От былины до считалки

Анализируя волшебные сказки, ученые находят в них отражение разных сторон жизни первобытного человека, его верований и обрядов и, в частности, обряда посвящения мальчиков в охотники, в воины. Обряд этот был очень важным событием для каждого члена племени, имел всеобщее распространение, поэтому воспоминание о нем сохранилось в наиболее отчетливом виде.

Становясь полноправными членами рода, племени, мальчики должны были доказать, что они усвоили опыт, мудрость старших, что они способны перенести любые тяготы. Тайными тропами, иногда даже с завязанными глазами их отправляли в лес, в особую мужскую хижину, в которую не имели права войти посторонние, и там подвергали многим испытаниям, порой мучительным.

Заканчивая школу, ученик тоже подвергается испытаниям: его знания проверяются на экзаменах. И он получает аттестат зрелости — свидетельство о том, что он обладает определенными знаниями, которые будут нужны ему в его взрослой жизни. А разница в чем? Первобытному человеку, чтобы выжить, чтобы добыть зверя, необходима была физическая выносливость, сила, выдержка. Умение сохранить спокойное выражение лица, не засмеяться, не вскрикнуть тоже считались важными достоинствами охотника и воина. Во всех книгах об индейцах всегда подчеркивается, как они спокойны, сдержанны. Ну а человеку XX века одних физических достоинств уже недостаточно. Ему нужно знать математику, физику, химию, биологию, чтобы строить новые машины, чтобы управлять ими. Мы ведь всю тяжелую работу переложили на них.

В старинных записях сказок несведущего человека может поразить какая- то на первый взгляд необъяснимая жестокость. Например, герою отрубают пальцы. Или один человек просит другого рассказать какую-нибудь историю.

Хорошо, говорит второй, я расскажу, но если перебьешь меня, — ремень из спины вырежу. Эта древняя деталь напоминает об обряде посвящения (или, по-ученому, инициации). Обряд посвящения у индейцев существовал еще в прошлом веке. И мальчики с гордостью переносили все испытания.

Да что говорить о прошлом веке! Совсем недавно, уже в наши дни, польский журналист О. Будревич посетил джунгли реки Амазонки, где обитает первобытное индейское племя пиароа. И вот что он рассказывает: «Мой интерес к маленькому шалашу, стоящему в стороне от большого, общинного, встречен глухим молчанием. Но я и так знаю, что это святилище, из которого один месяц в году выходят разрисованные пиароа, исполняющие обрядовый «танец ягуаров», и где затем совершается инициация — жестокий обряд посвящения юношей в мужчины. Он заключается в том, что на них напускают сотни свирепых муравьев и они должны безропотно снести их укусы».

Молодой герой сказки — а он всегда молодой, часто мальчик, подросток — получает какое-то трудное задание. Повествование о том, как он преодолевает все препятствия, доказывает свое мужество, находчивость, проявляет лучшие душевные качества, воспроизводит (в измененном, конечно, виде) схему древнего обряда инициации.

Ну а мужской дом, где проходили испытания, — разве не напоминает он эпизодов из многих сказок: дом в лесу, и живут там часто какие-то чудовища, неведомые существа, или животные (медведь, например), или на худой конец разбойники, — но почти всегда одни мужчины, братья, женщины в таком доме бывают редко.

А что это за избушка на курьих ножках, которую никогда не минет герой? (Кстати, некоторые ученые считают, что в этом образе сохраняется переосмысленное воспоминание о древнейших жилищах, о свайных постройках; остатки свайных поселений недавно нашли даже в Псковской области.) Тоже не простая это избушка — она стоит на границе мира обычного и необычного, волшебного мира (когда-то царства мертвых). Здесь происходит его испытание, и он становится непобедимым. И вот что интересно: сам герой остается прежним, но он приобретает чудесного помощника — клубочек, например, который указывает дорогу.

По представлениям древних, силу, мужество и мудрость юноша мог получить только от предков. Потому он и стремится проникнуть в их царство. Стоит избушка к тебе задом — она смотрит в волшебное царство, повернулась передом — находится в твоем, обычном мире. Лишь через двери этой избушки и можно попасть в другой мир.

И еще одно наблюдение. Былина возникла в земледельческий период жизни народа. Илья Муромец — крестьянский сын. В былине о Микуле Се- ляниновиче опоэтизирована работа крестьянина, воспет исторический подвиг славянских племен — овладение пашенным земледелием во второй половине I тысячелетия нашей эры.

Внимательно вглядываясь в содержание волшебной сказки, снимая позднейшие напластования, ученые пришли к выводу, что в сказке отражен более ранний исторический этап, когда люди еще не знали земледелия, а пользовались готовыми дарами природы — занимались охотой, ловили рыбу, собирали съедобные корни, искали мед диких пчел. (Этот промысел назывался бортничеством — от слова «борть» — «дупло», «дерево с ульем», «колода с пчелами»; да и слову «брать» оно родственник, как и слово «бор». «Беру», «собираю», «медосбор» — просто чередование гласных, а корень один и тот же.) Еще

в начале XVIII века была в ходу поговорка: «Кто с дерева убился — бортник, а утонул — рыболов». Конечно, возникла эта поговорка гораздо раньше.

Значительная часть сказочного действия происходит в лесу. И лес этот всегда дикий, дремучий. Умение ориентироваться в нем (клубочек!) тут просто необходимо.

В 1525 году русский царь Василий Иванович отправил посольство в Рим, к папе Клименту VII. В числе послов был Дмитрий Герасимов, человек очень образованный, знавший несколько языков, отличный рассказчик.

Итальянский историк Павел Иовий Новокомский написал книгу об этом посольстве, о России, во многом основанную на рассказах Герасимова. В этой книге находим сказку «О поселянине и медведице» — это первая запись русской сказки, сделанная почти 450 лет назад.

Посол московский Димитрий, отличающийся веселым и остроумным характером, рассказывал при громком смехе всех присутствующих, что в недавнее время один поселянин, живший по соседству с ним, прыгнул сверху для отыскания меда в очень большое дуплистое дерево, и глубокая медовая пучина засосала его по грудь; два дня он питался одним только медом, так как голос мольбы о помощи не мог в этих уединенных лесах достигнуть ушей путников. Напоследок же, когда он отчаялся в спасении, он по удивительной случайности был извлечен и выбрался оттуда благодеянием огромной медведицы, так как зверь случайно, подобно человеку, спустился туда поесть меда. Именно поселянин схватился руками сзади за крестец медведицы, та перепугалась от этой неожиданности, а он заставил ее выпрыгнуть как тем, что потянул ее, так и тем, что громко закричал.

Не следует удивляться, что здесь повествуется как бы о действительном событии — это часто бывает в сказках. И форма не совсем сказочная — так ведь Герасимов рассказывал эту историю на латинском языке, Павел Новокомский записал ее своими словами, по памяти, а потом уже ученые снова перевели ее с латинского на русский.

Самый устойчивый элемент произведения — сюжет. В сюжете-то как раз и угадывается старая основа: связь с древнейшим занятием славян — бортничеством.

Сказки этого типа сохранились и до наших дней. Но теперь герой обычно просто попадает в яму, в дупло и выбирается оттуда, схватившись за хвост волка или медведя. Причина, по которой герой попадает в дупло — поиски меда, — уже забыта…

В 1947 году в новгородской деревне Заозерье мы с моим товарищем, в то время тоже еще начинающим фольклористом, услышали одну веселую сказку «Вот однажды…» А сейчас, перечитывая сказку Герасимова, я вспомнил и ту, что рассказал нам заозерский старик Михаил Карпов.

«Вот однажды шел я с Петрограду пешком со своим пестрым мешком. Одежина была плохая. Ночевать проситься совестно…»

После разных приключений герой оказался в лесу («Лес большой»). Там его разбойники засадили в бочку из-под рыбы.

«…Приходят волки, кругом бочки стали ходить, как тут рыбный дух идет. А в бочке гвоздь был большой. Вынул я его. Тогда один волк положил лапу на бочку, схватил я его за лапу; вот он тут пошел, а бочка то об дерево, то об пень. А я держу его. Потом бочка рассыпалась. Тогда я пустил.

А куда идти — не знаю. Шел, шел, думаю: «Залезу на дерево, посмотрю — может, увижу край». Вот лез, лез, лез. Осина толстая. А влез я высоко, а осина была с дуплом. Я ошибился, и прямо в это дупло, и по самый этот корень въехал. «Ну, теперь, — думаю, — пропало. Не вылезти».

Слышу, приезжают мужики резать дерево на ульи для пчел. А для пчел надо пустые стволы. Стали они обухом бить по деревьям. В аккурат по этому стукнули.

— А вот, — говорят, — пустое дерево, надо срезать.

Резали, резали, стали до ног подрезать. Я понемногу на локти поднимусь, а заморюсь — стану на пилу.

Тогда они говорят:

— Зажало ветерком. Надо клин вбить.

Покуда они клин вбивают — я отдохну, да на локтях опять подтянуся.

Срезали они осину, повалилась осина; она валится, остался я на пню…

Тогда эти люди испугались, да бежать».

И Михаил Карпов, и Дмитрий Герасимов рассказывают сказку одинаково: как быдь; хочешь верь, хочешь нет. И тот же древний сюжет, только сильно изменившийся за эти 450 лет, как бы распавшийся на два отдельных эпизода: первый— человек спасается с помощью животного и второй — человек попадает в дупло…

В волшебных сказках, где действуют разные чудовища вроде девятиголового змея, где герой добывает для царя жар-птицу, или коня золотогривого, или свинку — золотую щетинку, только Баба-Яга говорит:

«Фу-фу, русским духом пахнет!»

А так-то в общем Руси, России, русской Земли нет. Чаще упоминаются какие-то условные страны, даже не имеющие названия: «В некотором царстве, в некотором государстве…», «В тридевятом царстве, в тридесятом государстве…» (счет-то какой удивительный!).

Герой в этих сказках легко переходит из одного царства в другое, становится царем не там, где он родился, не на родине.

Но все-таки возникает ощущение, что народ в сказке один, язык один. Только это не Россия XIX или даже XVIII века, а куда более древняя Русь периода феодальной раздробленности, когда что ни город, то свое и княжество. Князья часто переезжали из одного города в другой, из одного княжества в другое.

Есть в волшебных сказках и нерусские государства. Они всегда находятся за морем и называются заморскими. «Заморское» в сказке — синоним иностранного: заморская царевна, заморские вина.

Итак, в сказках этого типа нет представления о родине, о России, нет чувства родины, нет идеи патриотизма. Нет по одной простой причине: сказка возникла так давно, что еще и государства-то не было!

А теперь возьмем былину. Почти в каждой из них не просто упоминается Киев, Русь, русская земля. Герои-богатыри (исключая Святогора — и мы уже знаем почему) сделали целью всей своей жизни служение этой земле, Руси. Былины пронизаны благородными идеями патриотизма. Былины родились позднее волшебных сказок.

Что это за диво дивное, чудо чудное — наука?! Как это ей удается так далеко и глубоко видеть… По обломку кости, по одному зубу палеонтолог

восстанавливает облик животного, умершего миллионы лет назад. По остаткам фундамента археолог не только способен представить, как выглядело здание (между камней остатки пепла, — значит, был второй этаж — деревянный), он может рассказать, какой народ его строил, как жили в нем люди, какое у них было хозяйство и какой социальный строй. По годовым кольцам современных, старых и ископаемых деревьев метеорологи установили, как менялась погода, какой климат был на Земле в последние 10000 лет. Они построили схему изменения толщины годовых колец по разным географическим поясам и теперь, приложив к этой схеме рисунок годовых колец любого куска дерева, любого бревна из древней постройки, могут точно определить, когда оно росло (например, «новгородская шкала» ведет отсчет с 953 года). Языковед по одной надписи может понять основы грамматической системы исчезнувшего языка. А вот фольклористы, историки, этнографы с помощью обыкновенной, привычной с детства сказки заглянули в такие дали дальние, что дух захватывает…

Давно забыты не только древняя первооснова сказки— жизнь и представления первобытного человека, но и позднейшие наслоения эпохи феодализма и капитализма. Князья, цари — все стало далеким прошлым.

Все другое! Другая жизнь идет на нашей советской земле. А сказка живет.

Передача для детей! Ребята сидят у телевизора и смотрят, как^лпагает печка, как по щучьему веленью, по Емелину хотенью за одну ночь возводятся удивительные дворцы. Пусть Щуке 10 000 лет и она родственница Ворона Вороновича, Сокола и других птиц и зверей, которым когда-то поклонялись люди, — ее прекрасно понимают дети XX века. Отпустил ее Емеля на свободу, не обидел — она в благодарность дала ему могущество. Самый обиженный в семье побеждает злых и жадных. Справедливость и правда восторжествовали.

В новогодние праздники мы повсюду видим Деда-Мороза. Да, это тот самый Морозко, Мороз Красный нос, страшный владыка холода. А в сказке — мы тоже хорошо ее знаем — Морозко с сочувствием отнесся к сироте, которую мачеха выгнала на погибель. Заботливая и трудолюбивая девочка понравилась ему. Он не только сохранил ей жизнь, но и щедро наградил. Злые, ленивые, жадные мачеха и дочь ее наказаны. И здесь побеждает самый слабый, самый обиженный.

Древняя сказка и сегодня учит добру, справедливости, верности, отзывчивости.

И былина, когда мы ее читаем, хоть и давно она сложена, волнует нас своим содержанием, мы восхищаемся подвигами героев, живших до нас; их переживания, как бы далеко ни ушли мы от тех времен, понятны нам, заставляют биться сильней и наши сердца. И дореволюционная частушка, если она веселая, веселит нас, а если грустная — делает нас грустными.

Народное художественное слово, как и старое искусство письменного слова — литература, навсегда останется с нами.

Но это еще была не сказка,

а присказка.

Сказка будет завтра после обеда,

поевши мягкого хлеба.

А еще поедим пирога —

да потянем бычка за рога…

СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

Какой же из жанров старого фольклора лучше всего известен людям середины XX века? Пожалуй, сказка.

Сколько разных фильмов-сказок можно увидеть в кино, по телевидению — и простых, и цветных, и мультипликационных. В театре — балет-сказку, пьеса-сказка, опера-сказка. Сказки чуть ли не каждый день передают по радио. А теперь у нас в Ленинграде, как и в некоторых других городах, ребята могут послушать сказку даже по телефону. Стоит только нужный номер набрать.

Вспомним свою книжную полку. Самые растрепанные, самые заслуженные, самые любимые первые наши книги — сказки. Мы их чуть ли не с рождения наизусть знаем. Читать не умели, а уже водили пальцем по строчкам, по картинкам и всем желающим и нежелающим рассказывали:

— Жили-были дед да баба, и была у них курочка-ряба…

Между прочим, замечательная сказка! Так ловко сложена, что сразу запомнишь. Коротенькая. А как много в ней действия, действующих лиц — дед, баба, курочка-ряба, мышка. Целый спектакль в трех строчках. Такой же спектакль — живой, интересный, полный движения — и сказочка про репку.

Ну, а потом мы познакомились с братцем Иванушкой и с его сестрицей Аленушкой, с Василисой Прекрасной и с совсем не прекрасной Бабой-Ягой, с Емелей и Иваном-дураком, который, оказывается, не такой уж дурак. Познакомились мы и с героями немецких, французских, английских, американских сказок — с храбрым портняжкой, с бременскими музыкантами, с Красной Шапочкой, с Золушкой, с Джеком, который лазал на небо по бобовому стеблю, с Братцем Кроликом и с зайчихой Молли.

Сказка проходит через все наше детство, через всю нашу жизнь. Мы даже и не представляем, как много знаем сказок. Наверно, это не случайно.

Но какие сказки мы знаем? В основном уже записанные собирателями, обработанные писателями. А живые-то, настоящие народные сказки, есть они?

Когда я спросил в сельсовете, кто из жителей деревни хорошо знает старые песни и сказки, то председатель сразу посоветовал:

— К бабушке Марии Николаевне Тихоновой идите. Лучше ее песенницы не найдете.

Ну что ж, к бабушке так к бабушке. Поднялся на горку, как мне сказали, нашел дом, перед которым росла большая елка, и постучал.

Открылась дверь, и на пороге появился маленький мальчик — немножко рыженький, с оттопыренными ушами, с веселыми веснушками на носу и с веселыми голубыми глазами. Весь мальчишка был какой-то очень веселый и

смешной.

— Дяденька, — спрашивает, — вы к нам за песнями и сказками пришли, да? А я тоже сказку знаю!

«Ну, — думаю, — что ты там знаешь. Я лучше с бабушкой твоей посижу, побеседую».

А он все вертится около стула и мешает:

— Давайте я расскажу, давайте я.

— Ну ладно, — рассердился я, — давай свою сказку сюда!

А он и пошел, и пошел. И так складно, легко. Послушал я его и говорю:

— Теперь еще раз расскажи, а я запишу. Интересная у тебя сказка. Только не торопись.

И начал я записывать сказку.

Пошла коза в орехи

Нащипала три мехи

Одной шелухи.

Пошел козел за нею и говорит:

— Коза, коза, иди домой!

Она отвечает:

— Нет, не пойду.

Козел говорит:

— Ну погоди-ка, коза! Я на тебя волков нашлю. Волки, волки, идите козу есть!

— Нет, не пойдем.

— Ну погодите, волки, я на вас нашлю чертей. Черти, черти, идите бить волков!

— Нет, не пойдем.

— Ну погодите, черти. Я на вас нашлю веревок. Веревки, веревки, идите бить чертей!

— Нет, не пойдем.

— Ну погодите, веревки, я на вас нашлю огонь. Огонь, огонь, иди палить веревки!

— Нет, не пойду.

— Ну погоди, огонь, я на тебя нашлю воду. Вода, вода, иди заливать огонь!