Русские распутья, или Что быть могло, но стать не возмогло

Первым браком он был женат на англосаксонской принцессе Гиде (Гите), дочери английского короля Гаральда II. Ломоносов, к слову, ошибочно «женил» Владимира на Христине, «королевне шведской, дочери Ингора Четвёртого», на которой был женат сын Владимира Мономаха – Мстислав. В любом случае брак был «европейского» калибра, что для времён Киевской Руси, было, впрочем, делом обычным.

Имя второй жены Мономаха – боярышни, осталось неизвестным, однако она родила мужу сына, который и сегодня вполне знаменит, – будущего Юрия Долгорукого.

Отец Владимира Мономаха Всеволод скончался в 1093 году, и наследовать власть должен был – как старший в роде – племянник Всеволода и двоюродный брат Владимира Мономаха Святополк Изяславич.

40-летний Мономах имел огромную популярность среди киевлян и мог сам претендовать на отцовский стол. Однако он не захотел междоусобия – их теперь на Руси могло и без того появиться с избытком. Владимир вызвал из Турова в Киев Святополка Изяславича, который и стал на двадцать лет великим киевским князем.

А Владимир остался княжить в Чернигове…

Если знать, сколько сил и крови отнимали у русского народа княжеские распри и усобицы, то поступок Мономаха нельзя не расценивать как однозначное свидетельство его государственной незаурядности. Более того, в 1094 году ему пришлось уступить и Чернигов другому двоюродному брату – Олегу Святославичу, и перейти в Переяславское княжество, пограничное со Степью и поэтому находившееся под постоянной угрозой набегов половцев.

Имеется в виду Переяславль Южный, расположенный примерно в ста километрах юго-восточнее Киева вниз по течению Днепра… Более северная и более лесистая Черниговщина, отстоящая к северу от Киева на те же сто километров, была, конечно, уделом намного лучше защищённым и спокойным. Перемещаясь же в Переяславль, Владимир оказывался в роли передового киевского заслона, которую он, надо сказать, выполнял с честью.

Увы, остальные коллеги Владимира Мономаха по управлению Русью государственной зрелости не проявили. В 1097 году на княжеском съезде в Любече – одном из старейших русских городов на Днепре, князья разделили между собой единую до этого Киевскую Русь по принципу вотчинного владения: «кождо да держить отчину свою».

Получилась этакая средневековая Белая Вежа…

В Любече собрались тогда великий киевский князь Святополк Изяславич, черниговские князья Олег и Давыд Святославичи, переяславский князь Владимир Мономах, волынский князь Давыд Игоревич и теребовльский князь Василько Ростиславович.

Собственно, съезд был собран с целями, вроде бы, объединительными – для организации совместной борьбы с половцами, постоянно опустошавшими Русь набегами. Общая договорённость на сей счёт была достигнута, однако не реализована. Зато раздел единого Киевского государства на отдельные «независимые» вотчины был чреват в перспективе общенациональной трагедией, и начатый в Любече процесс политического развала и разъединения Руси действительно привел к катастрофическим последствиям – через полтора века сотни русских городов превратились в развалины после нашествия на Русь полчищ Батыя…

Параллель между теми давними событиями и нашими днями настолько очевидна, что вряд ли на ней стоит останавливаться больше, чем уже было сделано. И так должно быть ясно, что каждый раз, когда в пределах Русских земель начинали набирать силу настроения сепаратизма, это оборачивалось для государства слабостью, делающей его лёгкой добычей соседей, а для народов, лишённых единого и компетентного руководства, – слезами, утратой достатка, горем.

Принятая на съезде в Любече удельная, вотчинная система исходила из того, что область, которой владел отец князя, считалась принадлежащей сыну. Однако княжеское потомство было, как правило, многочисленным. Если ранее все земли одного княжеского рода считались родовым владением – в принципе нераздельным, и глава рода мог «тасовать» владения между членами рода, то теперь каждый член рода получал удел (от слова «уделять») – свою долю в родовом владении. И этот процесс дробления приобретал, конечно, лавинный характер, порождая постоянные недоразумения, недовольства, ссоры, переделы…

При всём при том, однако, владения приобретали феодальный характер в том смысле, что становились наследственными. В составе крупных феодальных структур – Киевского, Галицко-Волынского, Полоцко-Минского, Черниговского, позднее – Владимиро-Суздальского, Муромо-Рязанского княжеств и т. д., возникали более мелкие княжества – каждое со своим административным аппаратом, отдельной дружиной… В городах усиливалось значение веча – отношения горожан с князем приобретали нередко характер договора, который мог быть и нарушен, или расторгнут.

С какого-то момента образовалось до 120 удельных княжеств, а последним удельным князем – Угличским, был сын Ивана IV Грозного царевич Дмитрий, случайно погибший подростком в 1591 году. То есть, удельная система просуществовала на Руси почти ровно пятьсот лет!

В европейских, например, условиях она не была бы такой уж разрушительной – на территории современной Германии долгое время размещалось до 300 мелких «государств», которые существовали веками, не исчезая. И это объяснимо – со всех сторон германские земли из века в век окружали государства и народы, цивилизационно схожие с немцами… Все народы вокруг были оседлыми, все имели сходные цивилизационные установки, все развивали города, технологии, культуру, социальный быт…

Положение русских земель и русского народа оказалось в этом отношении принципиально отличающимся и особым – это надо помнить всегда при рассмотрении истории триединого русского народа от праславянских времён до, по сути, последней четверти XVIII века, когда с присоединением Крыма к России была окончательно ликвидирована опасность со стороны пограничной Дикой Степи.

Всё это время история России проходила под знаком исключительно негативного смысла враждебной кочевой Степи для целей развития нормальной общественной, экономической и культурной жизни русского народа.

Имея опыт уже хазарских, половецких, печенежских степных набегов, средневековая Русь не могла позволить себе раздробление, однако же, в конце концов, позволила… А точнее – это позволили себе тогдашние правящие элиты, впервые так значаще и в перспективе – трагично, предавшие общерусские интересы в угоду личным, своекорыстным.

Крупные князья-владетели, включая и великих киевских князей, были, конечно, естественными сторонниками сохранения и укрепления централизации – под их, естественно, рукой. Однако киевские князья не очень ладили с волынскими, позднее – с владимиро-суздальскими, и прочного единства установить не удавалось.

Период после Любечского княжеского съезда 1097 года стал периодом междоусобных княжеских свар, начало которым положило ослепление в том же 1097 году князя Василька волынским князем Давыдом Игоревичем, одним из внуков Ярослава Мудрого. Давыд хотел захватить теребовльские владения при попустительстве великого киевского князя Святополка Изяславича, и Владимир Мономах со Святославичами – Давыдом и Олегом, пошёл войной на Святополка. Вскоре, однако, был заключён мир на условии, что Святополк накажет ослепителя сам.

Если вспомнить, что в 1093 году Мономах вёл войну с половцами, с которыми Олег Святославич был в союзе (из-за чего Владимиру и пришлось уступить Олегу Черниговское княжество), то картина складывающейся ситуации на Руси обрисовывается вполне определённо как тревожная. От обеспеченного в прошлом немалыми трудами единого государства с единой политикой, внуки Ярослава вели дело к раздробленности и непрочным союзам.

К слову, Василько, князь теребовльский, был младшим сыном тьмутараканского князя Ростислава Владимировича от брака с венгерской королевной Анной Андреевной Ланкой, дочерью венгерского короля Эндре I. Вот какими разветвлёнными были европейские династические связи не только великих киевских, но и вообще русских князей в период единого Киевского государства.

После Батыевого погрома ничего похожего не наблюдалось – русские князья-вотчинники, выброшенные собственной недальновидностью из европейского круга, роднились теперь лишь друг с другом.

Впрочем до «погибели Земли Русской» тогда было ещё далеко. Князья ссорились, мирились, былые враги становились союзниками, а былые союзники – врагами.

Нечто подобное мы наблюдаем и в истории крупных европейских государств, однако подчеркну ещё раз: русская ситуация имела две, по крайней мере, отличительные особенности.

Во-первых, все владетельные дрязги русских князей проходили на фоне постоянного присутствия фактора дикой Степи – по отношению к любой цивилизации разрушительного. Для кочевников город – всего лишь объект грабежа, кочевым скотоводческим племенам города не нужны.

Во-вторых, все распри между знатными собственниками в Англии, например, происходили по русским меркам на клочке земли, и тут волей-неволей феодалам как-то приходилось ладить друг с другом и развивать искусство политической интриги. А на Руси огромные пространства подталкивали к решению споров в лобовую, и конфликты оказывались более кровавыми и истощающими.

Но пока что внешняя опасность не грозила независимому существованию русских удельных княжеств и самим князьям, а проблема угрозы со стороны степняков относительно успешно решалась периодическими превентивными походами на них.

Ранней весной 1103 года – скорее всего, по инициативе Владимира Мономаха, у Долобского озера близ Киева съехались он и Святополк со своими дружинами для обсуждения планов большого похода на половцев с целью предотвращения продолжающихся набегов.

Позиции и кругозор двух двоюродных братьев вполне видны из следующей детали… Святополк – великий киевский князь, считал, что весной воевать нельзя… Мол, весной смерды (крестьяне), которых следовало привлечь к походу, воевать не смогут – надо пахать и сеять. Владимир же рассуждал так: «…начнёть смерд орати (пахать. – С.К.), и половчанин приеха вдарить смерда стрелою, и кобылу его поимёть, а в село въехав, поимёть жену его и дети и всё именье возьмёть».

Это была речь и государственного мужа, и талантливого полководца – при принятии его плана половцы должны были быть застигнуты врасплох, ибо они мыслили так же однобоко, как и Святополк. В итоге план Мономаха был принят и увенчался полным разгромом половцев.

В связи с речью и планом Мономаха уместно обратить внимание на тот факт, что в своей военной деятельности прежде всего оборонного характера (а превентивные походы в Степь тоже были акциями, по сути, оборонными) русские князья рассматривали крестьянина, пахаря, смерда, не только как производителя продуктов, но и как полноценного воина, которого можно и нужно включать в военное планирование как важнейший фактор.

И такая традиция шла из глубины веков. Русский богатырский эпос – былины, имеет среди своих героев образ «оратая» (пахаря) Микулы Селяниновича, которого князь Вольга Святославович приглашал: «Да поедем-ко со мною во товарищах, да ко тем к городам за получкою», то есть – за данью… Силой бог Микулу не обидел – вся княжеская дружина не смогла «повыдернуть» «с земельки» его «сошку». Однако Микула предпочёл крестьянский труд: «Ржи напашу, в скирды складу, …домой выволочу, дóма вымолочу…».

«Оратай»-воин был особенностью лишь Русского государства, и связана была эта особенность именно с пограничным положением Руси между кочевым Диким Полем и оседлой цивилизующейся Европой.

В силу этой особенности, великий киевский князь всегда располагал крупными воинскими резервами для вообще любых военных акций, включая походы во внешние земли.

Забегая далеко вперёд, можно отметить, что в отдалённом будущем этот же пограничный характер общества станет причиной возникновения на Украине, подпавшей под власть Польши, особых воинских формирований – так называемого «реестрового» казачества, то есть – казачества, официально занесённого в польские воинские списки – реестры.

Запорожская Сечь была вольницей с сильными анти-польскими настроениями, в то время как реестровое строевое казачество служило Польше, а его верхи – «старшина», «знáчные козаки», пользовались шляхетскими правами. Польской шляхте было лень охранять рубежи от степных набегов возникшего Крымского ханства, вот она и приспособила к этому делу часть украинцев, дав им в руки оружие. При этом в бурные времена «реестр» увеличивался, а в спокойные сокращался – происходило так называемое «расказачивание» с обращением бывших «рейстровиков» в зависимых поселян, что вызывало, конечно, волнения.

Русские белорусские земли, подпавшие под власть Польши, были отделены от Дикого Поля и Крыма Украиной, и необходимости в белорусском казачестве у польских панов не было. Поэтому белорусский «реестр» и не возник – белорусская часть русского народа, оказавшаяся под властью шляхты, так и осталась полностью простонародной, имущая «старшина» из белорусов не выделилась. Прежде всего поэтому в Белоруссии и не развился так сильно национализм, как это произошло на Украине. Простые украинцы и практически все белорусы – «поспольство», смотрели в сторону Москвы, а немалая часть украинской казацкой старшины» – или в сторону Варшавы, или просто в сторону…

Вернёмся, впрочем, во времена поздней Киевской Руси…

Ещё один княжеский съезд – Долобский, с участием ещё и Давыда Игоревича, состоялся зимой 1111 года. Проходил он по старой схеме, с примерно теми же решениями относительно похода в Степь, и с тем же конечным результатом – разгромом больших сил кочевников.

В 1113 году Святополк «мирно преставился». Усопший отличался жестокостью и стяжательством, и почти сразу после его смерти в Киеве вспыхнуло восстание горожан, направленное против ростовщиков. Были разгромлены лавки менял и двор тысяцкого Путяты. И тогда киевская верхушка призвала Владимира Всеволодовича Мономаха. Он и правил в Киеве до самой своей кончины в 1125 году. Сев на княжение в Киеве, он выступил как примиритель социальных противоречий, облегчил положение народной массы и дополнил «Русскую Правду» уставом Владимира Мономаха.

Ломоносов кратко описал правление Мономаха так: «По общему всех прошению сел на великое княжение киевское; усмирил вражды внутренние в России. Половцев и других супостатов побеждал отменною храбростию. Город Кафу (известный невольничий рынок, современная Феодосия. – С.К.), бывший тогда во владении генуезском, взял и во вторую войну, победив на поединке генуезского кафинского князя, снял с него все признаки его чина. Ополчившись на Грецию, получил от царя греческого Алексея Комнина все украшения царского сана и венчан царём и самодержцем всероссийским».

В последних строках речь – о знаменитой шапке Мономаха, которую якобы дед Владимира – византийский император Константин Мономах передал вместе с особыми наплечниками – бармами, внуку в Киев. Этот золотой головной убор с собольей опушкой, украшенный драгоценными камнями и увенчанный крестом, сегодня хранится в Оружейной палате Кремля. Происхождения он не греческого, а легенда с византийским окрасом возникла в конце XV века в обоснование концепции Москвы как «третьего Рима».

Однако отнюдь не легендой было то, что Мономах обеспечил усиление политического и экономического могущества Руси и сумел объединить под своей властью до 3/₄ всей территории Киевской Руси, прекратив при этом княжеские междоусобия…

Владимир II Всеволодович Мономах стоит в русской истории в одном ряду с двумя своими великими предшественниками – Владимиром I Святым и Ярославом Мудрым. Книжник и воин, он вполне осознавал свои исторические задачи, а точнее – те задачи, решение которых только и могло позволить Руси развиваться по восходящей. Мономах был и думающим публицистом, оставившим после себя «Поученье», обращённое им к детям, но также – и вообще к русским людям. Известное по Лаврентьевскому списку, это «Поучение» стало одним из первых литературных памятников русской словесности.

Автор «Поучения» выступает как «о земле великой печальник», и эти его тревоги, его призыв к братолюбию («не вдавайте силнымъ погубити человѣка»), осуждение княжеских распрей делают «Поучение» предшественником «Слова о полку Игореве».

Как человек и полководец Мономах хорошо виден из следующего наставления: «На войну вышедъ, не лѣнитеся, не зрите на воеводы; ни питью, ни ѣденью не лагодите, ни спанью; и сторожѣ[й] сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше (то есть – выставив сторожевые посты. – С.К.), около вои[нов] тоже лязите (ложитесь. – С.К.), а рано встанѣте; а оружья не снимайте с себе вборзѣ, не розглядевше лѣнощами, внезапу бо человѣк погыбаеть…».

То есть Владимир предостерегает против беспечности, призывает не полагаться слепо на других, быть воздержанным в еде, питье, спать сторожко и всегда быть готовым к бою. И эти советы давал человек, сам искушённый в военном деле. «Поучение» было написано явно в конце жизни, и там, подводя итоги, его автор сообщал, что вступил на воинский путь с 13 лет и насчитывал «всѣх путий (походов. – С.К.) 80 и 3 великихъ, а прока (прочих. – С.К.) не вспомню меншихъ…». А далее прибавлял: «И миров есмъ створил с половечьскыми князи безъ одиного 20, и при отци и кромѣ отца…».

Это был впечатляющий «послужной список», характеризующий деятельного и великого правителя.

Увы, после смерти Владимира Мономаха ситуация опять покатилась к раздроблению Руси на самостийные уделы. Процесс этот носил, конечно, не одномоментный характер, и внешне положение русского народа как ведущей исторической общности на огромном пространстве от Ладоги до Днепра и от Десны до Волги в течение XII века и в первые два десятилетия XIII века лишь укреплялось. Однако государственная общность расшатывалась…

Как уже говорилось, и как ещё не раз придётся подчёркивать по ходу дальнейшего изложения, целью этой книги является не только попытка общего аналитического обзора русской истории на протяжении нескольких тысячелетий, но также выявление и анализ альтернатив, распутий, возможных развилок русской истории… И, по мере сил автора, – хотя бы беглое выяснение того, почему не реализовались в тот или иной момент те или иные положительные прогрессивные тенденции, а возобладали негативные, разрушительные, регрессивные…

В соответствии с такой задачей, одни исторические периоды требуется описать и рассмотреть более подробно и обстоятельно, а другие – по необходимости сжато, как, например, период от смерти Владимира Мономаха в 1125 году до 1212 года, когда окончилось великое княжение Всеволода Юрьевича Большое Гнездо…

В целом этот период характерен, с одной стороны, взаимными княжескими распрями, интригами и ростом «самостийности», а другой стороны – постепенным умалением роли Киева как общерусского центра и перемещением этого центра северо-восточнее, в Ростово-Суздальскую землю, позднее получившую название Владимиро-Суздальской.

Ещё в 1108 году Владимир II Всеволодович Мономах основал город Владимир-на-Клязьме, и именно туда при внуке Мономаха Андрее Боголюбском переместился политический центр Руси…

Эти земли в междуречье Волги и Клязьмы, населённые финно-угорским племенем меря, стали предметом русской колонизации новгородскими словенами и кривичами уже в конце IX века, и примерно в 862 году на берегу озера Неро был поставлен Ростов – Ростов Великий. Тем же годом в летописи датируется основание Белозёрска на берегу озера Белого – верстах в трёхстах севернее Ростова.

Заселение края русскими и обрусение мери шло достаточно активно, и по мере усиления Киевской Руси с её двумя столицами – Киевом и Новгородом, развивалось и Ростовское княжество, стоявшее на торном торговом пути «из варяг в хвалисы», то есть – с Балтики на Каспий и далее в страны Востока. В 1108 году был основан Владимир, и далее процесс принял обвальный, по сути, характер: в 1110-м году основан Ярославль, в 1024-м – Суздаль, в 1135-м – Волок-Ламский, в 1149-м – Углич, в 1152-м – Переяславль-Залесский и Юрьев-Польский, в 1154-м – Дмитров…

В 1147 году была основана Москва, а в 1209 году – Тверь.

После смерти Владимира Мономаха в 1125 году на великое княжение в Киеве сел до 1132 года его сын Мстислав Владимирович, получивший прозвище «Великий». Родился он в 1075 году в Смоленске, при отце княжил в Новгороде Великом, в Ростове Великом и в Смоленске. В 1117 году перешёл на княжение в Белгород-Северский, оставив Новгород сыну Всеволоду. Сама такая «служебная биография» будущего великого князя опровергает все либеральные россказни о якобы отсутствии единого государства в эпоху даже пост-ярославовой Киевской Руси.

Мстислав, получив в наследство вполне налаженное дело и ощущая силу, правил жёстко, в стиле отца. Зв время его правления в Киеве и Новгороде были воздвигнуты новые каменные постройки, велось на Руси и крепостное строительство. Данная Мстиславом грамота новгородскому Юрьевскому монастырю является древнейшей из дошедших до нас подлинных грамот русских князей.

Василий Татищев в XVIII веке в своей «Истории Российской» описал Мстислава Владимировича так: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданным милостив и разсмотрителен. Во время его все князи русские жили в совершенной тишине и не смел един другого обидеть…. Сего ради его всии имяновали Мстислав Великий. Подати при нём хотя были велики, но всем уравнительны, и для того всии приносили без тягости…» В последнее можно поверить – когда в государстве спокойствие, когда порядок и благосостояние растут, то и налоги платить веселее.

Положение мономаховой Киевской Руси хорошо видно из того, за кого выдавал своих дочерей сын Владимира Мономаха Мстислав Великий…

Первым браком он был женат на шведской королевне Христине, умершей в 1122 году. От Христины Мстислав имел 4 сыновей и 6 дочерей: Малфриду за норвежским королём Сигурдом I, а после его смерти – за датским королём Эриком; Рогнеду – за владимиро-волынским князем Ярославом Святополчичем; Агафью – за будущим великим князем киевским Всеволодом Ольговичем; Ингеборгу – за отцом датского короля Вольдемара Кнудом Святым, Ксению – за изяславским князем Брячиславом Давыдовичем, и Евпраксию – за греческим царевичем Алексеем Комнином…

От второго брака (явно по любви) с Любавой, дочерью новгородского посадника Дмитра Завидича, Мстислав имел двух сыновей и дочь Евфросинью, выданную в 1145 году за венгерского короля Гезу II.

За одним этим династическим списком видятся вся мощь и европейская роль домонгольской средневековой Руси.

Мстислав скончался 56 лет, и с 1132 по 1139 года продолжалось великое княжение в Киеве Ярополка Владимировича, сына Владимира Мономаха, а с 1139 по 1146 год – княжение Всеволода Ольговича (Олеговича).

За характеристикой первого – Ярополка, обратимся к историку Татищеву: «Был великой правосудец и миролюбец, ко всем милостив и весёлого взора, охотно со всеми говорил и о всяких делах советовал, для того всеми, яко отец, любим был». Особых комментариев эта характеристика не требует – этакий средневековый «дорогой Леонид Ильич», и такой добродушной характеристике не противоречит тот факт, что с правления Ярополка внутренние княжеские раздоры, опять выплыв наружу, уже не прекращались до самой «погибели Русской земли»…

Всеволод Ольгович, старший сын черниговского князя Олега Святославича от брака с византийской царевной Феофано Мусалонис, правнук Ярослава Мудрого по линии черниговских князей, занял киевский стол силой, изгнав из Киева сына Мономаха Вячеслава – последний пробыл на киевском княжении всего 20 дней.

Правление узурпатора Всеволода – человека свирепого, разгульного, женолюбивого, но государственно никчёмного, добра Руси не принесло, и когда он в 1146 году умер, кроме наложниц плакать о нём в Киеве было некому.

На очень короткий срок Всеволода Ольговича сменил его брат Игорь Ольгович – фигура не более приятная, чем брат, но уже через две недели киевляне изгнали этого второго Ольговича и призвали Изяслава Мстиславича (Мономашича), сына Мстислава и внука Владимира Мономаха…

Изяслав правил без особого блеска, зато на фоне постоянной усобицы, особенно – с Юрием Владимировичем Долгоруким, самым младшим сыном Владимира Мономаха, князем Ростово-Суздальской земли с1225 года.

С начала 30-х годов Юрий Владимирович, сидя в Суздале, боролся с Изяславом за Переяславль Южный под Киевом и сам Киев, почему и получил прозвище «Долгорукий». Одно время он на два года – с 1149 по 1152 год утвердился на киевском столе, но потом был изгнан.

Юрий Долгорукий известен более всего как основатель Москвы, за что уже в советское время удостоился памятника в самом центре столицы. После смерти отца в 1125 году он перенёс княжеский стол из Ростова в Суздаль, и занялся активным устроением своего удела, закладывая новые города, соперничая с Волжской Булгарией и Новгородом…

Юрий Владимирович вёл изнурительные войны за Киев и с 1155 года окончательно добился великого княжения в Киеве, однако уже в 1157 году скончался – не исключено, что отравленный киевскими боярами.

У Долгорукого было две супруги – вначале дочь половецкого хана Аепы, затем – византийская царевна Ольга, и одиннадцать сыновей… В 1110 году половчанка родила ему сына Андрея, получившего в истории прозвище Боголюбский. В русской истории он оказался фигурой не проходной, а «знаковой», и в его судьбе сфокусировались очень важные проблемы, связанные с дальнейшей судьбой Руси.

Лично храбрый, талантливый и умелый воитель, Андрей отличился вначале в междоусобных битвах отца: под Луцком в 1149 году, в боях за Киев в 1151 году, при осаде Чернигова в 1152 году… Однако, несмотря на то, что Андрей помогал Юрию Долгорукому в борьбе за Киев, именно при Андрее Юрьевиче произошло умаление Киева – вскоре после смерти отца он был избран суздальцами и владимирцами на суздальский стол и ушёл из Киева в Ростово-Суздальскую землю, долгое время мало интересуясь делами других русских областей.

Уйдя в излюбленные им среднерусские места, Боголюбский сделал Владимир столицей Ростово-Суздальской земли, не желая иметь дело со старым боярством Ростова и Суздаля. Решение не только верное, но и вполне характеризующее натуру Андрея.

Облик его – одного из немногих русских средневековых князей, мы знаем не только по примитивным рисункам в летописях и словесным описаниям, но и по анатомически точному скульптурному портрету работы М.М. Герасимова, воссозданному по черепу. Происхождение от матери-половчанки угадывается сразу, а описания летописи дополняют портрет – Андрей был невысок, но широк в плечах и крепок, с рыжими вьющимися волосами, высоким лбом и очами «великими и светлыми».

С Боголюбского начинается владимирское великое княжение. В 1158 году он заложил в 10 километрах от Владимира при впадении реки Нерли в Клязьму, великокняжескую резиденцию – «Боголюбов-город». Она стала главным после Владимира политическим центром Владимиро-Суздальской земли. По ней новый великий князь и получил историческое прозвище.

В Боголюбово, расположенном на важном торговом пути, появился укреплённый замок с ансамблем белокаменных зданий, а близ Боголюбова зодчими Андрея Боголюбского была выстроена знаменитая церковь Покрова-на-Нерли.

Много сделал великий князь и для самого Владимира: был расширен детинец – Владимирский кремль, построены новые храмы. В подражание Киеву и в знак того, что Владимир перенимает у него первенство, Андрей поставил в своей новой столице двое ворот – Золотые и Серебряные.

Андрей пытался даже учредить во Владимире особую митрополию, независимую от Киева, однако в итоге уступил мнению царьградского патриарха. Укрепившись во Владимиро-Суздальской – как она теперь стала называться, земле, Боголюбский в 1164 году усилил восточные её границы успешным походом на волжских болгар, в 1169 году взял приступом и разграбил Киев, посадив там на княжение младшего брата Глеба, а затем попытался подчинить себе Новгород. Владимирский великий князь, Андрей явно желал восстановить в новом качестве – с центром во Владимире, сильное объединённое государство под рукой уже не киевского, а владимирского великого князя. Он хотел быть «самовластцем», однако дальновидно понял, что не Киев даст ему обещающие перспективы.

Проблема заключалась, кроме прочего, в том, что одной из важных задач киевских князей была ранее охрана пути «из варяг в греки», а торговля на этом пути оказывалась одним из источников богатства Киевской Руси. Путь же этот постепенно своё значение терял, снижалось и экономическое значение Киева, а политика – продолжение экономики и её следствие. С другой стороны, возникала проблема Новгорода, который не только претендовал на особый статус, но и имел его, о чём – позже. Контролировать богатеющих и самоуверенных новгородцев тоже было сподручнее из Владимира.

По сути, решение Боголюбского было из рода «бифуркационных», позволяющих спросить: «Что было бы, если бы Боголюбский остался на великом киевском княжении, а не ушёл в Суздальскую вотчину?».

Однако перед тем, как обратиться к альтернативам эпохи Боголюбского, следует закончить повествование о нём. Первый великий князь владимирский был весьма демократичен не только в личном плане, но и по сути своих государственных воззрений. И хотя он был приглашён на княжение из Киева ростовской и суздальской знатью, сделал своей опорой не боярство, а горожан и мелких феодалов – «милостников»-«дворян» (само понятие «дворяне» возникло во времена Боголюбского), которым передавал земельные наделы в условное владение.

Владетельная знать всегда и везде склонна тянуть одеяло на себя, что великого князя не устраивало, и его противостояние с боярством как потенциального «самовластца» было неизбежным. Кончилось это тем, что в ночь с 28 на 29 июня 1174 года Андрей был убит в Боголюбовском дворце заговорщиками из собственного окружения.

Формальным поводом послужила казнь одного из братьев его первой жены – московского дворянина Кучковича. Кучковичи и составили заговор. После убийства великого князя жители Боголюбова совместно с заговорщиками разграбили Боголюбовский дворец. Тело же Андрея два дня пролежало на паперти и лишь потом было положено в каменный гроб в церкви. Происходили волнения и во Владимире, где грабили дома посадников и чиновников-тиунов и убивали их. Однако сам заговор владимирцы не поддержали.

О Боголюбском и вообще феномене русских князей будет ещё сказано особо, а сейчас отмечу, что историческая роль Боголюбского высоко оценивалась и в советское время. В подписанном к печати в марте 1950 года томе первом 2-го «сталинского» издания Большой Советской энциклопедии статья о нём заканчивалась следующими словами: «Деятельность Андрея Боголюбского имеет выдающееся значение в истории русского народа: он первый начал борьбу с феодальным распадом Руси и верно оценил значение Владимирской земли как нового центра объединения Руси».

Тем не менее остаётся правомерным вопрос: «Что было бы, если бы Боголюбский остался на великом киевском княжении, а не ушёл в Суздальскую вотчину?».

Вопрос этот тем более правомерен, что даже Карамзин, в предисловии к своему труду вполне определённо заявивший, что «история не терпит вымыслов, изображая, что есть или было, а не что быть могло», заключая свой рассказ о той эпохе, писал:

«…Боголюбский, мужественный, трезвый и прозванный за его ум вторым Соломоном, был, конечно, одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики, или той науки, которая утверждает могущество государственное. Он явно стремился к спасительному единовластию и мог бы скорее достигнуть своей цели, если бы жил в Киеве, унял донских хищников и водворил спокойствие в местах, облагодетельствованных природою, издавна обогащаемых торговлею и способнейших к гражданскому образованию. Господствуя на берегах Днепра, Андрей тем удобнее подчинил бы себе знаменитые соседственные уделы: Чернигов, Волынию, Галич; но ослеплённый пристрастием к северо-восточному краю, он хотел лучше основать там новое сильное государство, нежели восстановить могущество древнего на юге».

Так как могла бы продолжаться русская история, если бы Боголюбский поступил в соответствии с пожеланиями Карамзина? Был ли могучий потенциал у такого виртуального варианта?

Потенциал, безусловно, был…

Вспомним хронологию основания новых русских городов Долгоруким в одной лишь Ростовской земле с начала XII века… Владимир, Ярославль, Суздаль, Волок-Ламский, Москва, Углич, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Торжок, Кснятин (Снитин) на реке Сула, Кострома… Всё это менее чем за полвека и только в одном регионе Русского государства!