене, прижав руку к сердцу, – верный знак того, что в карманах у него опять пусто и вскоре он непременно придет к ней и, невинно глядя на нее голубыми глазами, попросит небольшую сумму на следующие несколько дней.

«Спору нет, мать и впрямь одевала меня в детстве в вышитые платьица, – размышляла Эллен не без горечи. – Да только много ли они принесли мне счастья?» Бедное одинокое дитя, вечно брошенное на попечение слуг, пока мать в парадных покоях принимает гостей. Нет уж, ее, Эллен, дети, никогда не смогут на такое пожаловаться, когда вырастут; она пристально следит за их здоровьем и воспитанием, пусть даже и ходят они в простых рубашонках. Она резко одернула Джиги, который лупил палочкой по барабану, велела ему не шуметь и пойти отыскать брата: пришло время урока чтения, который сегодня будет подольше, потому что накануне они закончили на десять минут раньше: Кики пошел с отцом в порт смотреть на корабли.

– А можно мне и сегодня пойти с папой? – попросил Кики; его темноволосая головка вынырнула из-за кушетки. – Мне корабли нравятся больше, чем уроки.

Но мать непреклонно качнула головой и, отложив белые рубашонки, потянулась к учебнику – как хорошо он знал эту тусклую бурую обложку и черную надпись, а внутри – никаких картинок; притянув к себе сына, она начала тихо читать по складам слова, пристально следя за его взглядом.

Сын с тоской повторял за ней, положив ладошки ей на колено; он был слишком хорошо воспитан, чтобы плакать и вырываться, когда папа, все еще беззаботно напевая, вышел из комнаты и, прихватив шляпу, направился в гавань, где запах рыбы и гулкие камни мостовой.

– Ты же не хочешь вырасти невеждой, как те мальчики, что бегают босиком? – сказала Эллен. – Они ходят в лохмотьях, вечно хотят есть, а ночью спят в канаве. А все почему? Мамы не учат их читать.

Кики промолчал, хотя и подумал, что не отказался бы быть портовым мальчишкой. Впрочем, врожденная доброта не позволяла ему произнести это вслух.

Maître Corbeau, sur un arbre perché,Tenait en son bec un fromage[25], —

декламировала мать, и мальчик серьезным голоском повторял за ней как попугай, не вдумываясь в смысл слов, не осознавая сатиры; а тем временем Джиги, укрывшись за широкой бабушкиной юбкой, одну за другой отрывал пуговицы от своей рубашки, хоть и знал, что его за это отшлепают: ну и пусть, зато как здорово проказничать!

Бабушка с ним, безусловно, согласилась бы; она и сама расшалилась не на шутку. Она прекрасно знала, что, опубликовав свои мемуары, нарушит подписанный некогда договор, но герцог-то уже умер, а потому какая разница? Кроме того, ей очень хотелось оправдаться в глазах мира. В 1810 году с ней обошлись просто чудовищно. Она еще не забыла тех пасквилей, не забыла, как карету ее забрасывали грязью, – пусть об этом забыли все остальные. Целых тридцать лет она лелеяла обиду – и теперь та же самая грязь полетит в обидчиков.

К несчастью – а может, и к счастью семьи Бюссонов, вернее, тех из них, чье пропитание зависело от ее доходов, – резкий ответ ее поверенного Фладгейта направил ход событий совсем в иное русло.

Вот это письмо, отправленное из его конторы на Крейвен-стрит и датированное мартом 1841 года:

Сударыня!

Поверенный герцога Кембриджского связался с господами из «Кокс и Ко» касательно договоренности, в рамках которой Вам выплачивается ежегодное содержание; обращение это связано с неким письмом, которое Вы написали Его Королевскому Высочеству; господа из «Кокс и Ко» переадресовали этого джентльмена к нам.

Судя по всему, Вы подумываете предать гласности некие документы, к которым, по Вашему убеждению, у королевской семьи есть интерес; Вы, по сути, предлагаете герцогу выкупить их у Вас, дабы избежать огласки.

Цель обращения к нам состояла в том, чтобы удостовериться: приведет ли вышеозначенная огласка к прекращению выплаты Вам ежегодной ренты; ответ однозначен – вне всякого сомнения, приведет.

Обстоятельства сложились таким образом, что, пока не произошло непоправимого, я считаю себя обязанным нижайше попросить Вас подумать – в противном случае Вы добровольно откажетесь от вышеупомянутого дохода, равно как и лишите соответствующих привилегий свою дочь.

Собственно говоря, в данный момент я не до конца уверен, сохранено ли за Вами, в свете изложенных в письме фактов, право на получение содержания, однако мне представляется, что заинтересованная сторона не расположена наказывать Вас слишком строго, и лично я полагаю, что покамест Вам опасаться нечего. Однако в случае, если Вы приведете свою угрозу в исполнение и обнародуете упомянутые письма, выплаты будут прекращены моментально и, безусловно, не возобновятся уже никогда.

Я убежден, что Вы не получите никаких ответов на свое письмо ни от самого герцога, ни от его советников, а любые новые действия с Вашей стороны приведут лишь к тому, что вопрос дальнейшей выплаты Вашего содержания снова встанет на повестку дня.

Полагаю, что излишне напоминать Вам: одним из условий получения Вами ежегодной ренты было обязательство уничтожить все документы, так или иначе связанные с известным нам обоим вопросом. Из Вашего послания следует, что этого не произошло.

Умоляю Вас, не только ради Вас самой, но и ради Вашей дочери (ибо вряд ли кого-то еще так или иначе затронет эта ситуация): подумайте как следует, прежде чем действовать.

Остаюсь, сударыня,

Вашим давним покорным слугой,

У. М. Фладгейт

Что еще мог сделать ее поверенный, чтобы обуздать ее пыл? Разве только вовсе проигнорировать ее письмо. Она уловила его сарказм, а сказанные напоследок слова – «вряд ли кого-то еще так или иначе затронет эта ситуация» – прозвучали для Мэри-Энн как удар хлыста: она-то воображала, что всколыхнет все лондонское общество.

Как, этот Фладгейт имеет наглость намекать, будто она не имеет и никогда не имела никакого веса? Да гори огнем все их подачки! Мемуары будут опубликованы, когда она захочет, и в том виде, в каком захочет. В порыве негодования она, понятное дело, не смогла придержать язык. В гневе Мэри-Энн была все той же прежней Мэри-Энн, пусть ей и стукнуло шестьдесят три года. В доме поднялась буря. Разбитые тарелки, разодранные подушки, слуги, с бранью уволенные в одну секунду; выражения, потоком извергавшиеся с ее накрашенных губ, сделали бы честь самому матерому рыбнику из Биллингсгейта, где, по всей видимости, она этих выражений когда-то и набралась. Детей отправили поиграть в спальни, пока бабушка расшвыривала по гостиной фарфор, – обидно, что им не довелось поучаствовать в этой забаве, – а Эллен, ошарашенная, с поджатыми губами, требовала объяснить, что происходит. Мысль, что мать ее собралась публиковать какие-то мемуары, ужаснула ее сама по себе – зачем ворошить мерзкие скандалы прошлых времен, только чтобы о тебе вспомнили? Мало того что Джорджу придется уволиться из армии, но – это же надо себе такое представить! – они могут лишиться ренты, которая после смерти матери должна перейти к Эллен. Это не просто ужасно, это жестоко, это предательство, подлейшее предательство! При одной мысли о таком развитии событий Эллен побледнела так, что побелели даже губы. Как мы будем жить, вопрошала она мать, на что будем одевать и кормить детей? Как она смеет называть эти деньги своими, если, по сути, распоряжается ими временно, а принадлежат они Эллен и ее детям? Неужели она не понимает, что лишиться этого дохода для них равносильно смерти?

Мэри-Энн так изумилась гневному порыву своей дочери, что собственная ее ярость поутихла, и в следующий момент она уже кричала служанке, которую десять минут назад уволила, чтобы та немедленно несла бренди – мадам Бюссон нехорошо.

Эллен действительно выглядела – краше в гроб кладут. Ее щеки, и в обычное время бескровные, приобрели зеленоватый оттенок. «Бог свидетель, – думала она, – мне эти деньги нужны не для себя. Из своего содержания я никогда и пенса не потратила ни на что, кроме самого необходимого. Если бы Луи предпринял хотя бы одну попытку найти постоянное место, мне не пришлось бы так унижаться. Но смотреть, как ее ренту, то единственное, что отделяет нас от полной нищеты, ставят под удар в угоду бездумной прихоти и гордыне…» Нет, это уж слишком; как возможно такое изуверство? Она подумала про Кики, про крошку Изабеллу, и про Джиги тоже – их существование зависело от ее заботы и благоразумия; вспомнила их доверчивые личики, а в особенности – безоглядное доверие в глазах Кики. Она почувствовала себя самкой, защищающей своих детенышей, – когти выпущены, клыки оскалены.

На ее мать это произвело сильное впечатление. Она почти что встревожилась. Чтобы успокоить дочь, она принялась сыпать всевозможными обещаниями и, хотя на улице было совсем холодно (середина особо студеного марта), открыла все окна и стояла, обмахиваясь веером, на сквозняке – так она раскраснелась и запыхалась. Гроза миновала. О мемуарах забыли – на время. И все же атмосфера в их булонском доме никогда уже не была прежней. Эллен постоянно казалось, что мать подписывает у нее за спиной какие-то бумаги, вступает с издателем в какой-то темный сговор и в один прекрасный день она, Эллен, останется без гроша за душой. Кроме того, мать слишком баловала детей. Они отбились от рук. Даже Кики усвоил манеру копировать повадки брата, часто шумел и безобразничал. В доме появлялись всякие неприятные лица – у матери ее было пристрастие знакомиться с кем попало, на пару месяцев превращать знакомцев в близких друзей, потом так же быстро ими пресыщаться; дом наводняли пошлость и неискренность, которые всегда были Эллен поперек горла и ассоциировались с материнскими приемами былых времен. Ей невыносимо было думать, что детям предстоит расти посреди всего этого. Она все сильнее ненавидела Булонь, все чаще мечтала о собственном доме, пусть и самом крошечном, самом скромном.

А тут Луи-Матюрен вернулся из поездки в Париж, переполненный новыми планами и проектами, – он почти изобрел переносную лампу, которая наконец-то принесет им целое состояние.

Изобретением заинтересовалось несколько лиц, была образована компания пайщиков, лампу запатентовали. Луи-Матюрен оборудовал себе лабораторию со спальней в предместье Пуасоньер, где можно было спокойно работать; однако теперь, когда будущее предстало в таком радостном свете, он пожелал, чтобы рядом были жена и дети, – собственно, он уже договорился о найме квартиры в Пасси.