Помоги проекту - поделись книгой:
Silent Mill
Я звал её Суити. Не помню её настоящего имени. Оно было не столь благозвучно и притягательно. А Суити мне нравилось и точно отражало суть. Или мне казалось, что отражало. Во все стороны.
Ты помнишь, дружище Белли?..
— Помню, сэр, — кивает Понч. — Я помню Суити. Хорошая была девушка.
— Наверняка, — соглашаюсь я.
Кажется, я думал вслух…
Мы едем медленно, потому что полчаса назад повалил густой снег — такие сонные, медленные и пушистые хлопья, что не видно ни зги. Даже кричать не приходится, потому что движки мотоциклов работают еле–еле. Колёса почти неслышно шуршат по грунтовке, покрываемой белым саваном. Тишина стоит такая, будто с неба сыплется не снег, а вата.
Стало довольно холодно; тело под кожанкой потряхивает, а слова срываются с губ облачками пара — как в комиксах.
— Вам не кажется, что мы сбились с дороги, сэр? — глаза Белли, когда он поворачивает ко мне голову в шлеме, встревожены.
— В такую погоду всё возможно, Понч, — отвечаю я. — Но от судьбы не уйдёшь.
— Это да, — задумчиво кивает он.
Куда–то подевалась вся простодушная весёлость этого пузана. Он больше не сыплет своими бесконечными приговорками и прибаутками — притих и всматривается в расстилающееся вокруг марево.
Но что толку! От судьбы не уйдёшь.
— Не куксись, Понч, — мне хочется немного приободрить его. — Скоро должна быть деревня. Согреемся, выпьем по стаканчику виски.
— Да, — пытается он улыбнуться, — да, сэр. Скорей бы уж!
— Теперь уже совсем скоро, — говорю я уверенно. — И перестань называть меня сэром, Понч. Мы же договаривались — Алонсо, просто Алонсо.
— Да.
— Ну и славно, приятель.
По обочинам дороги смутными тенями проплывают какие–то приземистые корявые кустарники. Иногда над ними возвышаются, нависая кронами, хмурые озябшие вязы. Откуда–то еле уловимо тянет гарью — наверное, деревня действительно совсем близко. Проезжали ли мы озеро? Кто его знает. При такой–то видимости разве что–нибудь разглядишь — дальше переднего колеса почти ничего не видно.
— О чём задумался, дружище Белли? — спрашиваю я после нескольких минут молчания. Чтобы хоть как–то развеять нереальность сюжета.
Понч пожимает плечами, бегло улыбается.
— О том, что не мешало бы перекусить, сэр.
— Сэр?
— Алонсо, — неумело выговаривает Белли.
— Перекусить — это здорово, приятель, — киваю я. Мы скоро обязательно перекусим.
— Зря мы уехали с острова, — произносит он замогильным голосом, и неуверенная улыбка слетает с его губ испуганной птицей.
— Не грусти, Понч, — успокаиваю я толстяка. — Осталось совсем немного.
Дорога становится вдруг
Белли, наверное, думает о том же, потому что вдруг останавливается посреди дороги и с тревогой смотрит на меня.
— Куда мы едем, сэр? — спрашивает он, снова забыв моё имя.
Приходится тоже притормозить.
— Вперёд, — отвечаю я, безнадёжно оглядевшись по сторонам. — Ты же не хочешь, чтобы мы вернулись, Белли? Представь, куда мы можем заехать, если повернём обратно… Нет, Понч, — вперёд и только вперёд. Рано или поздно мы куда–нибудь приедем. Пересидим всю эту хмарь, а там осмотримся. Да и люди смогут нам сказать, куда мы попали и как нам отсюда выбраться. Согласен?
Он неуверенно пожимает плечами и кивает.
— Едем, Понч, — прошу я. — Холодно.
— Холодно, — ёжится он. — Вам это не кажется странным, сэр?
— Алонсо, — поправляю я. — А что тут странного, Белли? Снег идёт. Поэтому и холодно. Что в этом необычного?
— Снегопад в августе месяце — это обычное дело по–вашему? А ещё час назад светило солнце и было тепло как в раю.
Я не успеваю ответить. Где–то впереди вдруг раздаётся отчётливый, хотя и приглушённый снегом, скрежет. Громкий, протяжный. Будто кто–то тащит на верёвке пустой металлический таз по гулкой железной крыше.
— Что за чёрт? — шепчет Белли, испуганно вглядываясь в белую пелену.
— Деревня, — улыбаюсь я. — Это деревня Понч. Ты рад?
— Я рад, — неуверенно кивает он. — Да, сэр Алонсо, я рад. Очень уж хочется есть.
Мельница выплывает навстречу из снежного тумана мрачным великаном, распахнувшим четыре мощные руки–крыла в готовности принять нас в свои объятия, стиснуть, раздавить, унести в вечность. Какого чёрта? Откуда здесь мельница? Не было на карте никаких мельниц. Куда нас занесло?
Я ненавижу мельницы. Я боюсь мельниц. С детства. Когда эти многорукие великаны являлись мне в кошмарных снах.
Понч испуганно таращится на крылья, потом глушит мотор и озадаченно глядит на меня. Я слезаю с мотоцикла, разминаю ноги, прыгаю, чтобы заставить кровь энергичней бежать по телу. Но согреться не удаётся. А вокруг стало, кажется, ещё холодней.
— И что мы теперь будем делать, сэр? — спрашивает Белли плаксивым голосом. И в голосе его слышатся голод, усталость, тревога и раздражение.
Я смотрю на серую, давно не беленную, облупившуюся стену мельницы, на мрачно замершие в безветрии крылья, на конус черепичной крыши.
— А что же ещё, Понч, — говорю я. — Пойдём внутрь и пересидим всю эту снежную канитель. Внутри наверняка есть где согреться.
— Ну–ну… — неуверенно произносит он. — Это вам придётся без меня, наверное, сэр. Белли ни за какие калачи не пойдёт внутрь этой хибары. Каждому деревенщине известно, что на брошенных мельницах селятся черти.
— Дело твоё, Понч, — произношу я как можно бодрее и равнодушнее, вешая на плечо дорожную сумку. — Сиди тут и мёрзни. А я пойду внутрь, завалюсь на кровать мельника и буду дрыхнуть. В крайнем случае, найдётся там охапка сена.
Снова, теперь уже оглушительно, над самой головой раздаётся тот скрежет, который долетел до нас несколько минут назад из снежной замути. Мельничные крылья вдруг трогаются с места, делают четверть оборота и, дрогнув, снова замирают. Остатки нападавшего на лопасти снега холодной пылью осыпаются вниз, колют лицо. За моей спиной бледный как вата Понч бледнеет, наверное, ещё больше, а глаза у него лезут из орбит. Нет ведь никакого ветра, даже намёка на ветер нет. Только снег, медленными и крупными хлопьями опадающий с невидимки неба. У меня внутри тоже что–то нехорошо напрягается и подрагивает. Стараясь ничем не выдать тревоги, я весело говорю:
— Ну, ладно, Белли, я пошёл.
Голос, наверное, выдает меня с головой: он сухой, ломкий и нерешительно подрагивает.
— Вы же не бросите меня здесь, — Понч, кажется, не замечает моей игры. Он подходит и заглядывает мне в лицо. — Я же замёрзну до смерти.
— Ты можешь ехать дальше, поискать деревню, — произношу я по возможности равнодушно и направляюсь к деревянной двери, давно провисшей и полуразвалившейся. — Наверняка деревня где–то рядом, ведь не станут же строить мельницу чёрт те где. Я найду тебя, когда всё кончится.
Я нисколько не сомневаюсь, что победил. Пончу просто некуда деваться. Чтобы этот трус, лентяй и обжора сел на мотоцикл и поехал дальше один? Без денег? Да ну! Сейчас я зайду внутрь мельницы, а он, поторчав снаружи ещё пару минут, дрожа от холода и страха, в конце концов заорёт и, на ходу осеняя себя крестом, бросится за мной.
Я ошибся. Понч не отважился остаться один и молча поплёлся следом сразу. Дверь, проскрипев на разные голоса, захлопнулась за его спиной.
С минуту мы стоим, стиснутые полумраком, сквозь который кое–как пробивается тусклый свет от маленького грязного оконца, почти ничего не освещая. Стоим, вдыхая запахи пыли, веника, древесной трухи и древности. Я чувствую и слышу, как дрожит и сопит за плечом Белли. Достаю из кармана фонарик и нажимаю кнопку. Белесый галогеновый луч с минуту бегает по кругу, выхватывая убогую обстановку: огромные деревянные шестерни в одной стороне, в каком–то загоне, где видны два каменных жернова; пыльный бункер для муки, стол со скамьёй, тачка, бадьи и коробы, витая лестница, уводящая наверх. И самое главное — чугунная печурка, приютившаяся под окном и горка хвороста рядом. Ну, не так уж тут и неуютно. Я ожидал худшего.
— Эй! — на всякий случай окликаю я.
За моей спиной Белли охает и приседает от неожиданности. Голос мой почему–то не отражается от каменных стен, а падает в тишину как в бочку с водой — утопает в ней глухим, мёртвым и совершенно лишним здесь звуком.
— Не будили бы вы лихо, — слышу я шёпот Понча.
Я с ним совершенно согласен. Шуметь больше не хочется. Устоявшаяся здесь за десятки, а может быть и сотни, лет тишина давит на плечи как густая жижа трясины, в которую мы канули…
Скрип раздаётся внезапно и совершенно отчётливо. Я вздрагиваю и слышу, как крестится и шепчет сзади Белли. А справа, в деревянном загоне вдруг трогается огромная деревянная шестерня. С треском, стуком и предсмертным стоном она медленно раскручивается, приводя в движение несколько других, поменьше.
— Что это?! — почти кричит Понч.
Теперь моя очередь зашикать на него.
А шестерня, сделав пару оборотов, останавливается также внезапно, как и двинулась. Слышно, как громко лязгает и умолкает наверху, под крышей, какой–то механизм, приводящий в движение крылья.
Снова наступает тишина. Топкая, глухая и безжизненная. И в этой замершей тишине Понч говорит:
— Всё нормально, хозяин. Мы только пересидим снегопад и уйдём.
Я невольно оборачиваюсь, чтобы посмотреть не спятил ли вдруг этот олух, принявшийся называть меня хозяином. Но Белли смотрит не на меня. Он уставился куда–то вверх, на лестницу. Я прослеживаю направление его взгляда и вижу стоящего на самом верхнем витке… Да нет, если присмотреться, то ясно, что никого там нет. Чахлый свет от оконца и рубленые тени лестницы перемешиваются, рисуя смутный силуэт то ли ребёнка, то ли скрюченного временем старика.
— Там никого нет, Понч, — улыбаюсь я. — Не думал, что ты так пуглив.
Думал, думал. Всегда знал, что ты труслив, как заяц, пузан.
Демонстративно громко топая и стараясь всё же топать потише, поднимая вековую, кажется, пыль, я прохожу в центр помещения и озираюсь.
Внутри ни черта не теплей, чем на улице. Меня продолжает потряхивать, зуб на зуб не попадает. Понч, застывший у двери, тоже подёргивает плечами и выглядит испуганным мальчишкой, забравшимся в чужой огород.
Печь накаляется быстро, но толку от этого чуть. Пока сидишь рядом, тебе тепло, но стоит отойти на пару шагов — и ты будто оказываешься на улице. Ну ладно хоть снега здесь нет.
Мы перенесли скамью поближе к печурке и сидим, едва не обнимая пышущие жаром чугунные бока.
— Как думаете, нас уже ищут? — спрашивает Понч, приоткрывая металлическую дверцу топки и подбрасывая в огонь пару хворостин. Он говорит почти шёпотом и всё время оглядывается на лестницу.
— Конечно, — отвечаю я и улыбаюсь, чтобы немного его ободрить, показать, насколько мне безразличны и суета полицейских и лестница у меня за спиной. — Но ты же знаешь, Белли, им нас никогда не найти.
— Да, я знаю, сэр, — кивает он не очень уверенно.
— Сэр?
— Алонсо, — поправляется он. — Я знаю, Алонсо. Вы всё очень хорошо продумали.
— Да, мой друг. И с такими деньгами, — я киваю на сумку, стоящую на столе, — завтра мы будем там, где нас даже чёрт не сыщет.
— Не поминайте, — тревожно бормочет пузан. — Не поминайте его всуе, сэр Алонсо.
— Хорошо, хорошо, Понч, если ты в неладах с этим парнем, я не буду, чёрт с ним, — усмехаюсь я. — Но рано или поздно ты всё равно с ним свидишься. Вспомни, как ты припечатал того охранника. Мозги разлетелись метра на…
— Не надо, сэр! — перебивает пузан. — Не надо об этом! Давайте лучше… давайте поговорим об острове.
— К чёрту остров, — бросаю я и поднимаюсь. — Пойду–ка я осмотрюсь тут немного. Нашлись дрова, так, может, и поесть что–нибудь найдётся. Хотя бы пара мышей.
— Я с вами! — торопливо подскакивает Понч.
— Как хочешь, — пожимаю я плечами, втайне радуясь, что не придётся одному подниматься по этой скрипучей лестнице.
Для начала мы обходим всё помещение и заглядываем в каждый короб, корзину и бадью. И разумеется ничего не находим, кроме пыли и плесени.
— Ну что ж, — бормочу я наконец, — поднимемся наверх.
— Не пойду, — машет головой Понч.
— Что?
— Я туда не пойду, — сипит пузан, выпучив глаза.
— А-а, — киваю я и берусь за перила. — Ну, сиди здесь.
Едва я ставлю ногу на первую ступеньку… Нет, даже раньше, чем на неё ступил. Едва я кладу руку на перила и поднимаю ногу, чёртова шестерёнка опять сдвигается с места. Она с протяжным скрипом и стоном делает медленный оборот.
— Ну, это мы уже видели, не так ли, дружище, — улыбаюсь я испуганному взгляду Понча. — Должно быть, что–то в этом механизме время от времени…
Я умолкаю, не договорив. Потому что чёртова шестерня не останавливается. Она делает второй оборот. А потом — под нашими пристальными взглядами — третий. Я почти уверен, что она медленно набирает скорость. К пятому кругу я уже совершенно точно могу сказать, что она крутится всё быстрее и быстрее. Гул и скрежет, идущие сверху, — просто невыносимы. За окном мелькают тени мельничных крыльев, мелькают с частотой лопастей неспешно работающего вентилятора.
Поделиться книгой: