Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, это вы говорите чистую правду. Очень жестоко. И все же гадать-то не запретишь. Бедная ваша милочка сестра, такая неопытная… если бы она только… впрочем, она никогда не слушала моих советов.
– А что бы вы ей посоветовали, мадам?
– Это я вам в другой раз скажу. Без Эллен. Лучше скажите, как бы вы поступили, если бы от вас в брачную ночь сбежала жена?
– Полагаю, лег бы спать в одиночестве, мадам.
– Ах, фи!.. А еще изобретатель! Эллен, так и знала, что ты забудешь дать чаю Лулу. Три куска сахара, и постуди как следует.
– Лулу уже пила чай, мама.
– А ты налей ей еще блюдечко… Итак, мистер Бюссон, о чем мы там говорили?
– О философии, мадам.
– Правда? А мне казалось, тема была позанимательнее. Экая я рассеянная. В одно ухо влетает – в другое вылетает. Ладно, продолжайте.
Луи-Матюрен улыбнулся Эллен поверх своей чашки с блюдцем, потом чуть заметно кивнул. А после этого пошел сыпать цитатами из Марка Аврелия; миссис Кларк таращилась на него пустым взглядом и позевывала, лаская собачку, дочь же сидела подперев подбородок ладонями, ее потемневшие глаза глядели задумчиво и серьезно.
«Ну прямо ведьма, – пронеслось в голове у Луи-Матюрена, – молодая немногословная ведьма, которая варит в полутьме свое зелье. Думаю, когда она была помоложе, лицо у нее было совсем как у колдуньи, с этим ее острым подбородком. Интересно, о чем она сейчас думает?»
Он все говорил, Эллен все слушала, а миссис Кларк делалась все рассеяннее и даже начала ковырять брошкой в зубах.
– Боже всемогущий, – произнесла она наконец. – Какая невыносимая скука! Господин Бюссон, может, вы нам споете?
– Если ваша дочь согласится аккомпанировать мне на арфе.
– Эллен, ради всего святого, садись к инструменту. Уж если мне суждено уснуть, лучше под музыку, чем под философские рассуждения.
И вот им вновь довелось петь и играть вместе, и им сделалось хорошо и покойно; Луи-Матюрен закинул назад голову и сцепил за спиной руки, Эллен сгорбилась над своим инструментом, не отводя глаз от его лица. Милые немецкие мелодии, песенки сельского Прованса и английские баллады, которые он слышал в детстве, – оказалось, что Эллен тоже все их знает; пока они музицировали, миссис Кларк лежала на кушетке, покачивая пяткой в такт, и следила, как в комнату заползают тени, а голову ее туманили былые дни и былые песни, смех и свет, стук колес экипажа по Пэлл-Мэлл, а еще – осенние вечера четверть века назад, когда герцог Йоркский верхом наезжал к ней на Парк-лейн.
Луи-Матюрен стал завсегдатаем у Кларков. После отъезда Луизы в Португалию на улице Люн сделалось совсем тоскливо: мать относилась к нему с откровенным неодобрением и уже строила планы, как вернуться в Гамбург к среднему сыну Жаку. Аделаида поступила компаньонкой в семью их друзей, проживавшую в Туре.
Роберт, оставшийся в Лондоне, стал настоящим англичанином, но у Луи-Матюрена не было ни малейшего желания следовать его примеру – расхаживать в цилиндре по Сити и просиживать за конторкой с девяти до шести. Луи – так ему самому хотелось думать – существовал в иной плоскости бытия, нежели его семейство, а поскольку был он несобранным и темпераментным, а также немного гением, ему необходимо было окружение сочувствующих друзей, которые не корили бы его за смену настроений и способны были бы оценить его изобретательские планы, а не строили бы постные ханжеские мины всякий раз, когда ему, как всем умным творческим людям, случалось залезть в долги.
Миссис Кларк неприкрыто им восхищалась и уже заявила, что, если понадобится, отдаст ему последнее су. По счастью (ибо и собственные ее денежные дела были несколько расстроены), этого не потребовалось, однако вещала она об этом с таким апломбом, будто в банке у нее лежали миллионы, а тысячи высокопоставленных англичан только и дожидались ее распоряжения. Так это или нет, разобраться он был не в состоянии, однако один интересный факт ему все-таки открылся: из ее шепотков и таинственных намеков стало ясно, что она получает ежегодное пособие от некой лондонской особы королевской крови и что после ее смерти оно перейдет к Эллен.
Фортуна, как всегда, корчила из себя вздорную девку, а наука – суровую повелительницу. Просто удивительно, насколько медленно мир осознавал значимость изобретения, которое предлагал ему Луи-Матюрен. Молодому человеку доводилось встречаться с людьми, пользовавшимися в Париже большим влиянием, которые с жаром поддерживали его планы, пока он толковал про них за рюмочкой ликера в кафе, но едва доходило до рассмотрения чертежей за столом в конторе, энтузиазм их тут же угасал и они начинали обставлять свой отказ самыми смехотворными поводами, – дескать, время сейчас неподходящее, чтобы начинать новое дело, риск слишком велик, ни у кого нет таких денег. Медлительны все были, как бараны, азарт же, казалось, им отродясь неведом. «Боже правый, – думал Луи-Матюрен, – да будь я вполовину так богат, как некоторые из них, мне было бы стыдно, что мои деньги валяются в банке без всякого дела. Не хочешь сам тратить – отдай другим». А держать золото в загашнике, когда можно пустить его на вспомоществование изобретателю, не имеющему средств, такому, как он, – вечный позор жадной нации!
Он изливал свои обиды Кларкам, с топотом носился по комнате, в пух и прах разнося тупоголовых дельцов, которые представления не имеют о кислотах, углеводородах и нитратах – без каковых, кстати, не могут существовать, – а думают только о том, как бы набить толстое брюхо своим любимым boef à la mode[22], тогда как он, Луи-Матюрен, прозябает голодный в жалкой дыре, с единственным огарком свечи, и трудится как безумец до самого рассвета над изобретением, которое изменит лик земли.
Был он в эти моменты столь романтичен и живописен – вольные золотистые кудри взлохмачены, длинные руки взлетают во все стороны, бледно-голубые глаза устрем лены на слушательниц, – что они сидели, одновременно зачарованные и ошарашенные, гадая, не разобьет ли он что-нибудь, не порвет ли штору, не примется ли швырять посуду в окно.
– Нужно что-то делать. Я напишу Фладгейту, – заключила миссис Кларк так, будто несчастный ее поверенный был доброй феей, которая умеет доставать из корзины золотые яйца; в любом случае, мелькнула у нее мысль, самое время пошевелить королевскую семью, напомнить о своем существовании; в последнее время доходы ее снизились, и никаких объяснений не последовало.
– Фладгейт переговорит кое с кем из моих влиятельных лондонских друзей, – произнесла она внушительно. – То, что никому во Франции не нужно ваше изобретение, просто нонсенс. Убеждена, в Англии его примут совсем иначе. Доверьтесь мне.
Она уселась за стол и написала несчастному поверенному крайне язвительное письмо, в котором говорилось, что ее интересами пренебрегают; у нее, мол, возникли подозрения, что кто-то распродает ее акции и нарочно удерживает дивиденды, и, если вопрос этот не будет решен немедленно, она предаст огласке нечто способное нанести существенный ущерб репутации Известного Лица, а уж когда-когда, а сейчас всем в Англии это совершенно ни к чему. «Я желаю оказать покровительство блестящему молодому французскому изобретателю, – добавила она, – но для этого мне потребуются известные средства. Соблаговолите напомнить лорду Фолкстону, что он уже давно не удостаивает меня никаких новостей, а одновременно можете намекнуть, что у меня имеется одно его крайне бойкое письмецо, которое, подозреваю, его супруге видеть вовсе ни к чему». По ходу дела она вогнала себя в неподдельную ярость и единым, острым росчерком проставила внизу свое имя: «Мэри-Энн Кларк». Потом, оглянувшись через плечо, она обнаружила, что Луи-Матюрен бросил свои ламентации и теперь они с Эллен рассматривают какие-то ноты, причем головы их едва ли не соприкасаются. «Неужели она наконец-то влюбилась? – подумала миссис Кларк. – Он очарователен, спору нет, и дивно поет, но боже правый! Ни гроша за душой, пока он не преуспеет с этим своим изобретением. С другой стороны, ей уже за тридцать, красотой она, мягко говоря, не блещет, так что вряд ли ей светит хорошая партия. Пожалуй, стоит ей позволить… Мне, конечно, будет очень одиноко – вот разве Джордж вернется из Индии».
– Исполним «Орешник», – решила Эллен. – Там прекрасная фортепьянная партия, и я, пожалуй, сумею сделать переложение для арфы. А ты сможешь прикрыть все мои огрехи, если споешь погромче. Песня должна быть веселая, заливистая, но у тебя в голосе всегда такая грусть, что под конец, боюсь, мы оба разрыдаемся!
В кои-то веки ее каштановые кудри грациозно спадали на плечи, обрамляя острое личико; она разрумянилась от волнения и удовольствия.
«Сегодня она почти что хороша собой, – подумал Луи-Матюрен. – Это светлое платье ей к лицу; ей вообще не следует носить темное. И надо отдать ей должное – у нее особый дар угадывать, какие именно песни я люблю. И сутулость у нее, наверное, только из-за того, что она слишком много сидит за арфой. Мне нравится ее общество. У нее живой ум; когда хочет, она умеет быть насмешливой. Интересно, не выдумка ли вся эта история про ежегодную ренту».
Он улыбнулся, взял ноты у нее из рук и в своей неповторимой манере запел балладу Шумана – сперва совсем тихо, точно шепотом, сообщая незамысловатой песенке об орешнике ноту печали, отчего к горлу Эллен подкатился комок; ей стало грустно, хотя причин к тому вроде бы не было.
«Почему он поет именно так? – недоумевала она. – По его глазам я вижу, что его ничто не печалит; вот он уже улыбается мне. Это ощущение грусти, видимо, присуще ему от природы; потаенная черточка характера, о которой он и сам не ведает… Как бы мне хотелось, чтобы его изобретение наконец-то признали. В минуты досады он точь-в-точь обиженный ребенок. Ему нужен кто-то, кто заботился бы о нем…»
Вот так, постепенно и неосознанно, стала возникать их взаимозависимость, привязанность, больше похожая на потребность. Он почти каждый день заходил к ним на квартиру, они разговаривали или музицировали, и благодаря общей любви к музыке между ними возникла взаимная тяга, которая усиливалась с каждым днем. Мысли их по многим предметам совпадали, а когда случались несогласия, возникала дискуссия, служившая оселком для ума: оба наслаждались схваткой, никогда не выходя из себя.
Эллен внезапно поняла, какой одинокой была ее жизнь до его появления, как много часов она растратила втуне, сидя в одиночестве над арфой или тоскуя над книгами. С другой стороны, раньше ведь ни один мужчина не проявлял к ней интереса, не пытался с ней заговорить. Они приходили в дом ради общества ее матери; неказистая дочь наводила на них тоску.
Луи-Матюрен влил в ее жизнь струю радости, какой раньше она не ведала. Его жизнелюбие было заразительным, и Эллен, которая до тех пор презирала смех, считая его проявлением легковесности и неискренности, не могла понять, почему теперь она так часто улыбается, почему беспечно мурлычет что-то себе под нос. Она даже стала резвиться как дитя, а уж резвостью-то она никогда не отличалась. И он так потешно ухаживал за ее матерью, которая объявила, что с ним чувствует себя на пятнадцать лет моложе; в его присутствии она даже забывала ласкать свою уродку Лулу, и когда осень начала постепенно переходить в зиму, вечерами стало темно и ставни пришлось запирать рано, они все втроем пристрастились собираться в салоне, за беседой или за музыкой; миссис Кларк устраивалась на кушетке у камина и оттуда следила за молодыми людьми, многозначительно им подмигивая.
Хотя не было сказано ни слова, все они инстинктивно понимали, что эта близость должна к чему-то привести; до бесконечности так продолжаться не может. Весной собирался вернуться из Индии Джордж; он написал об этом матери, предложив ей ненадолго приехать к нему в Англию: их собирались расквартировать там на неопределенное время, Эллен же совсем не хотелось уезжать из Франции; словом, если дело шло к браку, все складывалось одно к одному.
Миссис Кларк собиралась выделить Эллен содержание или как-то иначе договориться с Фладгейтом о ее обеспечении, а там подоспеет изобретение или еще что – уж как-нибудь они наверняка справятся.
– Ты же понимаешь, что после моей смерти все деньги отойдут Эллен, – поведала она Луи однажды, он же словно пропустил это мимо ушей, вид у него был рассеянный, будто он в жизни не прикасался к деньгам; тем не менее примерно неделю спустя Эллен вошла в гостиную, рдея от возбуждения, и сообщила матери, что Луи-Матюрен сделал ей предложение.
Миссис Кларк от избытка чувств тут же ударилась в слезы, а когда следом за Эллен в комнату вошел Луи в чрезвычайно приподнятом настроении – чувствовал он себя как пловец, который после долгих раздумий наконец-то ринулся в воду и вынырнул, довольный собой, – она повисла у него на шее, восклицая: «Сын мой! Красавчик мой ненаглядный!», а потом добавила, что он сделал ее счастливейшей женщиной во всей Франции.
– Жить нам всем лучше вместе, – заявила она (на лицах у Эллен и Луи-Матюрена отразилось легкое смятение), – и мой лапушка Джордж тоже поселится с нами и, возможно, женится, и тогда у меня будет много-много внуков, и все вы будете развлекать меня с утра до ночи.
Они обсудили тысячи планов на будущее, а потом порешили, что не станут ни на одном из них останавливаться до приезда Джорджа.
– Он у меня голова, – заявила миссис Кларк. – Уж он разберется со всеми нашими затруднениями.
Тогда Луи-Матюрен расцеловал ее в обе щеки и сказал, что она душка, одновременно прикидывая, что жалованье-то у субалтерна невелико, и если Джордж Кларк именно такой болван, каким выглядит на портрете, толковых советов от него ждать не приходится.
Джордж вместе со своим полком прибыл в Англию и при первой же возможности отправился во Францию. Он оказался видным и порядочным молодым человеком, с крайней тщательностью следящим за своей внешностью, с прекрасными манерами и приятным характером, несколько склонным к бахвальству, но не через край, – Луи-Матюрену он понравился с первого же взгляда. Было решено, что свадьбу сыграют в Париже как можно скорее и Луи с Эллен на первое время там же и останутся жить. Джордж собирался вернуться в Англию, забрав с собой мать, – это было куда лучше изначального плана всем поселиться вместе, вот тогда молодым точно пришлось бы нелегко.
Джордж полагал, что полк его по меньшей мере на четыре-пять лет оставят в Англии, – на это время он сможет составить матери компанию, а поскольку предполагалось, что расквартируют их в Дувре, оттуда будет несложно навещать Эллен во Франции.
Миссис Кларк это, похоже, вполне устраивало: ее сильно подбодрила мысль, что она будет жить вместе со своим бравым сыном и дом их будет открыт для его друзей-военных; все будет почти как в старые добрые времена – повсюду красные мундиры; она станет устраивать небольшие приемы, развлекать гостей, совать свой любопытный нос во все их романы, давать советы – словом, жить очень и очень весело; когда уж тут скучать по Эллен.
Что касается Эллен, провести тридцать с лишним лет в тени собственной матери – более чем достаточно; она давно мечтала обрести личную свободу.
Конечно, на месте матери теперь окажется муж, но Луи-Матюрен вряд ли будет столь же докучлив, как миссис Кларк: он любит читать, у него разносторонние интересы – наука, музыка; он не из тех, кто заскучает.
Эллен оглядывалась на годы своей взрослой жизни, проведенные бок о бок с матерью: как они странствовали по Европе, как миссис Кларк постоянно требовала развлечений, как ее невозможно было ни на миг оставить одну и все время приходилось забавлять, искать ей собеседника или предмет для сплетен; как они скитались по итальянским и французским городкам, нигде надолго не оседая, – беспокойная кочевая жизнь, к которой не было никаких причин, кроме той, что в противном случае матери делалось скучно. Париж, похоже, пришелся ей по вкусу: местная «шелупонь» – так она аттестовала кружок своих друзей – служила ей развлечением, у Эллен же появилась возможность посещать музеи, изучать живопись, заниматься музыкой. Однако в последнее время миссис Кларк все чаще зевала и нервно постукивала по полу каблучком; Эллен, прекрасно изучившая эти симптомы, понимала: скоро они вновь снимутся с места.
Луи-Матюрен ненадолго развлек миссис Кларк, но когда сыграли свадьбу и все интересное осталось позади, стало ясно, что мать новобрачной нуждается в переменах.
Разумеется, все мысли ее занимал Джордж, которого она не видела пять лет; радости от его новообретенного общества хватит примерно на год. А потом – ну, там и видно будет.
Что касается семейства Луи-Матюрена – похоже, они смирились с мыслью, что в их кругу появится еще один еретик. Тон задала Луиза через свой злосчастный брак с Годфри Уоллесом; оставалось только надеяться, что и этот брак не обернется такой же бедой.
Эллен Кларк производила впечатление воспитанной, благопристойной, образованной молодой дамы, хотя мать ее и оставляла желать лучшего. Впрочем, нынче особенно выбирать не приходится, вздыхала мадам Бюссон; за последний век мир так ужасно переменился к худшему; люди все перемешались – сегодняшний герцог вчера запросто мог быть сыном мясника; во дни ее молодости все было совсем иначе. Спору нет, за голову свою теперь опасаться не приходится, а тогда – приходилось, зато теперь она вынуждена экономить каждое су. А это так утомительно.
Луиза прислала из Лиссабона письмо: молитвы ее услышаны, два самых дорогих ей человека, Эллен и ее брат, наконец-то соединятся узами святой, благословенной Богом любви. Она и сама от этого счастлива. Она постоянно молится за обоих. Даже заказала мессу в их честь. В соборе день и ночь горят зажженные за них свечи. Юная Эжени, благополучно разрешившаяся первым ребенком и уже ожидавшая второго, тоже молится за то, чтобы и на них снизошло то же благословение. Да, добрые пожелания на счастливую пару так и сыпались; порой их это даже смущало.
Они обвенчались в британском посольстве почти ровно через год после злосчастной свадьбы Луизы в Швейцарской реформатской церкви и почти сразу же отбыли в свадебное путешествие в Бретань. Опираясь на руку заботливого Джорджа, миссис Кларк отправилась в Англию – к несказанной тревоге умученного поверенного Фладгейта, который с ужасом ожидал ее возвращения после долгих лет отсутствия.
– Нужно помнить, любовь моя, – толковал Луи жене, – что если отношения с другими часто бывают вынужденными, то друзей мы вольны выбирать по доброй воле. Супруги Палмелла готовы на все ради Луизы, а Луиза – ради меня. Чувствуешь, какая здесь связь? В нынешнем мире, где царит неопределенность, складывать все яйца в одну корзину – большая ошибка. Я – неисправимый оптимист: потерплю неудачу в чем-то одном – преуспею в другом. Так выпьем же за славу и удачу, а главное – за нас!
Он улыбался ей через стол, такой красивый и жизнерадостный, в новом синем двубортном сюртуке с бархатным воротником; бакенбарды аккуратно уложены на скулах, золотистые кудри обрамляют лоб. Эллен, чьи заостренные черты успели смягчиться, а постоянные морщинки – сбежать со лба, улыбалась ему в ответ, поднимая бокал, и они пили за неведомое будущее, которое, возможно, – кто знает? – было предначертано им задолго до рождения, так что теперь уже не изменишь никакими надеждами, страхами и ожиданиями.
Часть третья
7
D середине марта 1834 года Луиза Бюссон получила из Парижа сразу два письма. Одно было написано почерком ее брата, и его она поначалу отложила в сторону; другое переслали из квартиры на улице Люн, где раньше жила ее мать, и марка на нем была иностранная. Его она рассмотрела внимательнее, повертела в руках, а потом, с неожиданно нахлынувшим дурным предчувствием, сообразила, что марка на конверте – индийская. Почерк ей был незнаком, однако она сразу поняла: наконец-то пришли вести про Годфри.
Луиза была в комнате одна. Эжени поехала с детьми покататься, герцог и вовсе был в отъезде. Что бы ни содержалось в этом письме, пережить это придется в одиночестве. Она чуть поколебалась, бросила взгляд на статуэтку Приснодевы на своем комнатном алтаре, пробормотала молитву; после этого сломала печать и вскрыла письмо. Если Годфри решил к ней вернуться и в письме – оповещение о его приезде, она к этому готова.
Письмо оказалось кратким, подпись – незнакомой.
И всё. Ни единого слова в объяснение. Никаких упоминаний о болезни. Никакого рассказа, пусть и самого краткого, о том, как он жил в Индии, чем занимался, как зарабатывал на хлеб. Он там умер – и только. Более ничего. Она никогда не узнает, выпало ли ему страдать и сносить тяготы, раскаялся ли он за былые грехи и обратился ли к Богу. Ей теперь оставалось одно – служить мессы за упокой его души и молиться о том, что они еще встретятся в чистилище. Теперь ей до конца жизни носить вдовий траур. Она тихо заплакала, размышляя о страшной необратимости его кончины. До того в самой глубине ее сердца неизменно теплилась надежда, что он вернется, – разумеется, не такой, как прежде, возможно переменившийся к худшему, возможно – пьяница или калека, однако он в любом случае останется ее мужем, и они будут жить вместе.
Она любила воображать себе собственное великодушие – как она склоняется над его простертым телом, гладит, даруя покой измученному челу. Он во всем будет зависеть от нее… А теперь ей даже не утешиться посещениями его могилы; ей отказано в этих еженедельных паломничествах. Единственная кроха утешения виделась ей в словах незнакомца: «Последняя его просьба заключалась в том, чтобы я уведомил Вас о случившемся». Выходит, он ее не забыл. Он тянулся к ней до самого конца. Она попыталась припомнить, чем занималась в момент его смерти. Прошлый сентябрь. Точной даты ей не сообщили. Пятнадцатого в Лиссабоне был праздник, по улицам прошел большой парад из разукрашенных экипажей. Все размахивали флажками и кидали цветы под колеса. Она и сама ехала в экипаже в обществе джентльмена-португальца, разумеется чрезвычайно благовоспитанного, но сколь же это было ужасно и бессердечно с ее стороны, если именно в тот день и оборвалась жизнь Годфри. Сама эта мысль была ей невыносима. Она механически взяла и вскрыла второе письмо; знакомый почерк брата не вызвал в душе никакого отклика. Все мысли ее пребывали с несчастным покойным супругом.
Милая Эллен, милый Луи-Матюрен! Как она счастлива, что союз их благословен свыше и увенчался рождением ребенка; как это эгоистично с ее стороны – так отдаться собственному горю, что, прочитав половину письма, она так и не вникла в его содержание.
Джордж Луи Палмелла Бюссон-Дюморье – как это благородно звучит! Такое изумительное имя – само по себе неплохое начало жизни. Герцог наверняка будет тронут знаком внимания к его семье. Он и так проявляет великодушный интерес ко всему, что связано с ее родственниками – Бюссонами. Луиза утерла слезы, которые проливала по мужу, зажгла свечи на алтаре и встала на колени – помолиться за новорожденного племянника.
Младенец тем временем спал в колыбели в блаженном неведении относительно треволнений, вызванных его появлением на свет, и его по-прежнему окружала та славная дожизненная тьма, в которую все мы стремимся вернуться в моменты крайнего одиночества. Бюссоны занимали квартиру на первом этаже дома номер 80 на Елисейских Полях, неподалеку от бывшего жилища миссис Кларк; денег, которые Эллен получала от матери, и случайных заработков Луи-Матюрена хватало на то, чтобы жить если не в роскоши, то хотя бы в относительном удобстве.
Эллен вела хозяйство умело и экономно. Последнее оказалось особенно кстати, поскольку первые же несколько месяцев совместной жизни показали, что доверять Луи-Матюрену деньги на хранение – все равно что давать ребенку оружие. Судя по всему, представление о деньгах, которым многие наделены сполна, а другие – в некоторой степени, у него отсутствовало полностью.
Утром он уходил, как он выражался, «на работу» в свою лабораторию, довольный и веселый, распевая во весь голос, с пятьюдесятью примерно франками в кармане. В полдень он возвращался обедать, все в том же солнечном настроении, а вот пятидесяти франков уже не было.
– Дай мне немного из хозяйственных денег, любовь моя, – просил он жену, нежно ее целуя. – Я верну их тебе сразу же, как получу обратно долг от Дюпона, он такой забывчивый…
– Не следует давать в долг друзьям, – корила его Элен. – Это в принципе неправильно.
– Знаю, сердечко мое, но я просто не в силах отказать. Слишком уж я добросердечен; мне тяжело огорчать человека. А кроме того, когда мое изобретение наконец признают, нам не придется переживать из-за каждого долга. Нам хватит на то, чтобы обеспечить весь мир.
– Я не уверена, что горю желанием обеспечивать весь мир, – возражала Эллен.
– Вся беда в том, – со вздохом произносил ее супруг, – что я родился в состоятельной семье. Если бы Францию не сотрясла революция, а отец получил бы сполна за свою верность королю, мы бы жили в собственном замке, окруженном нашими землями, и слуг бы у нас было столько, сколько заблагорассудится. Ты бы целыми днями ничего не делала, только играла на арфе. Эх! Вот было бы замечательно. Крестьяне кланялись бы, когда мы проезжали бы мимо в карете, а я швырял бы им золотые. Как, Шарлотта, жалеешь ты, что я – не богатый барин?
Он откидывался на спинку стула, обращаясь к их единственной служанке, которая как раз подавала на стол. Она хихикала, опустив голову.
– Ах, месье, – бормотала она, перебирая пальцами фартук.
– А тебя я бы назначил домоправительницей, Шарлотта, – великодушно объявлял Луи. – И дал бы тебе право обезглавливать младших слуг за провинности.
Луи-Матюрен разделывал мясо на тарелке, как охотник разделывает дичь, и служаночка опять принималась хихикать. Луи-Матюрен обожал, когда его слушали. Эллен хмурилась, явно недовольная. Она не поощряла болтовни со слугами. Ничего нет хорошего в подобной фамильярности. Рано или поздно придется об этом пожалеть.
– Как твоя работа? – спрашивала она у Луи, чтобы сменить тему.
– Да никак, – отвечал он бодро. – С другой стороны, мне не привыкать. Вот будь сегодня иначе – тогда бы я удивился. Ну ничего, надеюсь, что через месяц-другой я дам тебе совсем иной ответ. Сегодня утром я познакомился с одним человеком – строго говоря, мы перекусили в кафе, – и у него, насколько я понял, есть дядя, а у того – чрезвычайно влиятельный друг, который наверняка проявит практический интерес к моему изобретению. Завтра я опять собираюсь встретиться с этим человеком, и мы обсудим все подробнее.
– Ты столько времени проводишь по утрам в этих кафе, – говорила Эллен. – Неудивительно, что тебе некогда работать.
– А вот тут ты как раз заблуждаешься, – увещевал он ее. – Именно в кафе, а не в кабинете и происходит вся основная работа. Это общеизвестно. Собственно говоря, я так доволен итогами нынешнего утра, что вторую половину не грех провести в праздности. Давай съездим в Сен-Клу.
– Но это же дорого, Луи-Матюрен, придется нанять экипаж.
– Пфф! Любовь моя, какие мелочи! Бюссоны не думают о таких низменных материях, как деньги. Старый папаша Жан, который стоит на углу, нас отвезет, а я расплачусь с ним в конце недели.
Она качала головой, не одобряя такой расточительности, но в душе прощала его, потому что он одаривал ее такой нежной улыбкой, а потом вел ее к фиакру так, будто она королева, а фиакр – раззолоченная карета. Впрочем, она втайне тревожилась из-за полнейшей безответственности мужа, ребяческой привычки перекладывать на завтра сегодняшние проблемы.
Когда родился их сын, она понадеялась, что отцовство немного остепенит Луи-Матюрена, заставит серьезнее отнестись к насущной необходимости зарабатывать деньги; но хотя новоиспеченный отец искренне восхищался сыном, ласкал его, целовал и даже несколько раз пел ему колыбельные, на его беспечность и недальновидность прибавление семейства никак не повлияло. Эллен даже самой себе не признавалась в том, что разочарована в муже. Для этого она была слишком горда и слишком сдержанна. Однако в душе ее постоянно тлело легкое недовольство, понемногу разрастаясь из-за отсутствия выхода. Луи напоминал стрекозу из известной басни, которая пела и радовалась все лето, не сделав никаких запасов на зиму. Впрочем, если бы она вдруг начала журить Луи за его поведение, он бы удивился и обиделся несказанно. Сам он считал, что тяжко трудится: возится со своими дурнопахнущими химикатами в крошечной, смехотворной лаборатории. Иногда она ездила туда с ним, наблюдала, видела его сосредоточенность, видела, с каким удовлетворением его бледно-голубые глаза глядят не отрываясь на все эти пробирки и инструменты, как он напевает при этом песенку; для нее в этой полной самоотдаче было что-то жалкое и ребяческое. Ее это ранило, и она невольно отворачивалась.
«Если бы он занялся каким-то надежным делом, дающим регулярный заработок, – думала она, – а химию оставил бы в качестве хобби». И она начинала строить планы для ребенка, которого ждала, убежденная, что в сыне – а в том, что родится мальчик, она не сомневалась – она обретет все то, чего ей не хватает в муже.
В ней с самого начала проснулись ухватки тигрицы – яростная любовь матери, которая претерпела определенное разочарование в роли жены, смешанная с достаточно примитивной и эгоистичной гордостью всякой женщины, родившей ребенка.
Эллен не в первой молодости вышла замуж; когда родился ее сын, ей было уже тридцать шесть лет, а следовательно, событие это приобрело для нее еще большее значение, чем приобрело бы в ранней молодости, когда вынашивать намного легче. Она не ждала, что найдет себе мужа, не рассчитывала стать матерью, и сам акт деторождения приобрел для нее колоссальное значение – свидетельство ее созидательной силы, ее неоспоримый шедевр.
Да и мальчик оказался на удивление красив. Ни сгорбленных плеч, ни лица щелкунчика, только вздернутый носик и густые кудряшки, от каких она бы и сама не отказалась. Надо ли говорить: раньше ни у кого и никогда не было столь изумительного ребенка. Он не только был в десять раз красивее всех остальных младенцев – как она сочувствовала мадам Пэне, соседке, у нее такой невзрачный, невыразительный малыш, да еще и совсем безволосый! – но еще и многократно превосходил их в развитии. У него раньше начали резаться зубки; сидел он прямее; улыбаться начал с рождения, хотя врач и утверждал, что это просто газы, – как бесчувственно с его стороны, думала Эллен, можно подумать, она не в состоянии определить, что ее собственный сын именно
Саму ее в детстве то и дело оставляли на попечение слуг; в итоге воспитывать себя она была вынуждена самостоятельно. С ее сыном этого не повторится. Она уже начала продумывать его образование: какие книги он будет читать, какие языки изучать, так чтобы с младых ногтей быть образцом культурности, учености и воспитанности, блестящим свидетельством того, что мать способна сделать для своего ребенка.
Мальчик, судя по всему, унаследовал солнечный отцовский темперамент, и это, право же, было кстати – угрюмого упрямца воспитывать труднее, при этом ей оставалось только уповать на то, что он не унаследует отцовских слабостей: например, неумения обращаться с деньгами, беспечности, привычки влезать в долги. Беззаботный мечтатель – в теории это звучит красиво, однако Эллен отчетливо видела, что успеха с таким характером не добьешься. Мальчику очень пригодится свойственная ей целеустремленность.
Тем временем ее мать, переселившаяся обратно в Англию, постоянно слала ей письма, приглашая их с Луи погостить: непременно привозите малыша, и почему бы не окрестить его прямо здесь, ведь крестным же, разумеется, будет Джордж Кларк? Бюссоны целый год обдумывали это предложение, и вот наконец в апреле 1835 года, когда ребенку исполнился год и один месяц, они пересекли Ла-Манш и отправились в Ротерфилд в Суссексе, где обосновалась миссис Кларк. Здесь Джордж Луи Палмелла получил все свои христианские имена, став полноправным чадом Господа. Его дядя Джордж только что получил повышение, и все единодушно решили, что «капитан Кларк» звучит очень внушительно, хотя мать его и утверждала, что в былые дни, когда она еще пользовалась влиянием, он бы давно уже был полковником. В недалеком будущем ему опять предстояло отправиться за границу, а посему вопрос: «И что тогда станется с матушкой?» – назревал вновь, брат и сестра возвращались к нему то и дело.
– Почему бы вам не поселиться здесь? – говорил молодой офицер. – Сельский воздух полезен для ребенка, а кроме того, у тебя будет няня-англичанка. Скажу тебе напрямик: мне не по душе, чтобы племянник мой вырос французом.
– Но как мы можем поселиться в Англии, если у Луи-Матюрена работа в Париже? – нетерпеливо обрывала его Эллен.
– Милая сестрица, не хочу задевать твои чувства – и, кстати, к Луи я отношусь с глубочайшим уважением, – но в чем именно состоит эта его работа?
Поделиться книгой: