Silent Mill

— Как–нибудь, — улыбаюсь я. — Нет такого сейфа, который невозможно взломать.

— А как же ланч? Чтобы взломать этот, — кивок на железную махину, — сейф, вам потребуется часа три–четыре. Кстати, вы прихватили инструменты?

— К счастью, да, — я киваю на сумку в руках Понча.

— Но даже если, — спокойно продолжает желтокожий, — вам удастся сделать это быстрее, и вообще — сделать, вы, к сожалению, не сможете выйти отсюда. Дверь будет блокирована, а на пост охраны поступит сигнал тревоги.

— Вот как? — я пытаюсь улыбнуться. Получается не очень.

— Вот так, — кивает самурай.

— Ну что ж, если осознание кучи препятствий нашим планам как–то облегчит вам расставание с жизнью… — я взвожу курок. — В общем, принесённое вам удовлетворение избавит меня от каких бы то ни было угрызений совести. Очень жаль, что вы не успели открыть нам сейф.

Нажимаю спусковую скобу. Выстрел гремит чертовски громко в этом тесном помещении. Японец вздрагивает, сигара валится из его рта, выталкиваемая криком боли. На белой рубашке, под ключицей, появляется красное пятнышко. Белли приседает, прикрывая уши ладонями.

— Ой, — говорю я, — простите, сэр! Со мной такого ещё сроду не бывало, чтобы я промахнулся с трёх метров. Прошу прощения, сэр. Сейчас я всё исправлю. Обещаю, что на этот раз не промахнусь.

Японец так ревёт от боли, что выстрела почти не слышно. Вторая ключица раздроблена пулей. Самурай валится из кресла на пол и пытается забраться под стол. От его вальяжного равнодушия не осталось и следа.

— Чёрт! — топаю я ногой. — Чёрт, чёрт, чёрт! Дорогой японский сэр, умоляю вас простить меня! Видно, сегодня не мой день. Пожалуйста, позвольте мне ещё одну попытку. Надеюсь, на этот раз пуля не раздробит вам пятку или колено, а попадёт точно в глаз. Я буду очень расстроен, если причиню вам новую боль.

Якудза орёт, с ненавистью и страхом глядя на меня. Белли с восторгом и наслаждением наблюдает за мной. В свете софитов я восхожу на вершину актёрского олимпа и стою там в гордом одиночестве, ибо равных мне просто нет.

— Мне очень жаль, сэр, — продолжаю я, прицеливаясь. — Надеюсь ваши страдания сейчас закончатся.

— Ужасно больно! — наконец–то выкрикивает японец нечто членораздельное.

— Вы бы только знали, как мне жаль, — качаю я головой. — Ни за что, слышите, сэр, ни за что не сообщайте нам шифр! Это станет достойным наказанием таким неумехам, как мы с Пончем. И ещё раз простите, сэр.

Прежде, чем мой палец, дёрнувшись, успевает нажать на скобу, самурай орёт:

— Семь! Будьте вы прокляты! Девять! Вам не уйти, не уйти, слышите! Один!..

Я делаю знак Пончу. Тот бросается к сейфу и начинает вращать верньер. Через пару минут все шесть цифр кода выданы. Сейф издает мелодичный сигнал, в углу его загорается зелёная лампочка. Белли довольно лыбится и движением фокусника открывает дверцу. Даже отсюда я вижу, что верхний отсек забит тугими пачками денег.

— Спасибо, — кланяюсь я самураю на японский манер. — Вы нам очень помогли. Даже не знаю, как вас благодарить. Дружище Белли, оставь мистеру японцу пару пачек.

Пузан вопросительно смотрит на меня, пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

— Оставь, оставь, — подтверждаю я серьёзность своих намерений.

Толстяк пожимает плечами.

Ещё через пару минут наша сумка набита пачками банкнот. Ненужные инструменты брошены тут же, у стены. Мы выходим.

Уже когда я готовлюсь захлопнуть дверь, слышу за спиной неясные хрипы, доносящиеся из кабинета. Остановившись, заглядываю внутрь.

Японец сидит на полу у стола. В руке его окровавленный кривой нож. Из вспоротого живота синеватой поблёскивающей личинкой выглядывают окровавленные кишки…

— Зря вы это, — говорю я в его стекленеющий взгляд. — Во что же вы теперь будете есть свой ланч?

— Почему ты не запомнил дорогу, Белли?

— Я запомнил, сэр! — выпучивает глаза толстяк. — Но… но забыл.

Идиот! Впрочем, я не лучше. Но не могу же я, в конце концов, всю работу взвалить на себя. Хоть что–то же этот балбес может?!

Оказывается, ничего.

Вот уже четверть часа мы петляем по глухонемым коридорам без всякой надежды отличить один от другого и найти обратную дорогу к лифту. Переходы похожи друг на друга, как братья–близнецы, как ячейки сот, как песчинки, как чёрт и дьявол — одинаково безлюдны, бездверны, безлики и безнадежны. И нигде не слышно ни завывания лифта, ни человеческого голоса, ни отдалённых шагов. И даже наших шагов по мягким дорожкам не слышно. Такое ощущение, что мы утонули в этих коридорах, в этом здании и теперь безмолвно погружаемся на самое дно, где нет ничего, а только ужас вечности и вечность ужаса.

— Мне страшно, сэр Алонсо, — подрагивающим голосом произносит Понч.

— Не падай духом, Белли, — бросаю я с улыбкой, хотя мне хочется его убить. — Приободрись–как из своей заветной фляжки. И мне дай глоточек.

Мы останавливаемся, делаем по паре глотков бренди, согретого телом пузана. Это добавляет Пончу немного весёлости, особенно после того как я с улыбкой подмигиваю ему, глазами указывая на сумку, полную денег. Он любовно поглаживает её толстые бока, и мы продолжаем поиски лифта.

После очередного поворота из десятков других поворотов коридор вдруг оживляется, оживает. Дверей в нём нет. Зато впереди и по направлению от нас катится инвалидная коляска. Человек, сидящий в ней, — очевидно, старик.

— Сэр! — окликаю я. — Не уделите нам одну минуту, сэр?

Коляска бесшумно катится вперёд по красной дорожке. На мгновенье мне приходит мысль, что сидящий в ней старик спит. Во всяком случае, он не шевелится. Наверное, Белли думает так же, потому что я слышу его бормотание:

— Да этот старый хрен, похоже, дрыхнет. Или он глухой.

Но «старый хрен» совершенно точно не дрыхнет, потому что коляска уверенно вписывается в ближайший поворот.

Мы прибавляем шагу и когда через минуту оказываемся у поворота, снова видим старика метрах в пятнадцати, всё так же мерно и бесшумно едущего вперёд. А коридор такой длинный, что, кажется, протянулся до самого Уилборо.

— Эй! — снова окликаю я старика. — Сэр, позвольте задержать вас на минуту. Мы, кажется, заблудились в этом чёртовом билдинге.

— Может, в него пальнуть? — предлагает пузан. — Чтобы понял, что для него же будет лучше поговорить с нами.

Я не отвечаю и лишь прибавляю шагу. Старик катится не быстро, так что догнать его будет легко.

Потом я прибавляю ещё.

И ещё.

Но коляска не становится ближе. Может быть, старикан тоже прибавил ходу — не определишь: слишком однообразны стены, слишком монотонна красная дорожка без всякого узора. Мозгу не от чего оттолкнуться, чтобы создать систему координат и определить расстояния.

— Всё–таки нужно пальнуть в этого старого пердуна, — пыхтит Понч.

И только теперь, по его одышке, я понимаю, что мы уже бежим. Бежим, утопая неслышными шагами в ковровой дорожке, бежим, как плывут две рыбины в стоячей воде — неслышно, плавно и… медленно, потому что ни на йоту не приближаемся к коляске.

Поворот. Совершенно ниоткуда и никуда. Готов биться об заклад, что не было впереди никакого поворота — ещё минуту назад не было. И тем не менее, коляска со стариком уходит вправо и исчезает из поля зрения.

Я резко останавливаюсь. Сердце обиженно бухает и рывком устремляется куда–то в горло, словно собралось выпрыгнуть из меня через рот. Понч по инерции пробегает ещё пяток метров, останавливается и оборачивается ко мне.

Наверное, по моему лицу видно, что я растерян и мне страшно, потому что пузан опасливо, чуть ли не на цыпочках возвращается и встаёт рядом.

За углом ждёт опасность, я знаю это совершенно точно. Не могу представить, чем может быть так опасен старикан в инвалидной коляске, но совершенно точно знаю, что если сейчас мы забежим за поворот, нам будет очень… страшно. И очень плохо.

Крадучись, я дохожу до поворота и, прижавшись спиной к холодной стене, долго прислушиваюсь. Но слышно только моё шумное дыхание да сипение прокуренных бронхов подрагивающего, словно от холода, толстяка рядом.

— Что будем делать дальше, сэр? — спрашивает он в ответ на мой быстрый взгляд в его не затуманенные умом глаза.

Выхватив из–за пазухи револьвер, я прыгаю вперёд и лихо принимаю стойку копа, ворвавшегося в комнату, где прячется обделавшийся от страха преступник. Зрители рукоплещут. Маячит впереди приз за лучшую роль…

Нет, это маячит лампочка. Пыльная лампочка без плафона, которая свисает с грязного потолка на гнутом проводе. Коридора нет. Есть какой–то узкий проход в пыльном чулане. А в конце прохода — дверь. Кособокая деревянная дверь.

— Что там? — шепчет прижавшийся к стене Понч.

Если б я знал.

Крадучись подхожу к двери. Не убирая пистолета, свободной рукой тяну дверь на себя. Она скрипит, как ведьмины жилы, по которым проводит смычком палач.

Медленно открывается полумрак шахты, уходящей вниз и вверх. Видны неаккуратная кладка кабелей на грубо оштукатуренной стене. Где–то наверху вдруг возникает гудение, сначала тихое, которое быстро набирает обороты. Лифт.

— Лифт, — говорю я. — Старикан смылся в лифте. Наверх.

— Ну и слава богу, — облегчённо выдыхает настороженный Понч и делает шаг, выходя из–за поворота. Смотрит на полуоткрытую кособокую дверь.

— Лифт? — произносит он. — Это дверь — в лифт?

— Да.

— Больше похоже на дверь в ад.

Чёрта с два, толстяк. Вот она — тесная кабина лифта: опустилась, плавно сбросила ход, остановилась; дёрнулась, замирая. Тусклая лампочка в потолке освещает драный пластик под красное дерево, испещрённый корявыми надписями разной степени приличности. Рисунки — всё больше члены и титьки разнообразных размеров и фасонов. В углу броско выделяется художественностью тщательно выполненный рисунок ветряной мельницы. И даже подпись автора сего творения нацарапана: «(С) Michael МсGuarding». В лифте пахнет застарелой мочой, давлеными окурками и чем–то ещё, знакомым из давнего–давнего прошлого.

Шире открываю скрипучую дверь, делаю шаг вперёд. Лампочка в потолке лифта гаснет.

— Не надо туда входить, сэр, — бормочет за спиной пузан.

— Брось, Понч, — бодро отвечаю, не оглядываясь, чтобы он не увидел моей напряжённой физиономии. — Чего ты трусишь? Самый обычный лифт. Сейчас мы поднимемся, догоним этого дедушку и вытряхнем из него душу.

— Не догоним, — мямлит испуганный толстяк. — Да и зачем он нам, сэр? Мы ведь не за тем сюда пришли.

— Ты прав, Белли, — киваю я, вспоминая о цели нашего прибытия в билдинг. И даже задумываюсь на секунду, не вернуться ли… И, решившись: — Но я чувствую, что этот лифт привезёт нас как раз туда, куда следует. К выходу. Так что приободрись, Понч, и следуй за мной. Или мне ехать одному?

Толстяк пыхтит, глазки его бегают, губы кривятся от страха, но деваться ему некуда. Один он не останется здесь ни за какие коврижки.

Едва мы входим в лифт, как тот трогается и, набирая скорость, мчит нас наверх. Мелькают, отсчитывая этажи, цифры в тускло светящемся окошке — 35, 36, 37… Мелькают всё быстрей и быстрей, словно лифт решил разогнаться до реактивной скорости и унести нас в небо или к чёртям на поминки.

На цифре 79 лифт рывком останавливается, так, что мы чуть не разбиваем в прыжке головы о его низкий потолок.

Понч ошалело смотрит на цифры.

— Сэр… — произносит он севшим голосом откуда–то из живота, будто внезапно решил поиграть в чревовещателя. — Сэр… Разве Хауэй–билдинг имеет не сорок девять этажей?

— Почему ты спрашиваешь, дружище Белли? — ободряюще произношу я.

Пузан кивком головы указывает мне на цифры, с которых не сводит взгляда.

— А-а, это, — небрежно улыбаюсь я. — Он давно сломан, этот счётчик. Не обращай внимания, старина. Идём.

— Сломан… — повторяет Понч, семеня за мной. — Сломан… Конечно, как же я сам не догадался!..

Выйдя из лифта, мы оказываемся посреди небольшого холла, из которого, или в который, ведёт один единственный коридор

— Ну что ж, — говорю я, — чёртову дедушке просто некуда больше было податься.

И уверенно шагаю по всё такой же красной дорожке в узкий, не больше полутора метров в ширину, ход.

Коридор начинает водить нас по кругу. Во всяком случае, мне так кажется. Бесконечные повороты, всё время в одну и ту же сторону, через каждые двадцать–тридцать шагов — от них начинает кружиться голова. Чтобы не стало плохо, я принимаюсь считать их.

После сорок третьего поворота коридор снова выводит нас в тот же холл.

Но как такое может быть?.. Не было же ни одного перекрёстка!..

— Весело! — говорит Понч.

Но ему совсем не весело — это сразу видно по его толстым губам, которые бессильно кривятся и квасятся, пытаясь вымучить жалкую улыбку.

И всё же, это не тот же самый холл. Потому что лифта в нём нет. Значит, это точно такой же холл на другой стороне гнутого коридора. Зачем? Ни одной двери. Два совершенно пустых холла в разных, кажется, сторонах здания. На несуществующем семьдесят девятом этаже.

— Что же нам теперь делать, сэр Алонсо? — вопрошает пузан, и я вижу, что он совсем пал духом.

— Идти обратно, дружище Белли, — улыбаюсь я.

— Не надо было нам садиться в этот лифт, — скорбно качает он головой, пытаясь таким образом сгладить упрёк. — Я же говорил, что…

Я хлопаю его по плечу, не давая договорить. Его нюни мне сейчас совершенно ни к чему. Хлопаю и решительно поворачиваю обратно. Толстяк вздыхает и плетётся за мной. Он исходит потом от страха, бесконечной беготни и тяжёлой сумки с деньгами.

Я снова считаю повороты — теперь уже налево.

За очередным, тридцать шестым поворотом коридор вдруг обрывается, а дыхание перехватывает от бешеного холодного ветра и высоты. Под нашими ногами — провал высотой в семьдесят девять этажей. Над нашими головами — серая хмарь вместо неба. Из этой хмари траурно–медленно опадает на город снег. Мы стоим на длинном и узком — не более полутора метров в ширину — заснеженно–обледенелом выступе над пустотой, в которой погряз город. Нас того и гляди сдует.

Красная дорожка, которая теперь свисает в пропасть и полощется на ветру, вдруг сдвигается с места и, медленно, как эскалатор в «Ховард трэйд билдинг», двигаясь по скользкому паркету, везёт нас к бездне. Далеко внизу, в полной тишине, наполненной только свистом ветра, по улицам–шнуркам ползут блохи–машины.

Краем глаза я вижу лицо Понча. Глаза его выпучены и заиндевели ужасом — пялятся в пропасть.

— Что это, Белли?! — кричу я. — Ты что–нибудь понимаешь?

— Не больше вашего, сэр, — мычит Понч. — Боже! Я боюсь высоты!