Эссеистика

* * *

Если вас удивляет, что кто-то считает себя выше, чем ему надлежит быть в соответствии с его воспитанием, образованием, кругом, друзьями, скорее всего, он курит.

* * *

Меня заставляют потеть день и ночь. Опиум мстит. Ему не нравится, когда выходят его секреты.

* * *

Фраза из какого-то сна: «Предоставьте льготы этой коробке конфет».

* * *

Сегодня утром чирикают птицы. Я уже забыл и утро, и птиц.

Восемь — это свить. Свить, свить, свить, Свить, свить, свить решеток завитушки. Свить, свить, свить изгиб лесной опушки. Свить, свить, свить виражи стрижей. Свить, свить, свить два кольца с развилкой, Свить, свить, свить цифирку двукрылку: Свить, свить, свить — птицам так ясней.

Любезно доставленный птицами рассыльный из почтовой гостиницы в Монтаржисе умел летать в полном смысле слова без всяких приспособлений. (Свить, свить, свить! Солонки. Свить, свить, свить! Полить разрисованный тротуар между зелеными ящиками, свить, свить, свить!)

Хозяйка: Ансельм, покажите господину Кокто, как вы летаете.

Я буквально записываю явные нелепицы утреннего полусна.

* * *

Сегодня ночью впервые с начала лечения мне приснился долгий цветной объемный сон с определенным настроением. При отравлении мне вспоминался призрачный сценарий сна и рамка, которую он заполнял. Теперь я вспомнил весь сон почти целиком, с реальными и вымышленными персонажами, чрезвычайно правдоподобными диалогами с неизвестными мне женщинами, которых я должен был знать. Там была Мэри Гарден{214}.

Что касается некоей траектории и фильма, снятого по «Бесу в крови», в этом сне был оттуда эпизод, но не реальный, а из другого более раннего сна, который, помнится, мне привиделся, когда я видел во сне тот эпизод. Тогда я принял свой сон за реальность, предсказанную во сне.

* * *

Эпизоды снов не растворяются на неком ночном экране и быстро не улетучиваются, они подобно агатовым жилам, глубоко пронизывают тревожные уголки нашего тела. Существует обучение сном. Оно стоит выше любого другого. О человеке, навсегда обученном сном, можно сказать, что он совершил все свои жестокие поступки. Тем более, что классические, первые отнюдь не наивные сны, что приходят в детстве, подобны Атридам и питаются трагедией.

Трюки американского кино. Монтаж картин. Во сне не показывают ужасных трюков, фильм снимается в нас самих и внутри нас и остается. Позже эти трюки могут использоваться при другом монтаже.

* * *

Живой язык сна, мертвый язык пробуждения… Нужно истолковывать и переводить.

* * *

Я выясняю у последователей Фрейда смысл одного сна, который снился мне несколько раз в неделю с десятилетнего возраста и прекратился в 1912 году.

Мой к тому времени покойный отец якобы не умер. Он превратился в одного из попугаев из Пре-Каталан, того попугая, чья болтовня навечно оказалась для меня связанной со вкусом пенистого молока. Во сне мы с матерью усаживаемся за столик фермы Пре-Каталан, где разные фермы переходят в террасу зоопарка с вольером для стаи какаду. Я понимал, что мать и знала и не знала о том, что мне известно, и я догадывался, что она пытается определить, в какую именно птицу превратился отец и почему. Я просыпался в слезах, глядя на ее вымученную улыбку.

* * *

Нередко молодые иностранцы приносят поэтам извинения, что с трудом их читают, поскольку плохо владеют нашим языком. Это я должен принести извинения, за то, что пишу на языке, а не простыми знаками, вызывающими любовь.

* * *

Скандал в Риме. Сокровища Пия и хищения птиц. Ангелы снова восхищают детей. Поэты злоупотребляют ангелами. Птиц обвиняют в легковесности. Свидетельства Леонардо и Паоло ди Доно{215}.

* * *

Только птица может позволить себе изобразить «Осквернение гостии». Только птица достаточно чиста, эгоистична и жестока.

* * *

Письмо Коро{216}: «Сегодня утром я получил высочайшее наслаждение, снова взглянув на свою небольшую картину. Ничего особенного в ней не было, но она прелестна и словно нарисована птицей».

* * *

Раненый Гильом Аполлинер, служивший в то время в министерстве по делам колоний, сидя в гостиной, уставленной всяческими безделушками, написал мне письмо, которое заканчивалось следующими строками:

Как жить Европе, или там Еще какой-то части света И нашим подданным — богам, Обсудим мы, цари-поэты.

И прикрепил к нему полоску бумаги с изречением: «Птица поет пальцами».

А вот отрывок из «Локус Солюс»:

«В тонкой струйке дыма, возникшей из головы спящего, появились, будто во сне, одиннадцать юношей, сгорбленных под грузом ужаса, исходящего от некого почти прозрачного воздушного шара, в который, казалось бы, властно нацелился белый голубь, и который отбрасывал на земле легкую тень, покрывающую мертвую птицу»[39].

* * *

ВОСПОМИНАНИЕ О ХУТОРЕ ФУРК{217}. Испанским жестом павлин сложил свой веер. Он покидает сцену с жестоким взором, эмалевой головкой, собачьей грудью, изумрудным корсажем и хохолком. На королевском шлейфе он уносит изумленные глаза толпы. Склонившись с крыльца, он напыщенно зовет шофера.

* * *

КТО ПЛАТИТ ДОЛГИ. В наше неблагодарное время мне хочется написать книгу благодарностей. Помимо прочих одолжений, Жид изменил мне почерк. По молодости лет я имел глупость придумать себе почерк. И этот фальшивый почерк, распознаваемый графологом, искажал меня и мою душу. Я завершал маленькой завитушкой большую завитушку заглавных «j». Однажды, уходя от меня, уже в дверях Жид, преодолевая смущение, произнес: «Советую упростить ваши „j“».

Я начинал понимать, насколько жалок успех, выстроенный на молодости и блеске. Удаление завитушки меня спасло. Я постарался вернуться к своему настоящему почерку и с помощью почерка снова обрел те природные качества, что потерял.

* * *

Опасайтесь собственного почерка, заканчивайте буквы, соединяйте их между собой, пишите так, чтобы «t» не было похоже на «d».

Полное отсутствие изящества — неразборчивая подпись

* * *

Однажды, когда я надписывал конверт в доме у Пикассо, он взглянул на меня и промолвил со своей особой улыбкой: «И ты тоже?» Я соединял уже написанные буквы фамилии. Всезнающий Пикассо: разумеется, и это ему было известно.

* * *

Писатель разрабатывает свой дух. После таких тренировок не остается никакого времени для занятий спортом. Тут требуются страдания, неудачи, усталость, траур, бессонница, то есть упражнения, противоположные укреплению тела.

* * *

Заблуждение насчет успеха дьявола у интеллектуалов. Господь и простодушные! Но без дьявола Бог никогда не собрал бы широкой публики.

Какой-нибудь поэт мог бы упрекнуть Его в подобной уступке.

* * *

Что касается исследований диалектов дикарей, мне нравится воображать перевод Пруста на некое наречие, в котором одним словом можно было бы выразить ревность, заключающуюся в том, что… или ту, что заключается в… Целые страницы сводились бы к одной строчке, и «Све» означало бы, например, «По направлению к Свану»

* * *

Я проверил, что когда тебе не присылают вырезки из газет и ты надеешься исключительно на случай, чтобы наткнуться на важную статью, ты часто совершаешь бестактность. Однако, поскольку в нужных статьях нет и намека на тактичность, пусть их авторы не рассчитывают на то, что художник, о котором они говорят и которого они обсуждают, как уже мертвого, их прочтет. Из-за нашей невежливости мы пропускаем только незначительные статьи, а не серьезные исследования.

* * *

Необъяснимая важность поэзии. Отношение к поэзии как к алгебре.

Прежде всего, она взывает лишь к самым грубым душам, тем, которые должны презирать ее как роскошь, и это хуже всего.

Если мне могли бы доказать, что я приговорю себя к смерти, если не сожгу «Ангела Эртебиза», я, возможно, его сжег бы.

Если бы мне доказали, что я приговорю себя к смерти, если не добавлю или не выкину хотя бы одного слога из стихотворения, я больше не смог бы до него дотронуться, я бы его отверг, я бы умер.

* * *

Когда я вижу всех тех художников, которые профессионально ненавидят общество, потому что их там еще не приняли, и после сорока впадают в снобизм, я радуюсь, что мне повезло быть принятым обществом в шестнадцать, а в двадцать пять оно мне окончательно опротивело.

* * *

В защиту опиума. Опиуму совершенно не свойственна светскость. За исключением некоторых активных личностей отменного здоровья, опиум уничтожает любое проявление светскости.

Я точно помню (тогда я еще не курил), в какой именно вечер я решил больше никуда не выходить, и получил подтверждение тому, что светские художники теряют квалификацию.

Дело было в посольстве Англии. Жена посла давала прием в честь принца Уэльского.

Несчастный принц в мундире, сапогах, краснея, не поднимая глаз, переминался, точно дрессированный медведь, с ноги на ногу, теребил кожаные ремешки. Он одиноко стоял под люстрой в центре просторной залы с блестящим паркетом. Многочисленные гости подходили к особой воображаемой линии и те, кого представляли, пересекали лакированное пространство. Дамы приседали в реверансе и возвращались на прежнее место, мужчины подходили редко.

Вдруг посол лорд Д. приблизился ко мне, взял за шиворот, потащил меня полумертвого к принцу и, бросив меня ему будто собаке кость, произнес: «Вот этот вас развлечет».

Признаюсь, я реагирую медленно. Обычно я слишком поздно нахожу, что ответить, и потом жалею. На этот раз ответная реакция была мгновенной. Принц разглядывал меня, окончательно смутившись. Я задал ему вопрос. Видимо, ему впервые задавали вопрос. Он удивленно ответил с кротостью агнца.

На следующий день Реджинальд Бриджмен, личный секретарь лорда Д., готовящийся стать лидером лейбористов, передал мне, что все посольство недоумевало, зачем я задал принцу вопрос. «Ответь им, — сказал я, — что после бестактности посла мне не оставалось ничего иного, как задать принцу вопрос, чтобы он понял, что разговаривает с равным». (Впоследствии принц, видимо, подумал, что я строил из себя шута, дабы оправдать высказывание посла.)

С того дня я разослал письма, в которых просил вычеркнуть меня из всех списков, и выкинул фрак на помойку.

* * *

Х. отказывается от награды. К чему отказываться, если само произведение не против? Единственное, чем можно гордиться, это такое произведение, когда официальное признание вашей работы не может прийти никому в голову.

Многие удивительные покрои одежды были созданы по причине того, что великие мужчины и женщины скрывали определенный изъян.

* * *

Анонимное письмо — определенный эпистолярный жанр. Я получил всего лишь одно и то с подписью.

* * *

В 1929 году художники и иллюстрированные журналы обнаружили фотографии, снятые снизу, сверху и вверх ногами, которые нам нравились и которые мы использовали в 1914 году.

* * *

На афишах, в витринах и шикарных изданиях широко используется то, что составляло беспорядок комнаты, похожей на мою знаменитую комнату на улице Анжу.

Но я ничего не замечал. Я с удивлением наталкивался на статьи об этой комнате. Тот беспорядок казался мне безнадежным и нормальным.

Забавно наблюдать за узким кругом людей, полагающих, будто они идут впереди остальных, и воображающих, что у каждой эпохи есть конец. «Ну, наконец-то! — восклицает сноб образца 1929 года, — можно фотографировать старые доски и подписывать „Нью-Йорк“ или снимать газовый фонарь и подписывать „Этюд обнаженной натуры“, или одновременно показывать китайскую пытку и футбольный матч. В конце концов, мы к этому пришли. Хотя было много трудностей. Да здравствует студия!» Он не понимает, что подобные частные развлечения становятся общественным достоянием, а прочие готовятся незаметно.

* * *

Вокруг поэтов, живущих в стеклянном доме, витают легенды. Если поэты прячутся, хоронятся в неизвестном подвале, публика полагает: «Прячешься, значит, хочешь, чтобы мы подумали, будто там что-то есть, а на самом деле ничего там нет».

А если публика смотрит на стеклянный дом, она считает, что «твои слишком простые жесты таят нечто иное. Ты нас обманываешь. Ты нас разыгрываешь», и все принимаются отгадывать, искажать, толковать, искать, находить, обращать в символы и тайны.

Те, кто, приближаясь ко мне, раскрывал секрет, жалели меня и возмущались: им не ведомы преимущества нелепой легенды. Когда меня сжигают, горит чучело, на меня даже не похожее. Дурную репутацию нужно поддерживать с большей любовью и в большей роскоши, чем балерину.

Так я комментирую прекрасную фразу, написанную мне Максом Жакобом: «Не следует быть знаменитым в том, что ты делаешь».

Прижизненная слава нужна лишь для одного: чтобы после нашей смерти наше творчество началось новым именем.

* * *

Поскольку я разрешил Луи Муазесу{218}, который достоин всяческой помощи, использовать в качестве идолов для своих вывесок названия моих произведений, люди полагают, что я — хозяин баров, хотя мои привычки и состояние здоровья не позволяют больше туда ходить. Как-то утром я зашел в «Большой шпагат», а «Ужасных детей» знаю только по фотографиям. Что не мешает любителям ночной жизни меня там видеть, а полиции писать на карточке: «владелец „Быка на крыше“, в свободное время — поэт» (sic!). Милая Франция! Притом, что заграницей меня везде обхаживали бы, селили в отелях, предупреждали мои желания. Мои лень в благородном стиле — патриотизм предпочитает неблагодарную Францию. Париж, действительно, одна из немногих столиц, где пока не запрещают никотин. Один мой друг жил в Берлине в гостинице «Адлон». Вечером в ресторане очаровательная личность просит прикурить.

— Вы живете в Адлоне?

— Да, а откуда вы знаете?

— Я — лифтер из Адлона.

В эту минуту, добавил мой друг, я почувствовал вокруг себя пустоту. Вот что происходит в стране, запретившей никотин. Вокруг моего столика не осталось ни мужчин, ни женщин, ни куриц, ни лифтеров — одна пустота.

Мы вскоре получим запрет на гениальность в искусстве, которую приравняют к никотину. Это почти как в России, где последней уловкой Эйзенштейна будет причисление своих кинематографических находок к области сна. «Это был сон!» «Это всего лишь сон», а значит, считается безобидным индивидуализмом.

* * *

Я так страстно и вслепую прожил каждый период своего существования, что некоторые из них могут совершенно стереться из памяти. Отметившие их предметы или личности исчезают из памяти, ни за что не зацепившись. Откуда он взялся? Откуда она взялась? Ищу, но не могу найти. Декорации пропали.

Я не имею в виду великих актеров или знаменитые декорации той драмы.

Тест — не Валери