Помоги проекту - поделись книгой:
Эта чёртова мельница что, хочет взлететь?
— Должно быть, шквальный ветер поднялся на улице, — говорю я как можно спокойней.
И не верю себе сам, потому что в оконце видно, как медленно и ровно падает густой снег, разгоняемый лишь крыльями, вслед за которыми он закручивается белыми вихрями. Нет, нет там никакого ветра.
Белли вдруг не выдерживает и кричит. Кричит, а потом устремляется бегом к двери. Он обрушивается на неё всей массой так, будто собрался долететь головой вперёд до самого мотоцикла.
Но улететь ему не удаётся. Со всего разбегу ударившись о дверь, он отваливается назад и падает на спину, смешно дрыгнув ногами. В другое время я бы наверняка рассмеялся, но сейчас мне почему–то не смешно. Толстяк вскакивает и снова бросается к двери. Теперь он дёргает её на себя. Старая деревянная ручка, громко треснув, отваливается, а дверь остаётся неподвижной.
— А-а! — орёт вдруг этот тридцатилетний пузан, этот крестьянин, отец двух детей — орёт визгливо, как раненая свинья. Орёт и бьётся в дверь огромной и неуклюжей испуганной птицей. — Алонсо! Что это?! Алонсо! Она не открывается!
Наконец–то научился обращаться ко мне без этих дурацких «сэров»…
— Я вижу, — говорю я как можно спокойней, хотя внутри у меня зябко и кисло. — Я вижу, Белли, успокойся.
— Успокойся?! — орёт он. — Мы в ловушке! На надо было тебе поминать чёрта!
Произнеся это запретное слово, он вдруг с размаху бьёт себя по губам, по щекам — раз, раз, и ещё. Потом выдёргивает из–за пазухи ствол.
— Спокойно, Белли! — пытаюсь я облагоразумить сходящего с ума пузана. — С чего такая паника? Спокойно. Ничего не случилось, старина.
Но он не слышит и не слушает меня. Он съезжает спиной по двери и садится на задницу, водя стволом из стороны в сторону. А с разбитой губы на подбородок сползает тонкая красная ниточка крови.
Мой напарник, этот увалень с рожей подвыпившего бюргера, ведёт себя как юная барышня–истеричка.
— Алонсо… — его толстые мясистые губы трясутся, а глаза навыкате сеют вокруг панические быстрые взгляды. — Я боюсь… с детства боюсь мельниц. После той дурацкой книжки… — он чуть не плачет, — которую читал мне отец. Про дона… этого, как его… И ещё… и ещё у меня эта… клаустрофобия.
— Белли, дружище, — я подхожу к нему, глажу по курчавой голове, — давай ты сейчас успокоишься. Опусти ствол, приятель, а то ты меня продырявишь. Ну!.. Спокойно.
Знал бы ты, пузан, как я сам боюсь этих незатейливых строений.
А шестерня крутится уже как колесо велосипеда, на котором гонит по треку чемпион олимпийских игр. Треск, гул и скрежет стоят такие, что моего голоса почти не слышно. И прежде чем я успеваю подумать, что весь механизм вот–вот рассыплется к чертям или задымится и вспыхнет, как он останавливается. В одну секунду. Разом. И от шестерни, кажется, правда идёт сизоватый дымок. Наступает такая тишина, что слышно, как скрипят и шуршат на улице снежинки, цепляясь друг за друга в воздухе.
— Вот, — произношу я одними губами.
И, прокашлявшись, говорю:
— Всё, Белли, всё. Ветер кончился.
— Не надо туда ходить! — шепчет Понч. — Не ходите туда, сэр Алонсо! Ничего хорошего там нет, говорю вам. Давайте пересидим здесь.
На всякий случай я толкаю дверь за его спиной. С таким же успехом я мог толкнуть и каменную стену. Она даже не дрогнула.
Кажется, мне тоже всё это не нравится. Но я уверяю себя, что не боюсь. Я не привык бояться того, чего быть не может, — говорю я себе.
— Ладно, приятель, — обращаюсь я к толстяку. — Ты посиди здесь. Не выпускай из рук пушку — это тебя ободрит.
— Нет! — бормочет он. — Не надо! Не ходите туда! Я не буду один! Зачем туда идти? Зачем?
А правда — зачем? Вряд ли там найдётся что–нибудь интересное. И съестного там не может быть, если уж тут его не нашлось.
Но подняться туда необходимо. Хотя бы затем, чтобы… Чтобы — что?
Чтобы точно знать, что мы тут одни…
Эй, приятель, да ты вот–вот наделаешь в штаны! Не ходи туда.
Выдернув из кармана ствол, я решительно направляюсь к лестнице. Толстогубо хлюпая и причитая Белли плетётся за мной.
Лестница скрипит так, что черти в аду проснулись и, помешивая кипящую смолу, таращатся на нас. Удивительно, что ступени выдерживают, особенно пыхтящего у меня за спиной толстяка.
Не втором этаже нет ничего кроме сундука и старого разбитого шкафа с отломанными дверцами. На всякий случай я открываю сундук. Пыль. Только пыль. И запылённая пустая бутылка странноватой формы.
Лестница, уходящая выше, становится всё хуже. Каждый раз ставя ногу на очередную ступеньку, я боюсь, что та сейчас хрупнет, провалится под ногой, и я полечу вниз.
В какой–то момент так и происходит. Только вниз проваливаюсь не я, а Белли. Он успевает схватиться за перила.
С грехом пополам мы добираемся до третьего — последнего — этажа. Обстановка здесь потеснее. Приставная лестница, чтобы забираться в лаз, ведущий под крышу. Узкий топчан. Небольшой круглый стол. Шкаф, заставленный книгами. Возле узкого оконца, за которым уже темнеет, стоит кресло качалка.
Старик, сидящий в кресле, совершенно сед, одет в старинный полуистлевший камзол с остатками пышного воротника. Он сидит спиной к нам, смотрит в окно. Какого чёрта можно там увидеть, кроме снежного марева?..
— Это тот старикан, — шепчет сзади Понч, и я слышу, как он тянет курок своего револьвера. — Тот, что стоял на лестнице.
— Привет! — говорю я.
Старик не отвечает, не поворачивается, не вздрагивает. Сидит и мерно покачивается — скрип–скрип… скрип–скрип…
Я слышу электрическое гудение у себя за спиной. Это нервы Понча натянуты струнами и вот–вот лопнут. А когда они лопнут, Белли издырявит этого старикана так, что негде будет потом поставить печать «Мёртв». Поэтому я делаю шаг вперёд и говорю:
— Вы не будете возражать, сэр, если мы немного у вас погостим? Переждём непогоду.
Скрип–скрип… скрип–скрип…
— Как долго я вас ждал!
Этот скрипучий, как кресло–качалка, голос звучит так неожиданно, что я вздрагиваю, а Белли в панике стреляет. Звенит, осыпаясь, стекло за головой старика. В образовавшуюся пустоту тянет запахами вечера и снега. Вонь пороха быстро разносится сквозняком. Я бью по рукам пузана, опуская ствол вниз. От неожиданности он делает ещё один выстрел. Пуля, чмокнув, пробивает деревянный настил и с визгом чиркает по каменной кладке где–то внизу.
— Белли, не будь идиотом! — кричу я. — Ты совсем уже двинулся от страха.
Скрип–скрип… скрип–скрип…
— Как долго! — повторяет старик тем же голосом и так спокойно, будто ничего не произошло. Вообще ничего.
— Вы ждали нас, — киваю я и подмигиваю очумелому Пончу: «Спокойно, Белли! Старик просто чокнутый, разве не видишь?»
— Да, Алонсо, — говорит старикан и качает головой. — Я уж думал, вы так и не придёте.
— Так ты его знаешь?! — шепчет Понч. — Так какого же..!
Мне не до этого болвана. Я даже не обращаю внимания на его панибратство. Я подскакиваю к старику и резко, одним движением поворачиваю его к себе лицом, вместе с креслом…
Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.
Ты помнишь, дружище Белли?..
— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.
— Наверняка, — соглашаюсь я.
Кажется, я думал вслух…
Лифт, дрогнув, останавливается. Выждав секунду, он медленно, будто неохотно, открывает двери. Мы выходим и неспешно двигаемся по длинному коридору, по кроваво–красной ковровой дорожке, как звёзды в Каннах. И ощущаю я себя примерно так же — героем голливудского боевика, крутым парнем, берущим от жизни всё, что ему причитается. А поскольку я не знаю точно, сколько именно мне причитается, то беру всё.
— Господа! — позади нас поднимается со своего места за мониторами охранник. — Одну минуту!
— К сожалению, у нас ни одной лишней минуты, — отвечаю я, разнося ему голову.
Белли вздрагивает и приседает от звука выстрела. Его мясистая и вечно слюнявая нижняя губа дёргается в неясном спазме то ли усмешки, то ли страха.
— Круто! — произносит он.
— Конечно, — отвечаю я. — Это же «Смит и Вессон».
— Да нет, круто вы ему ответили, я хотел сказать, — хихикает толстяк.
— У-у…
Мы садимся в другой лифт, который за пару минут поднимает нас на двадцать второй этаж.
— Господа? — встречает нас ещё один охранник в синей униформе и при чёрном галстуке.
— Позвольте
— Что? — не понимаю я.
— Господа? — повторяет охранник. — Я могу чем нибудь помочь?
— Нет, приятель, — отвечает Белли. — Мы не нуждаемся в помощниках.
И разносит охраннику башку. Потом этот болван дует на ствол своего «Сфинкса», изображая из себя идиотского агента ноль–ноль–семь и спрашивает:
— Ну как?
— Неплохой выстрел, — отвечаю я.
— Нет, как я ему ответил?
— А-а, это… Круто, да. Но ты знаешь, Понч, не стоило убивать этого парня. Помнишь, по плану мы должны были узнать у него дорогу к офису?
— Да?.. — задумывается толстяк.
— Ага. Теперь мы можем не уложиться во время.
— Простите, сэр. Мне жаль.
Мы снова идём по красной дорожке вдоль бесконечного строя молчаливых пронумерованных дверей. Теперь я не сомневаюсь, что мы будем ходить этими коридорами очень долго и не уложимся во время. Но не убивать же из–за такого пустяка старину Белли.
Всё происходит совсем не так, как я планировал.
Мы входим в дверь офиса Ишигавы — маленькое помещение без окон, со столом, креслом и сейфом. Японец в белой рубашке и при галстуке сидит за столом, удобно раскинувшись в кресле и курит сигару.
— Конничи–ва, — говорю я, поднимая ствол до уровня его жёлтого морщинистого лба.
— Хе! — ухмыляется толстяк, довольно поглядывая на меня.
— Здравствуйте, — спокойно отвечает японец, сделав недолгую затяжку. — Что вам угодно?
— Немного денег, — отвечаю я. — Из тех, что лежат у вас в сейфе. Впрочем, если вы отдадите нам их все, мы не станем возражать.
Пузан довольно кивает вслед каждому моему слову.
— Умеете вы сказать, сэр Алонсо! — вставляет он в конце моей тирады. — Вы настоящий прирождённый Дик Спарроу!
Я не знаю, кто такой Дик Спарроу. Но судя по тому, что пузан любит гангстерские сериалы…
— Вы можете взять их сами, — равнодушно отвечает японец. — Сколько захотите. Или сколько сможете унести.
— Разумеется, можем и сами, — вежливо улыбаюсь я. — Нужна самая малость: чтобы вы открыли сейф. Или хотя бы сказали нам шифр.
— Ах, да, — ещё более вежливо улыбается японец, — я совсем забыл об этом маленьком препятствии к осуществлению вашего невинного желания.
Белли хмыкает и растерянно смотрит на меня. В его взгляде я читаю: а жёлтый–то тоже не лыком шит!
— Рад, что вы всё же о нём вспомнили, — отвечаю я японцу. — Так давайте же теперь вместе устраним это незначительное препятствие. Только не будем тянуть с этим, у нас не так много времени, как может показаться. Хотелось бы управиться до ланча.
Желтокожая образина небрежно смотрит на часы, цокает языком, качает головой.
— Вы плохо рассчитали время, — говорит он.
— Тогда я стреляю? — говорю я, теряя терпение.
— Как это вам поможет? — пожимает плечами самурай. — Вы будете рыться в моих мозгах, выискивая шифр?
Поделиться книгой: