Сказка Заката

Он было собрался снова пойти, подняться к мансардам в старом тихом доме, откуда бегом бежал ночью: попытать счастья — а куда еще денешься? — но все что–то медлил, будто дожидался чего.

Незадолго до обеда зазвонил телефон. Николаша не стал поднимать трубку — что толку. Телефон после долгих безуспешных попыток обратить на себя его внимание умолк; но буквально через несколько минут зазвонил снова. Николаша не выдержал этого трезвона и трубку все же взял; молча прислушался. В трубке тоже молчали и дышали. Николаша повесил ее обратно. Больше телефон не звонил.

Николаша послонялся по квартире, пооткрывал даже стенные шкафы, потом позакрывал. Глянул в окно: та же перламутровая от растворенного в ней тусклого солнечного света дымка, те же приглушенные краски, чуть размытые очертания. Постоял немного, подошел к дивану — лег; полежал. Вскочил, стал торопливо одеваться, но, пока одевался, вспомнил, что забыл даже позавтракать. Есть не хотелось, но он дисциплинированно принялся варить себе овсяную кашу из пачки, под названием «Здоровье», вкусную и полезную для всей семьи; сварив, принялся машинально есть — будто жвачку жевал. В каше неожиданно попался крошечный камушек — хрясь! — Николаша чуть не сломал зуб. Выругался, выплюнул камушек вместе с кашей прямо в мусорное ведро (чего раньше, вероятно, никогда бы не сделал).

Кашу производил пищекомбинат, для которого Николашина контора поставляла часть оборудования; там же эта смесь овсяных хлопьев и сухого молока расфасовывалась и упаковывалась в привлекательные коробки с надписью: «Здоровье», — и дальше чуть мельче, — «вкусно и полезно для всей семьи». Хотя Николаша и не был конкретно в курсе, расчеты этого оборудования для просеивания сухих хлопьев делал именно он, Николаша, и именно он, заглядевшись на круглую попку секретарши Наташечки, сделал маленькую ошибку, из–за которой изредка пропускались крошечные камушки.

На тот же комбинат собирался пойти работать после учебы в институте пищевой промышленности и утилизации отходов сын знакомого Николашиного бармена; ему было близко и платили там хорошо; кроме того, вот это самое название «Здоровье» придумала его мать, жена бармена, специалист по рекламе пищевой продукции; звали ее Наташа. Сын ее и бармена учился на специалиста по упаковочным и расфасовочным линиям и подрабатывал летом на том же комбинате — благо близко от дома — на линии по тепловой обработке поступающей на комбинат крупы: это чтобы все мелкие жучки и червячки, заводящиеся в любой крупе, если ее долго хранить — передохли. Для отсеивания их крошечных трупиков и было предназначено оборудование, когда–то рассчитанное невнимательным Николашей. Такие дела.

Сжевав безвкусную кашу, он только было принялся убирать со стола, как позвонили в дверь. Николаша отчего–то вздрогнул, и уронил ложку; та жалобно звякнула, не упустив случая сделать посильный вклад в мало–помалу крепнущую атмосферу нервозности. Открывать Николаша медлил; позвонили снова. Он подошел к двери, глянул в глазок: два прилично одетых гражданина — лица открытые, спокойные, немного скучные. Вызывающие доверие, только странно похожие: — братья, что ли? Нет, разные, это показалось, что похожие: один вон — рыжий… Третий звонок разразился Николаше прямо в лицо — он даже отшатнулся; при этом оба «брата» стояли, вроде, спокойно, к звонку не тянулись: — тьфу, черт, не заметил что ли?.. Или там еще кто–то…

Дольше тянуть было нельзя: открывать, так открывать. Или… не открывать? Николаша открыл.

— Вы Николай, — и рыжий (да не рыжий: просто соломенный блондин) назвал Николашины отчество и фамилию, скорее утвердительным, чем вопросительным тоном.

Николаша согласился и, с трудом сглотнув, кивнул. В ушах у него все звенели произнесенные человеческим голосом — его имя, отчество и фамилия; отчество, фамилия, имя, — он слышит их, понимает, — фамилия–имя–отчество! — понимает! Человеку свойственно любить свое имя, ему нравится, когда его произносят (за исключением контекста: «Выйти из строя!»), но никогда еще его немудреное имя не звучало для Николаши такой музыкой.

«Братцы!» — хотелось закричать ему, даже обнять их, вовсе незнакомых, но он, конечно, ничего не закричал: — «Лучше и не показывать вида, будто ничего не происходило; к чему теперь?» — он был уже уверен, что приключившаяся с ним история завершилась — так же внезапно, как и началась. «Это у меня был такой — нервный срыв… срыв… переутомился, а… а теперь — он прошел: всё — прошел», — торопливо думал Николаша; мысль о том, что за последние двое суток он–то как раз и утомился — больше, чем за два года без отпуска — он старался отгонять.

— Что… чем… могу…?

— Мы к вам, — сказал рыжий, входя, не спрашивая разрешения.

— И вот по какому делу, — добавил его нерыжий «брат» рассеянно, тоже входя и спокойным, внимательным взглядом обшаривая тесную прихожую и ведущий в комнату коридор. — Это, что у вас — кухня? — спросил он между прочим, глянув налево.

— Д-да, — ответил чуть удивленный Николаша. Соображать яснее ему мешала непрерывно вертящаяся в голове торжествующая мысль: — «Я говорю — и они понимают! Я говорю - …»

— Вот! — вдруг обрадованно воскликнул рыжий. — Вот о ней–то и, заметьте, на ней мы и хотели бы с вами поговорить!

— Да. Разрешите? — так же рассеянно не столько спросил, сколько просто произнес второй и, не дожидаясь разрешения, даже еще не закрыв рот, двинулся на кухню; даже чуть толкнул Николашу плечом, но не извинился, будто не заметил.

— У меня там — каша… ложка — упала… — беспомощно засуетился Николаша, но рыжий, также направившись в сторону кухни и напирая, таким образом, на него, отвел это возражение:

— Ни в коем случае не беспокойтесь, это нас нисколько не смутит, — и, протискиваясь мимо него, покровительственно похлопал по плечу.

Нерыжий, стоя тем временем посреди кухни и с интересом ее оглядывая, ограничился простым: — «Да».

Кухня–то была — прямо сказать — небольшая, в длину, ширину и высоту почти что одного размера, и представляла собою, следственно, почти правильный куб. Поместиться в ней можно было только–только втроем. Они и поместились: рыжий — снова без приглашения — уселся на табурет у стола, Николаша немного растерянно опустился на другой; нерыжий великодушно остался стоять посредине; упавшая ложка так и валялась — близ его левого ботинка, под которым уже растекалась крошечная грязная лужица.

«Может, протек на кого», — стал лихорадочно вспоминать бедный парень, глядя на нее, но ничего такого вспомнить не мог.

Рыжий меж тем приступил к длинному объяснению цели их визита. Оказывается, фирма, производящая вкусную и полезную кашу «Здоровье», проводит рекламную акцию, и в ста коробках этой каши были размещены, как он выразился, талоны, которые нужно предъявить одному из рекламных агентов этой фирмы, работающих во временном помещении на одной из известных всему городу тихих деловых улочек, чтобы получить право на участие в розыгрыше…

Николаша как бы раздвоился: один Николаша внимательно слушал эту белиберду, силясь уловить в ней хоть какой–то намек — какое все это имеет к нему отношение; в то же самое время другому начало смутно казаться, что рыжий говорит как–то принужденно: совершенно правильно, но как будто иностранец. Никакого акцента, впрочем, даже малейшего, он не замечал. «Совсем я, оказывается, от людской речи отвык», — подумалось Николаше.

…розыгрыше призов, очень ценных, — «Да», — встрял нерыжий и даже палец поднял, — однако, после сбора всех талонов выяснилось, что части из них не хватает, поэтому они, — нерыжий молча показал пальцем сначала на «брата», а затем — несколько согнув — на себя, в область пупка, — являясь руководителями подразделения этих самых рекламных агентов, проводят расследование…

«Это — из–за вчерашнего! — вдруг обожгло Николашу, — Они никакие не рекламщики!.. я же вчера в чужую квартиру забрался!.. Может, обокрасть хотел!.. Вот они и расследуют, осторожно, чтобы не спугнуть — они ведь не знают ничего!»

…и устанавливают местонахождение пропавших талонов… — «Точно, сперли что–то у старика! Что же там можно было спереть, ведь там нет ничего?!» — внутренне охнул Николаша… — талонов, и один из этих талонов, как им, — нерыжий снова показал пальцем на «брата» и на себя, — доподлинно стало известно, один из этих талонов находится у Николаши, поэтому Николаша непременно должен пройти с ними, чтобы принять участие в розыгрыше, который в противном случае никак не может состояться. Все очень, очень Николашу просят, как можно скорее прибыть.

— Это на пять минут, — подал голос нерыжий.

Николаше показалось, что его коллега посмотрел на того с легким неодобрением. В душе молодого человека, обыкновеннейшего и нормальнейшего, еще недавно совсем бестревожной, стало постепенно делаться как–то не хорошо.

— А… а почему вы думаете, что — у меня? Я — не видел… — начал было он.

— Вы просто не заметили, дорогой вы наш! — воскликнул рыжий. — Да вот же он! — указал он в свою очередь, пальцем, на какую–то бумажку, которую его коллега с ловкостью вора–карманника и совершенно серьезным, даже торжественным выражением лица, выудил из все еще стоявшей на буфете, возле кухонной плиты, коробки.

— А… можно? — попросил Николаша.

— Разумеется, — ответил ловкий руководитель агентов и подал ему бумажку.

Николаша увидел какие–то разводы, линии волнистые, слово «РОЗЫГРЫШ» крупными буквами, с большим числом восклицательных знаков, какие–то торговые знаки и тому подобную дребедень. В целом бумажка была похожа на банкноту; солидное впечатление…

— Одевайтесь. Да, как я понял, вы и сами собирались…

— Я — эээ… не совсем…

— Ну так собирайтесь скорее. Счастливчик! — подмигнул ему рыжий.

— А если я не хочу — розыгрыш какой–то… — затянул Николаша.

— Да что вы! — стали протестовать оба сразу, причем ощущение, что говорят они не на родном языке — усилилось. — Даже не сомневайтесь! Все совершенно подлинное…

— Да я не сомневаюсь… Просто: не хочу, не нужны мне никакие призы… У меня вообще — горло болит, — стал Николаша отнекиваться.

— Ну, мы вас очень, очень просим, — глубоким проникновенным голосом продолжал убеждать рыжий. Его коллега подхватил:

— Без вас не могут начать; вы задерживаете людей…

Рыжий снова глянул на него с неудовольствием, на этот раз явным.

«Вранье! — заметалось в голове у Николаши. — Они тут морочат мне голову — зачем?! Что им на самом деле нужно? И вчерашнее здесь не причем…»

Некоторое время они продолжали препираться. Николаша, сам даже себе удивляясь, заартачился и ни в какую не хотел принять необыкновенно выгодное, как ему на разные лады втолковывали, с одной и совершенно не обременительное для него с другой стороны предложение. «Это на пять минут» — «На машине поедем!» — твердили его посетители — теперь уже оба. Странные эти «братья», казалось, даже вспотели немного — что и неудивительно, поскольку так они и сидели все это время в своих пальто, не одинаковых, но также очень похожих. Лица их порозовели, однако оставались при всем том спокойными и даже немного скучающими, как и в самом начале.

Еще через четверть часа они переглянулись и со словами: «Очень, очень жаль. — Да. — Чрезвычайно», — наконец двинулись к выходу. Только нерыжий задержался, тем же неуловимым движением изъял из растерянных Николашиных пальцев бумажку «талона» — та словно сама прыгнула ему в руку — и невозмутимо проследовал за своим коллегой, более не обращая на Николашу никакого внимания. Николаша продолжал сидеть, как сидел, машинально продолжая держать пустую ладонь перед собой, и только прислушивался к их удаляющимся голосам.

— … — произнес вдруг рыжий «руководитель», как бы ни к кому конкретно не обращаясь.

— …? — с будто бы чуть виноватой и вместе досадливой интонацией ответил его, видимо, младший по должности «брат».

— … — твердо заключил рыжий, уже выходя вон.

Что ответил, если что–то ответил, нерыжий, бедный Николаша не слышал, оцепенев от ужаса.

Дверь захлопнулась, и замок щелкнул. Николаша остался один. Некоторое время он продолжал сидеть на своем табурете в кухне, у стола.

«Вранье! Все это вранье… — заметалось–застучало у него в голове. — Они что–то знают — про меня, и про то, что произошло со мной! Может быть, следили… Вчера!.. А имя — имя–то мое откуда знали! как же я сразу–то не… еще радовался… Им что–то известно — наверно, это не первый случай — они вон как разговаривать выучились, со мной… с такими… как я?! — он прижал ладонь ко лбу. — Получается, так… Я даже ничего не заметил сперва. Да что там — если бы не этот последний разговор их, между собой, так ничего и не понял бы, думал — может, долго за границей жили…» Убрал ладонь, опустил на колено.

«А что им было нужно? — приняли его мысли другое направление. — Розыгрыш какой–то… Как уговаривали!.. И почему ушли? Просто так, взяли и ушли, ничего не добившись, совершенно спокойно, не обозлились даже… Это что — выучка у них такая?! — старая его знакомая — холодная жаба в животе снова прислала ему привет. — А я, все же — молодец. Хорошо, что я с ними не пошел… или плохо?.. черт разберет… может, помогли бы, ведь что–то знают, явно…»

«Нет, не помогли бы. — ответил он сам себе совершенно твердо. — Только втянули бы во что–то, еще худшее».

Было часа четыре дня и уже немного вечерело, когда он решительно поднялся, скоро оделся, и вышел из дому с бесповоротным намерением сегодня же разыскать неуловимого незнакомца из сквера и наконец поговорить с ним обо всех событиях последних суток. Николаша теперь почему–то не сомневался, что тот поможет. Почему вконец запутавшийся парень так доверился — виденному раз в жизни, в сущности, какому–то подозрительному типу, живущему, как теперь было известно, чуть ли не на чердаке, — ему, а не двум, только что покинувшим его посетителям — также раз в жизни виденным — но — сейчас видно — солидным, с открытыми, располагающими лицами — сам он не смог бы вразумительно ответить. Так это и осталось неизвестным.

Чуть больше, чем через полчаса он стучался в знакомую дверь, из–под которой как ни в чем ни бывало все сочился теплый электрический свет — будто и не уходил он отсюда никуда, будто все дурацкие события, произошедшие между двумя этими посещениями, он видел когда–то в кино, или читал о них в скверной книжонке, также давно когда–то.

После первой попытки за дверью явно завозились, будто заметались даже; загремела посуда; но ответа никакого не последовало. Николаша постучал еще.

— Кто там… — раздался досадливый голос.

— Это я — э… Николаша! — проскулил Николаша, обрадованно вспомнив, что незнакомец–то знает его имя, если не забыл только… хотя и немудрено… — Можно?..

Некоторое время дверь молчала.

— Какой там Николаша? — наконец, через минуту или две, недовольно проворчал голос. — Вы из управы, что ли?

Неспешный обмен репликами через незапертую дверь, стал, наконец, Николашу раздражать.

— Нет, я не из управы, — твердо сказал он. — Я сам по себе. Помните: скамейка, сквер? — Николаша я.

Неизвестно сколько прошло времени — ему показалось, что не менее получаса, но на самом деле, вероятно, лишь несколько минут — прежде чем дверь раскрылась, и за нею предстал тот, кого розыски обошлись Николаше во столько времени и волнений.

— Что вам уго… это… надо? — как–то запнувшись, спросил он — хмуро, но уже не раздраженно.

— Поговорить… — против воли жалобно проскулил Николаша снова.

— Про… входите, — вздохнул незнакомец и сделал шаг назад и в сторону, освобождая вход; и даже рукой так в воздухе повел: — прошу, дескать.

Так Николаша во второй раз преступил порог этой комнаты.

Все в ней было как и прежде, за исключением мелких разностей, какие бывают от движения живой жизни: газеты убраны с диванчика, но валяются теперь кучей рядом («Это же, наверно, я их уронил, — испугался Николаша, — когда уснул там!»); пыльная книжка снята с полки и лежит, раскрытая, на столе — названия не видно; со стола убрана дребедень, и накрыт на нем аккуратно и чисто полдник, а может, ранний ужин: колбаска нарезанная, сыр, ломтики хлеба — вроде бы, даже поджаренные — все на тарелочках, дымится чашка кофе, запах которого окутал Николашу, едва он вошел… Тихо… Хорошо… Лампа светит.

— Так что вам угодно, молодой человек? — с видом, что, мол, пора отбросить условности, нарушил Николашину задумчивость хозяин комнаты.

— Поговорить, — необыкновенно вразумительно ответствовал молодой человек.

— Ну, поговорите… а то я ммм… видите ли, — он повел глазами, — закусывал…

— Ну… Мне теперь некуда больше пойти, только вы можете понять меня, — начал было Николаша и сам подивился глупости этой фразы: — «В книжке прочитаешь, подумаешь — никто так–то и не говорит, а вот… иначе и не скажешь…» — промелькнуло.

— Да я ведь вам все уже сказал тогда, — «Гляди–ка, не забыл, помнит» — ветром пронеслось у Николаши, — домой, домой и рюмочку… рюмочку–то выпили?

— Нет, забыл, — протянул Николаша.

— Напрасно. Напрасно. Но — так или иначе — гляжу, простуда вас не взяла?

— Да нет. Вроде.

— Ну и славно. И чего же вам угодно теперь от меня, — он снова, казалось, безотчетно повел взглядом ко столу, — никак я в толк не возьму?

— Послушайте, — решительно сказал Николаша. — Не валяйте… эээ… я хотел сказать, вы же понимаете — к кому я теперь еще пойду? Я ведь даже к врачу не могу — как? объяснить? а дальше как? — делать, что он скажет — так я ничего не понимаю. Только вот когда вы со мной говорите — я уж не знаю, как это получается…

— Что — вам — угодно — молодой человек — от меня? — раздельно и очень отчетливо вопросил хозяин снова. Николаше показалось, что маленькие глазки его блеснули и сделались как будто больше, глубже.

— Сходите со мной к врачу, — решительно брякнул Николаша.

— Нет, это невозможно, — не менее решительно отрезал хозяин.

— П-почему? — растерялся бедный парень, хотя и ожидал чего–то подобного.

— Врач вам не поможет, вынужден при таких обстоятельствах сказать это прямо, — незнакомец, казалось, начинал сердиться.

— Но кто же тогда, господи?! — не выдержал Николаша: все напряжение, весь абсурд происходящего прорвали, наконец, его самообладание, полились наружу бессвязными словами: — Кто? Или — хоть: что? Я же не могу оставаться — вот так: как в пробирке, как в тюрьме… что дальше — служба — как я жить буду: друзья… в магазин сходить — и то, а закончатся запасы… позвонить — никак… Мама! — вспомнил вдруг с ужасом и содроганием, что мать–то ведь еще не знает ничего: — Ни позвонить, ни узнать — здорова ли: в другом городе… здесь только вы вот, а вы спрашиваете — что угодно; вы — да вот и сегодня — эти, — продолжал он путаться…

— Минутку, — вдруг остановил его невразумительные излияния хозяин комнаты: — Что за «эти»? Вы что имеете в виду? — и сделался внимателен.

— Ну… — смутился прерванный Николаша. И, путаясь, перескакивая с пятого на десятое и повторяясь, кое–как пересказал бывший два или три каких–нибудь часа назад — а, казалось, уже давно–давно когда–то — эпизод.

Хозяин долго стоял, задумавшись, и даже о закусках своих, казалось — забыл. Николаша начал тревожиться: — «Он тоже что–то знает. Может… может, они связаны как–то, а я… я, как дурак…»

— Так, — объявил наконец хозяин, видимо, придя к какому–то заключению. — Хочешь — не хочешь: придется… проверить… этот театр абсурда… Ионеско… — пробормотал он себе под нос. — Так, завтра отведу вас к врачу — проку, конечно вам от этого… Но, решено, завтра и направимся.

«Что за Ионеско, — подумал Николаша, — хохол, что ли?»

— А теперь — простите, мне еще тут… — хозяин вновь покосился на видимо остывающий кофе, — поразмыслить…

— А как…

— Прощайте–прощайте: завтра.

— А зав…

— До завтра, молодой человек, до завтра, — в голосе его вдруг послышалась уверенная деловитость, толковость. — Вы у какого врача?.. Что?.. Да нет, вам невропатолог нужен, хотя и от него… Где? Телефон, — спросил он строго — и записал, вытащив откуда–то останок карандаша. — Это врача? Теперь ваш, — два, девять… — и также записал на совершенно невозможной бумажке, приколотой, оказывается, возле двери. Я вам позвоню.

И с этими словами почти силой выпроводил обмякшего Николашу вон. Уже проталкиваемый в дверь, тот успел лишь промямлить: — «А звать–то вас…?»