Антироссийские исторические мифы

Тезис о николаевском удушении русской культуры по меньшей мере не соответствует действительности и по сути своей представляет целенаправленную клевету на российское государство.

27. Миф о военно-техническом отставании России как причине поражения в Крымской войне

Тяжелый психологический шок от поражения в Крымской войне сказался не только на состоянии умов русской политической элиты второй половины XIX в., но и на историографии данной темы. С конца XIX в. закрепилась точка зрения о безнадежной отсталости николаевской России как главной причине военной катастрофы в Крыму. Хрестоматийными стали примеры технического превосходства союзной армии над русской. В этом контексте, как правило, фигурируют два сюжета: отсталость русского парусного флота и русского стрелкового оружия.

Действительно, Черноморский флот Российской империи значительно уступал объединенному флоту союзников по численности паровых кораблей, что не могло не сказаться в случае столкновения боевых кораблей в открытом море. Паровых судов всех классов на Черном море у России имелось 29 вымпелов. У союзников – 65. Однако простая констатация мало что дает для понимания сути проблемы. Фактически именно Крымская война стала первым реальным испытанием эффективности парового военно-морского флота и показала перспективность его дальнейшего развития.

В 1830–1840-е гг. его преимущества перед парусным были далеко не очевидны. Первые паровые суда не зависели от ветра, однако не могли сравниться с парусными по количеству орудий и скорости. Гипотеза об их перспективности была чисто теоретическим построением, основанным на результатах морских учений, состоявшихся в Англии за десять лет до начала войны. Британия и Франция действительно сделали удачную ставку на паровой флот, построив к 1853 г. 21 и 20 пароходов-линкоров соответственно. Другие страны, в том числе Россия, располагали лишь некоторым количеством пароходов-фрегатов, однако это совсем не говорит о катастрофическом отставании. В условиях промышленной революции и проникновения новых технологий в сферу военного судостроения перед государством вставал выбор вкладывать огромные суммы в строительство парового флота, сравнимого с британским, либо поддерживать боеспособность сухопутных войск на достаточно высоком уровне. Решение для России было очевидным. Ее геополитическое положение обязывало иметь сильную армию. Военно-морской флот поддерживался на уровне, достаточном для сдерживания непосредственных внешнеполитических противников (Турции, Швеции). То, что справиться с такой задачей ему было под силу, с очевидностью показала Крымская война.

Еще одним расхожим мифом эпохи Крымской войны является история об отсталости вооружения русской армии. В качестве примера при этом чаще всего приводятся характеристики русского гладкоствольного стрелкового оружия. Нарезные ружья союзников прицельно били на 1000–1100 шагов, в то время как русские – на 300. Однако, как и в случае с флотом, сухие цифры сами по себе мало что говорят. Во-первых, в русской армии к началу войны не осталось стрелкового вооружения, однозначно признанного устаревшим, а именно имевшего кремневые замки. Как и пехота союзников, русские солдаты имели капсюльные ружья. Во-вторых, необходимое количество нарезных ружей в строевых частях было одним из наиболее обсуждаемых вопросов среди европейских теоретиков военной мысли в середине XIX в. Вооружать всю армию целиком нарезным оружием было признано неоправданно дорогим, а в ряде случаев и ненужным делом. Штуцера[88] получили отряды легкой пехоты. Основная же масса инфантерии имела на вооружении гладкоствольные ружья. Такая ситуация была и в русской, и во французской, и в прусской, и в австрийской армиях. Лишь армия Великобритании, богатейшей страны Европы, могла позволить себе вооружить штуцерами бо́льшую часть пехотинцев. В войну 1853–1856 гг. русские штуцерные части в большинстве своем оказались на границе с Австрией и Пруссией. В Крыму же их практически не было. Впрочем, отсутствие нарезного оружия у защитников Севастополя вскоре частично компенсировалось переделкой гладкоствольных ружей в штуцера.

28. Миф о русском крепостничестве как о рабстве и крепостных крестьянах как о рабах

В значительной степени образ русского крепостничества был создан не на основании изучения исторических источников, а по художественным персонажам русской классической литературы XIX в. Неслучайно эмигрантский писатель и публицист, автор знаменитой книги «Народная монархия» И. Л. Солоневич писал о ней как о «кривом зеркале» русской жизни. Крепостное право, согласно литературному мифу, преподносилось как рабство, а крепостной крестьянин – как холоп. В действительности для такого вольного отождествления не имелось ни историко-правовых, ни историко-социальных оснований. Крепостное право подразумевало прежде всего прикрепление к тягловому сословию, во вторую очередь применительно к крестьянскому населению – прикрепление к земле, а вовсе не рабство. Собственностью помещика русские крестьяне (в отличие, к примеру, от польских) не являлись. Продажа крестьян без земли запрещалась многочисленными указами. Категория холопов была упразднена в России еще при Петре I. Материальное положение крепостных также не подходит под традиционные параметры качества жизни рабов. Для сравнения достаточно хотя бы сослаться на условия рабовладения в США. Рабство там, как известно, было отменено практически одновременно с отменой крепостного права в России.

В качестве свидетельства о материальном состоянии дореформенного русского крестьянства приведем оценку А. С. Пушкина: «Фонвизин, путешествовавший по Франции, говорит, что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца. Верю… Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство с одной стороны, с другой – какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника… У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу… Злоупотреблений везде много; уголовные дела везде ужасны. Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaut <бездельником>; никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности»[89].

29. Миф о русских кровавых репрессиях в Польше и о Муравьеве-вешателе

Миф о массовых репрессиях русских войск при подавлении национально-освободительного движения в Польше был создан в европейской печати и транслирован в Россию целенаправленными усилиями герценовского «Колокола». Польская тема была объявлена А. И. Герценом основным полем борьбы с «сифилисом русского патриотизма»[90].

Подавление мятежа на территории Польши было ответной реакцией на массовый террор со стороны польских повстанцев. За период с 1859 по 1863 г. жертвами осуществленных ими терактов стали более 5 тыс. человек, главным образом этнические русские. В отличие от радикальной конфронтационной позиции польских националистов, варшавский наместник великий князь Константин упорно воздерживался от применения репрессивных мер.

В российской общественности, воспринимавшей Польшу как полигон реализации либеральных реформ, доминировали пропольские настроения. Это отношение изменилось только после учиненной ночной резни спящих русских солдат расквартированного в Варшаве гарнизона.

Негодование в дальнейшем усиливалось в связи с сообщениями о расправах поляков над военнопленными. И даже после этого российские власти стремились избежать кровопролития, объявив всеобщую амнистию для повстанцев. Однако к значимому успеху эта мера не привела. И только тогда были предприняты ответные репрессивные шаги.

Причем генерал-губернатор М. Н. Муравьев, по свидетельству военного историка А. А. Керсновского, «казнил лишь террористов, захваченных на месте преступления, либо повстанцев, уличенных в зверстве над русскими ранеными»[91]. Так, в Вильно, одном из главных центров сепаратизма, были казнены 40 террористов, тогда как численность их жертв была кратно выше.

При этом власти пытались всячески смягчить национальную природу конфликта, говоря не о борьбе с поляками, а о борьбе с «революционной партией». Избегал употребления этнонимов в своих обращениях и генерал-губернатор Муравьев. Российская власть в его лице выступала защитником от революционного террора мирного польского населения, а также более 8 млн проживающих в крае и оказавшихся жертвами этноцида[92] представителей православной паствы[93].

30. Миф о злом гении России

Такое прозвище от кадета В. П. Обнинского получил российский государственный деятель, правовед и писатель Константин Петрович Победоносцев (1827–1907), в 1880–1905 гг. занимавший пост обер-прокурора Синода. Благодаря либеральной и леворадикальной прессе начала XX в. он превратился в символ крайней реакции. Напомним, что его назначение на пост обер-прокурора многими расценивалось как либеральная мера по сравнению с консерватизмом его предшественника графа Д. А. Толстого.

Однако с восшествием на престол Александра III Победоносцев возглавил консервативную партию в правительстве нового царя, играя существенную роль в определении политики в области народного просвещения, национальном вопросе и внешней политике. Он стал активным проводником реформы церковно-приходского образования, при котором, согласно его идеалам, учащиеся начальной школы должны были усваивать начала веры и нравственности, верности царю и отечеству.

Кавалер орденов Св. Александра Невского (1883), Св. Владимира 1-й степени (1896), Св. Андрея Первозванного (1898) и других наград, Победоносцев проделал путь от юношеского увлечения либерализмом до консервативного мыслителя. Считая церковь и веру основами государства, обер-прокурор полагал, что последнее не может быть представителем только материальных интересов общества.

31. Миф о панславизме как государственной идеологии России

Одной из транслированных в Россию с Запада концепций, выдаваемых за национальную идеологию, стала теория панславизма. Обвинения в приверженности Российской империи панславистской идеологии были выдвинуты еще в XIX в. Россия согласно этому обвинению вынашивает планы присоединения других суверенных славянских народов. В действительности панславизм никогда не находился на вооружении российской государственной власти. Более того, сама идея возникла за рубежом и представляла собой развитие самосознания не столько русского, сколько других славянских народов[94].

Впервые термин «панславизм» был употреблен словацким мыслителем Яном Геркелем в работе о «славянском языке» (Elementa universalis linguae Slavicae e vivis dialectis eruta et sanis logicae principiis suffulta), опубликованной в Будапеште в 1826 г. Геркель попытался сконструировать «всеславянский язык». Слово «панславизм» он относил к области лингвистики, не включая в него политическое содержание. В политическом смысле термин «панславизм» впервые употреблен в статье К. Крамарчика «Чешско-словацкие герои панславизма в Легове», опубликованной в венгерском журнале «Таршалкодо» в 1840 г. Под ним подразумевалась угроза распространения власти России на славянские земли Австрийской империи (точнее Венгрии). Панславизм использовался как знамя в борьбе против словацкого национального возрождения, став прикрытием процесса мадьяризации. Идеологом мадьяризации как альтернативы панславизма выступил глава протестантской церкви и школ в Венгрии К. Зай (декларировалось, что цель мадьяризации – спасти словаков от власти царя, защитить их культуру и свободу). Славянские просветители Я. Коллар, Ф. Палацкий, П. Шафарик стремились доказать, что «политический» панславизм является «химерой», а «литературный и национальный» составляет естественное право народов.

Теория панславизма как политической идеологии экспансии России распространилась с начала 1840-х гг. в немецкой печати, а затем и в других европейских странах. О панславистской опасности для Запада заявляли О. Бисмарк, Б. Дизраэли, К. Тисса и др. По мнению В. К. Волкова, мнимая угроза панславизма использовалась как один из механизмов формирования «пангерманизма». В изданной в 1843 г. в Лейпциге книге оставшегося анонимным польского автора «Славяне, русские, германцы» панславизм трактовался как идеи славян о себе и своем месте в мире. Целью движения провозглашалось развитие науки, культуры, искусства и гуманизма у славянских народов. Обвинения в русском политическом прозелитизме – стремлении обратить других в свою веру – он считал безосновательными. Французский мыслитель К. Робер дифференцировал панславизм на «литературный» и «политический», которые, по его оценке, преднамеренно смешивались в немецкой печати.

В русской общественной мысли термин «панславизм» не получил широкого распространения. Историческими причинами появления термина «панславизм» русский этнограф А. Н. Пыпин считал культурно-национальное возрождение славянских народов и страх западной общественности перед угрозой России.

Крайней формой антироссийского направления панславизма было учение Ф. Духинского о финно-монгольском, туранском (южносибирская раса) происхождении русских, имеющих лишь славянские примеси, а потому исключаемых из грядущей панславистской государственности. Польская версия панславизма использовалась как знамя украинского сепаратизма. За российский протекторат общеславянского союза из польских мыслителей выступали С. Сташиц, И. Гене-Вронский, А. Гуровский. Польская вражда и католицизм ряда славянских народов составляли главное препятствие для оформления панславистской идеологии в России. Особое течение в панславизме представлял «австрославизм», подразумевающий свободный и равноправный статус славян в рамках Австрийского государства.

По-видимому, панславистский характер имела учрежденная в 1818 г. в Киеве масонская ложа «Соединенных славян», входившая в систему польского «Великого Востока» (основатель – поляк В. Росцишевский). Основанное в 1823 г. в России тайное декабристское общество с аналогичным названием – «Общество Соединенных Славян» – выдвигало цель соединения славянских племен посредством федеративного союза при сохранении взаимной независимости. Восьмиугольная печать общества соответствовала принятому этнографическому делению на восемь колен славянства.

Наибольшее отражение идея панславистского федерализма нашла в программе созданного в 1846 г. малороссами в Киеве «Кирилло-Мефодиевского братства». Предполагались освобождение славянских народов из-под власти иноплеменников, организация их в самобытные политические общества, федеративно связанные между собой, уничтожение всех видов рабства, упразднение сословных привилегий и преимуществ, свобода вероисповеданий, печати, слова, научных изданий, преподавание всех славянских наречий и литератур в учебных заведениях. Верховная власть вверялась «общему славянскому собору из представителей всех славянских племен». Малороссия мыслилась в качестве духовного лидера федерации.

Панславянские мотивы обнаруживаются в беловежском проекте российско-украинско-белорусского союза 1991 г. В жертву мнимому славянскому единению приносилась разнородная в этническом отношении советская империя. Вселенская миссия России подменялась локальной по своему характеру идеологией панславизма. Евразийскому континентализму противопоставлялся панславистский регионализм.

Угроза идеологии панславизма сохраняется и в настоящее время. Принятие его российской политической элитой означало бы реализацию проекта окончательной территориальной дезинтеграции России.

Панславизм геополитически ограничен Восточной Европой. В определенном смысле он представляет собой восточноевропейскую геополитическую модель. Русским же при ее реализации (достаточно посмотреть на географическую карту) может быть отведена лишь периферийная роль в славянской цивилизационной системе.

32. Миф об агрессии России как причине Русско-японской войны

Русско-японская война, как известно, началась с атаки японских миноносцев на российскую эскадру в ночь с 26 на 27 января 1904 г. В России такие действия без объявления войны и в противоречии с Гаагской конвенцией были восприняты как вероломство. Однако усилиями британских и американских СМИ, стоявших на стороне Японии, истинным агрессором была объявлена Россия.

Данная интерпретация, соотносящаяся со штампом об имманентной агрессивности, империалистичности царской внешней политики, была в дальнейшем взята на вооружение советской историографией. Однако стоит посмотреть на то положение, в котором державы вступили в конфликт, чтобы убедиться, что Российская империя вообще не предполагала воевать.

Есть, казалось бы, слова министра внутренних дел В. К. Плеве о необходимости «маленькой победоносной войны». Но, кроме воспоминаний его личного противника С. Ю. Витте, нет никаких других свидетельств, позволяющих считать, что он эту фразу произносил[95]. Сегодня многие исследователи оценивают ее происхождение как попытку компрометации В. К. Плеве, переложения на него ответственности за дальневосточные провалы. Генерал В. И. Гурко, напротив, свидетельствует о том, что министр «войны этой определенно не желал»[96].

Не следует также забывать, что В. К. Плеве был министром внутренних дел (а не военным министром или министром иностранных дел) и принятие решений о войне и мире не входило в его компетенцию. Если бы даже приписываемая ему фраза была в действительности произнесена, то она была бы не более чем экспертной оценкой.

Что же до российских военных экспертов, то они полагали войну с Японией маловероятной. К такому убеждению пришел генерал А. Н. Куропаткин, побывавший в 1903 г. на маневрах японской армии. Данная оценка поддерживалась Министерством финансов и Министерством иностранных дел. В итоге наместнику на Дальнем Востоке адмиралу Е. И. Алексееву было отказано в дополнительных кредитах на оборону. Даже когда Токио известил Петербург о разрыве дипломатических отношений, министр иностранных дел граф В. Н. Ламздорф уверял, что это еще не означает начала войны. Е. И. Алексееву было запрещено объявлять мобилизацию и вводить режим чрезвычайного положения. Сам адмирал напутствовал менее чем за месяц до начала войны своего сослуживца: «Здесь у нас не предвидится никакой тревоги!»

Теоретически война с Японией если и допускалась, то не в виде русско-японского противостояния. Предполагалось, что Токио может вступить в борьбу с Россией только в союзе с западными государствами. Поэтому в будущем вероятном конфликте дальневосточный театр боевых действий рассматривался как второстепенный.

План, разработанный российским Генштабом, был ориентирован не на маленькую войну, а на длительные военные действия. Время было союзником России, а не Японии. Затяжной конфликт обеспечивал возможность переброски на Дальний Восток русских войск, расквартированных на западе. Поэтому на начальном этапе войны активных наступательных боевых действий со стороны России не предполагалось.

Существует еще один миф, будто бы Николай II развязал войну с Японией, так как жаждал возмездия за рану, нанесенную ему японским фанатиком во время визита в Страну восходящего солнца в бытность цесаревичем. Однако нет никаких оснований считать, что такие мстительные настроения у императора существовали. Да, на наследника российского престола было совершено покушение. Но сам цесаревич, судя по его письмам, воспринял инцидент достаточно спокойно. Его поразило другое – реакция японцев, которые «стояли на коленях вдоль поезда с выражением скорби»[97]. Николай Александрович получил 1000 телеграмм от японских граждан с выражением сочувствия. Оценка императором этого инцидента по прошествии четырнадцати лет также не увязывалась с отношением к стране: «Это было делом рук фанатика»[98].

Говоря об империалистических установках царствования Николая II, создатели мифа совершенно неадекватно понимали менталитет русского императора. Николаю II менее всего из российских государей подходил образ милитариста. «Со времени злополучной Гаагской конференции, – писал о ментальном состоянии императорского двора военный историк А. А. Керсновский, – как правительство, так и общество были проникнуты усыпляющим и расслабляющим пацифизмом. О войне серьезно не думали. В частности, не допускали и мысли о том, что она может вспыхнуть на Дальнем Востоке»[99].

Совершенно иные умонастроения в преддверии войны циркулировали в Японии. Характерна риторика одной из японских газет того времени: «Россия – это позор Европы; мы должны одолеть эту нацию во имя цивилизации, во имя мира и во имя человечества. Европа будет довольна тем, что на Дальнем Востоке есть нация, которая примет от нее факел цивилизации и разгромит Россию – смутьяна»[100]. Расхождения в японской печати касались лишь вопроса о том, является ли война с Россией борьбой цивилизованного мира против русского варварства или это борьба расового содержания. Сама необходимость войны под сомнение не ставилась. Примером рассмотрения природы Русско-японской войны как конфликта рас может служить декламация такого рода: «Вот и наступила эра расовой войны! Война между Россией и Японией – первый шаг в битве между арийской и желтой расами»[101].

Таким образом, никаких фактических оснований для того, чтобы считать Российскую империю агрессором в Русско-японской войне, не имеется.

33. Миф о сокрушительном поражении России в Русско-японской войне

Россия, безусловно, потерпела в Русско-японской войне сокрушительное поражение. Но в случае продолжения военных действий пораженческий исход представляется не столь очевидным. Если бы не революция… Неслучайно в армейских кругах оценивали революционные выступления 1905 г. как «удар в спину».

Победа Японии, несмотря на ряд выигранных сражений, не носила безусловного характера. Ее экономика и людские ресурсы были истощены. Японцы понесли большие потери по числу убитых и умерших от болезней. Совокупные потери победителя были в два раза больше, чем у проигравшей стороны (убитыми Россия потеряла 31 458 человек, Япония – 58 812, умершими от болезней – 11 170 и 2792 человека соответственно). Резервов у Японии фактически уже не оставалось[102].

Если судить не по выигранным сражениям, а по общей готовности продолжать войну, то Японская империя была ближе к поражению, чем Россия. В этом смысле предательством по отношению к армии стали не только революция, но и заключение Портсмутского мира. Император дрогнул, согласился на переговоры, а граф С. Ю. Витте (прозванный впоследствии Полусахалинский) нормативно оформил в Портсмуте (не без давления Запада) не вполне очевидное российское поражение.

34. Миф об организации черносотенных погромов официальными российскими властями

После опубликования манифеста 17 октября 1905 г. по России прокатилась волна погромов. Согласно данным Еврейской энциклопедии, в октябре 1905 г. произошло до 690 погромов в 102 населенных пунктах, жертвами которых стали 5166 человек (1622 убитых и 3544 раненых)[103]. По национально-конфессиональной принадлежности, как указывает историк черной сотни С. А. Степанов, среди пострадавших во время погромов было 711 убитых и 1207 раненых иудеев, 428 убитых и 1246 раненых православных[104].

Революционная печать утверждала, что за организацией погромов стояли царские власти, а их исполнителями выступали члены черносотенных организаций. Данный тезис был поддержан советской историографией, так как он соответствовал идеологическим установкам новой власти о контрреволюционности правомонархических структур и их тесной связи с самодержавием.

Тезис ряда исследователей о том, что погромы были организованы царскими властями, опровергается судебной статистикой, отражающей количество процессов по погромным делам и привлеченным к уголовной ответственности лицам. Согласно сведениям, приводимым С. А. Степановым, состоялось 205 процессов по фактам о погромах. Были привлечены к уголовной ответственности и осуждены 1860 человек. Более половины осужденных получили восемь месяцев арестантских отделений. Максимальное наказание за убийство во время погромов составило десять лет каторжных работ. В помиловании было отказано 78 погромщикам, судьба 147 прошений неизвестна. 1713 участников погромных событий были помилованы. Итоговая статистика осужденных и помилованных участников погромов выглядит следующим образом. Полностью отбыли определенный судом срок 446 человек, две трети срока – 348, половину срока – 210, одну треть срока – 436. 195 погромщиков не отбывали наказания. Следовательно, считать объективными выводы об инициировании погромов официальными властями не представляется возможным, особенно учитывая то обстоятельство, что царскому суду было предано около 2 тыс. участников погромных событий.

Кроме того, не обнаружено ни одного документального источника, подтверждающего причастность официальных российских властей к погромным событиям октября 1905 г.

Катализатором октябрьской волны погромов стали известия о либеральных преобразованиях, провозглашенных в Манифесте 17 октября 1905 г. Эти преобразования были восприняты значительной частью населения как крушение традиционной системы жизнеустройства. Начался поиск виновных. Затем последовали стихийные выступления против сторонников революционных перемен.

Следует также отметить, что черносотенные союзы и организации стали официально создаваться после октябрьских событий 1905 г., поэтому утверждения о том, что погромы совершались членами правомонархических структур Союза русского народа и Союза Михаила Архангела, некорректны.

35. Миф о военно-полевых судах как массовом политическом терроре

Миф о репрессиях, сопровождавших столыпинские преобразования, основан на поверхностной интерпретации деятельности военно-полевых судов. Учебная литература, как правило, констатирует факт создания военно-полевых судов; отмечает цель их создания – борьбу с революционным террором; подчеркивает ведущуюся в них упрощенную процедуру судопроизводства с ярко выраженным обвинительным уклоном. Однако на втором плане остается факт непродолжительного функционирования данных органов чрезвычайного правосудия, а также анализ статистики вынесенных решений.

По имеющимся данным, примерно каждый седьмой, осужденный органами военно-полевой юстиции, избегал смертной казни.

Следует отметить, что преданию военно-полевому суду подлежали лица, совершившие очевидные резонансные преступления на глазах многочисленных свидетелей – разбойные нападения, грабежи, расстрелы средь бела дня. Участниками указанных преступных деяний были как представители левых революционных партий, совершавших «экспроприации» для пополнения партийных касс, так и представители уголовного криминалитета, преследующие корыстные мотивы. Поэтому ошибочно трактовать цель создания военно-полевых судов исключительно как борьбу с революционным террором. Задача судов заключалась в обуздании волны уголовного криминала, носителями которого часто выступали боевики ультралевых революционных партий.

Кроме того, следует отметить, что военно-полевые суды функционировали недолго, они действовали в условиях существовавшей на тот момент в России политической системы – думской монархии. Вторая Государственная Дума находилась в оппозиции власти, и многие из столыпинских законопроектов заведомо были обречены на провал при их принятии. 19 апреля 1907 г. действие Положения о военно-полевых судах от 19 августа 1906 г. было прекращено в силу статьи 87 Основных законов 1906 г., так как данный закон не был внесен в Думу в течение двух месяцев после возобновления ее действия.

36. Миф об империалистических мотивах участия России в Первой мировой войне

Тема империалистических замыслов России, которые она якобы стремилась реализовать в ходе Первой мировой войны, лежала в основе еще одного приема большевистской раскрутки революции. В советской историографии рассмотрение 1914 г. через призму империалистичности самодержавного режима стало традицией. Естественно, что тема российской агрессии использовалась и немецко-австрийской пропагандой. Издавались соответствующие памфлеты, публиковались карты с указанием зон послевоенного расширения российских территорий в случае ее победы. В качестве целей развязывания Россией мировой войны традиционно указывается достижение господства над проливами Босфор и Дарданеллы и завоевание Константинополя.

Новое антироссийское наступление на этом направлении началось с приближением столетнего юбилея Первой мировой войны. В издательстве Гарвардского университета вышла книга профессора Шона Макмикина с симптоматичным названием «Русские корни Первой мировой войны». «Эта книга, – заявляется на титульной странице издания, – навсегда изменит ваш взгляд на мировую историю и роль России в Первой мировой войне». Тезис о русском империализме периода Первой мировой войны должен, как следует из приведенного заявления, привести к переосмыслению всей мировой истории, а не только интерпретации причин 1914 г. Книга была презентована на радио «Свобода». В интервью радиоканалу Шон Макмикин пояснил свою позицию по конфликту столетней давности следующим образом: «И Россия, и Германия несут ответственность за масштабную мировую войну. Все говорят, что на Германии лежит 90 процентов вины, но я думаю, что это – пятьдесят на пятьдесят»[105].

Несмотря на обещание представить нечто новое в переосмыслении причин Первой мировой войны, в книге воспроизводится традиционное обвинение России в ее стремлении овладеть константинопольскими проливами. На обложке книги – вид Стамбула. Подразумевается, что овладение им и было истинной целью Российской империи. Стоит ли говорить, что мифологичность таких обвинений не раз развенчивалась в историографии прежних лет.

О том, что за пересмотром истории Первой мировой войны стоят идеологические причины, свидетельствует позиция известного профессора истории из Кембриджского университета Ричарда Джея Эванса. Вина Сербии в разжигании Первой мировой войны для него очевидна и несопоставима с виной других государств. «Сербия, – заявляет он, – несет самую большую ответственность за развязывание Первой мировой войны. Сербский национализм и экспансионизм были глубоко разрушительными силами, а сербская поддержка террористов из „Черной руки“ – чрезвычайно безответственной»[106]. Но показательность позиции кембриджского профессора состоит не в самом этом обвинении (в этом он не одинок), а в том, что оно сопряжено с развитием им применительно уже к Второй мировой войне мысли о виновности СССР. Гитлер, начиная войну, наносил лишь превентивный удар по готовящемуся к броску на запад Советскому Союзу. Первая и Вторая мировые войны оказываются увязаны в рамках одной антироссийской схемы.

Абсурдность взгляда, что Первая мировая война была затеяна Россией для раздела Османской империи, не выдерживает критики. Чтобы убедиться в его несостоятельности, достаточно ознакомиться с хронологией войны. Османская империя первоначально в военном конфликте не участвовала. Она вступила в войну только через три месяца после ее начала. То, что она вступит в войну, а если вступит, то на стороне Германии и Австро-Венгрии, не было очевидно. В высших политических кругах Турции были и сторонники союза с Антантой, например влиятельный министр Ахмед Джемаль-паша. В войну Османскую империю вовлек фактически единоличным решением военный министр Энвер-паша без согласования с другими членами турецкого правительства. Получается, что Россия развязывала войну за турецкие проливы, притом что сама Турция в войне не участвовала. Да и в дальнейшем не было ни единой военной операции со стороны России, которая могла бы быть каким-то образом интерпретирована в качестве попытки взять Стамбул.

Установить, кто был подлинным агрессором на Балканах, можно, ознакомившись с картой строительства железной дороги Берлин – Багдад – Басра. Это был масштабный геополитический проект. Реализация его давала Германии возможность выхода в качестве весомого игрока в Азиатский регион. Одновременно подрывались бы позиции Британской и Российской империй. Железная дорога проходила по территории Германии, Австро-Венгрии, Болгарии, Турции – союзников в Первой мировой войне. Таким образом, выстраивалась соответствующая геополитическая ось. Единственной страной, оказавшейся в силу своего географического положения препятствием для этого замысла, была Сербия. Железная дорога проходила через сербскую территорию. Соответственно, проект диктовал и программировал аннексию Сербии. Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда сербским террористом стало к тому благоприятным поводом.

Игнорируется тот факт, что Россия в ситуации июльского предвоенного кризиса 1914 г. предлагала вынести австро-сербскую проблему на решение Гаагского международного суда. Российская инициатива могла бы предотвратить мировую войну. Но она оказалась отвергнута.

Первая мировая война действительно по своим целям была империалистической, но не со стороны России. Главным ее нервом было англо-германское экономическое, военно-морское и колониальное соперничество. Германия, закрепившись в Африке и на Дальнем Востоке, мечтала отобрать у Великобритании ее колонии. Углублялись франко-германские противоречия из-за Эльзаса и Лотарингии, отобранных у Франции после франко-прусской войны 1870–1871 гг. Германия также претендовала на французские колонии в Африке.

России война была невыгодна по ряду причин. Страна в 1914 г. не была готова к ней ни в политическом, ни в экономическом, ни в военном отношении. В феврале 1914 г. П. Н. Дурново подал на имя Николая II записку, в которой выступал против военного конфликта с Германией. Хорошо известна и фраза монархиста Н. Е. Маркова, произнесенная в канун Первой мировой войны: «Я думаю, что лучше вместо большой дружбы с Англией иметь маленький союз с Германией, это будет проще, и здесь нам будет гораздо легче договориться».

Против данного мифа свидетельствует даже хронология событий. Так, 10 (23) июля (после консультаций с Германией) Австро-Венгрия предъявила Сербии ультиматум. Выполнение всех его условий оскорбляло Сербию и наносило удар по ее суверенитету. Несмотря на уступчивость Сербии, Австро-Венгрия объявила ей войну 14/15 июля. В ответ Россия как гарант независимости Сербии начала 17 июля всеобщую мобилизацию. В ночь с 31 июля на 1 августа Германия ультимативно потребовала ее прекратить. Натолкнувшись на отказ, 1 августа 1914 г. Германия объявила России войну. Франция, которая была союзником России, а затем и Англия вступили в конфликт.

Итак, главный мотив вступления России в мировую войну – заступничество за православных сербов. Собственно, с экономической точки зрения Балканы не представляли для Российской империи особого интереса. Объемы ее торгового оборота с балканскими странами были сравнительно невелики. Специализируясь на экспорте зерновых, в определенном смысле они даже являлись геоэкономическими конкурентами России. Но моральные соображения превысили прагматические расчеты. Позиционируя себя защитником православия, царь не мог предать единоверцев. Отказ от заступничества означал бы подрыв самой идеологии самодержавной власти в России как православного царствия. Речь шла именно о заступничестве. Планов присоединить южных славян к России не возникало даже в мыслях радикальных представителей консервативного лагеря, не то что правительства. Многие считали принятое императором решение ошибочным, а впоследствии говорили о его роковом характере.

Идеологическое значение войны, ведущейся Россией, в ходе самой военной кампании оказалось подорвано. С вступлением в конфликт на стороне российских противников православной и славянской Болгарии стало более невозможным использовать для пропаганды идею защиты православия и славянства. Идеологическая неопределенность кровавой военной бойни стала одним из факторов внутренних идейно-психологических противоречий в России.

37. Миф о непопулярности в народе империалистической войны

Усилиями революционной пропаганды был создан миф о крайне негативном отношении народа к самому факту вступления России в Первую мировую войну. По этой версии нежелание воевать за империалистические интересы правящих кругов существенно расширило социальную базу революции. Складывался образ российского общества, мыслящего исключительно в категориях личной прагматической выгоды.

В действительности же война вызвала массовый патриотический подъем в народе. Неслучайно она была провозглашена как Вторая Отечественная. Как и впоследствии, в 1941 г., осуществлялась массовая запись добровольцев, желающих идти на фронт. Среди них – будущий советский военачальник Р. Я. Малиновский, в шестнадцать лет «зайцем» отправившийся на войну и ставший героем-пулеметчиком. Добровольцами отправились в ряды императорской армии другие будущие полководцы – скорняк Г. К. Жуков, приказчик А. В. Горбатов, представители творческой интеллигенции – писатели А. И. Куприн и В. В. Вересаев, поэт Н. С. Гумилев. Школу Первой мировой прошли также К. К. Рокоссовский, И. Х. Баграмян, A. M. Василевский, И. С. Конев, Ф. И. Толбухин. Развернулось массовое женское добровольческое движение. Осуществлялись масштабные пожертвования на нужды фронта. Правительство вынуждено было даже установить пределы пожертвований со стороны крестьян – не более 20 % запасов наличного зерна. С началом войны в 1914 г. до нулевой отметки понизилось стачечное движение.

«Русь поднимется родная, Нашей верою сильна, И услышат эту песню Стены древнего Кремля», —

пели, отправляясь на фронт, сибирские стрелковые части.

В значительной степени песенный репертуар периода Первой мировой войны оказался востребован и в модифицированном виде использован уже во время Великой Отечественной.

О настроениях масс в 1914 г. свидетельствовал видный военный теоретик Н. Н. Головин: «Все, кто был свидетелем войны России с Японией, не может не быть пораженным огромным различием в народных настроениях в 1904 г. и в 1914 г. Первым стимулом, толкавшим все слои населения России на бранный подвиг, являлось осознание, что Германия сама напала на нас. Миролюбивый тон русского правительства по отношению к немцам был широко известен, и поэтому нигде не могло зародиться сомнений, подобных тем, какие имели место в Японской войне. Угроза Германии разбудила в народе социальный инстинкт самосохранения. Другим стимулом борьбы, оказавшимся понятным нашему простолюдину, явилось то, что эта борьба началась из необходимости защищать право на существование единокровного и единоверного сербского народа. Это чувство отнюдь не представляло собой того „панславинизма“, о котором любил упоминать Кайзер Вильгельм, толкая австрийцев на окончательное поглощение сербов. Это было сочувствие к обиженному младшему брату. Веками воспитывалось это чувство в русском народе, который за освобождение славян вел длинный ряд войн с турками. Рассказы рядовых участников в различных походах этой вековой борьбы передавались из поколения в поколение и служили одной из любимых тем для собеседования деревенских политиков. Они приучили к чувству своего рода национального рыцарства. Это чувство защитника обиженных славянских народов нашло свое выражение в слове „братушка“, которым наши солдаты окрестили во время освободительных войн болгар и сербов и которое так и перешло в народ. Теперь вместо турок немцы грозили уничтожением сербов – и те же немцы напали на нас. Связь обоих этих актов была совершенно ясна здравому смыслу нашего народа»[107].

Однако правительство Николая II не нашло должной политической линии для поддержки патриотических чувств общества. Произошедшее было единение царя и народа дало сбой. Идеологическое содержание войны оказалось затемнено. Цели ее становились неясными. Мировоззренчески непонятен был союз с западными «либеральными супостатами» – Францией и Англией. Получила развитие тема измены властей. Появившиеся антивоенные настроения стали таким образом результатом не отсутствия готовности у народа решать имперские задачи России, а следствием отторжения десакрализованного, идеологически невнятного режима.

38. Миф о большевистской узурпации власти и нелегитимности большевистского режима

Как известно, апогей экономической и геополитической мощи России пришелся на советский период ее истории. Именно на этом этапе была осуществлена масштабная модернизация страны. Страна, по словам У. Черчилля, осуществила прорыв «от сохи до ядерного оружия». Поэтому неудивительно, что со стороны геополитических противников предпринимались неоднократные попытки негативизации советского эксперимента.

Это происходило с самих истоков советского проекта. Одним из базовых мифов в этом отношении стал миф о большевистской узурпации власти. Большевики предстают в этой интерпретации как сектантская группировка, навязавшая свою волю всему остальному народу. Власть их поэтому была якобы абсолютно нелегитимна.

Но на самом деле легитимность власти была утрачена в России не в октябре, а еще в феврале 1917 г. В событиях же Февральской революции большевики значимого участия не принимали. Временное правительство также не имело правовых оснований позиционироваться в качестве легитимной в масштабах государства властной структуры. Высочайшим указом от 25 февраля 1917 г. деятельность Государственной Думы была приостановлена – и только тогда на частном совещании ряда думских фракций по предложению кадета П. Н. Милюкова был учрежден Временный комитет членов Государственной Думы для восстановления порядка и для сношения с лицами и учреждениями – будущее Временное правительство. Выступать от лица всей Думы, в которой преобладало монархическое крыло, данная структура не имела никакого права. Частное совещание либеральной и социал-демократической фракций было проведено без наличия кворума и соблюдения должных процедур. Дальнейшие изменения (и весьма значительные) в составе Временного правительства принимались кулуарно, без каких-либо демократических выборов. Максимум «демократичности» был проявлен при формировании первого коалиционного правительства, решение о котором было принято на закрытых переговорах представителей правительства и Исполкома Петроградского Совета. Временное правительство оправдывало свою легитимность предстоящим созывом Учредительного собрания, которое должно было принять основополагающие решения о принципах устройства новой российской государственности. Но 1 сентября 1917 г. Россия была провозглашена республикой. Принципиальное решение о форме правления было принято без созыва Учредительного собрания.

Большевики в гораздо большей степени, чем, например, либералы, имели основания выступать в качестве легитимной российской власти. Они не были узурпаторами, действующими вразрез с интересами народа. За большевиками стояла значительная поддержка масс. Об этом наглядно свидетельствует статистика выборов в Учредительное собрание. Большевики со значительным перевесом лидировали в крупных городах и в солдатских гарнизонах. Большевистским электоратом были рабочие и солдаты. Крестьяне поддерживали преимущественно эсеров. Но ведь левые эсеры действовали в октябре 1917 г. в коалиции с большевиками. Так что ленинское правительство поддерживалось очевидным большинством российского населения.

39. Миф о В. И. Ленине как немецком шпионе

Одним из способов дискредитации советского проекта является сведение его начала к «успешной» акции немецких спецслужб. Так это в частности происходит в связи с раскручиванием темы шпионажа В. И. Ленина в пользу Германии. Основное объяснение Октябрьской революции ограничивается заговором германского генштаба. Ни экономические, ни социальные противоречия, приведшие к падению февралистского режима, не рассматриваются как решающие. Ленин – немецкий шпион, соответственно, истоки советского проекта – не великий идеологический замысел и историческая неизбежность, а просто шпионская интрига. Брестский мир предстает в этой схеме выполнением В. И. Лениным обязательств перед своими германскими «хозяевами».

Тема ленинского шпионажа, при всей претензии на сенсационность, не является открытием современных историков. Такое обвинение пыталось выдвигать еще Временное правительство. Но народ всерьез это не воспринял и поддержал большевиков. Контекст появления обвинения был связан с обострением борьбы за власть. По приезду в Россию В. И. Ленин провозгласил курс на новую революцию. К лету 1917 г. стала очевидной серьезность претензий большевиков. И вот тогда как ответ на большевистский июльский путч началась подготовка Временным правительством политического процесса над большевиками. Составленные следователем П. Александровым двадцать два тома уголовного дела по сей день не опубликованы. Часть материалов расследования была передана члену плехановской группы «Единение», бывшему большевику Г. А. Алексинскому, опубликовавшему их совместно с Л. М. Добронравовым в еженедельнике «Без лишних слов» от 11 июля 1917 г.

Легенда сводится к следующему. Прапорщик Ермоленко Дмитрий Степанович, служивший с 1904 г. в контрразведке, в начале Первой мировой войны попал в плен и был завербован немцами. В апреле 1917 г. его перебросили через линию русского фронта для устройства диверсий, ведения шпионажа и агитации в пользу сепаратного мира и независимости Украины. Арестованный и препровожденный в штаб А. И. Деникина Ермоленко на допросе сообщил, что помимо него в России на немцев работает Ленин, завербованный в Берлине на квартире Скоропись-Иолтуховского. 16 мая протокол показаний был направлен Деникиным в Петроград военному министру.

Увлекшись, Г. А. Алексинский в дальнейшем существенно расширил круг разоблаченных им шпионов. Даже меньшевик Ф. Дан был вынужден заявить по поводу этих открытий, что «пора положить конец подвигам человека, официально объявленного бесчестным клеветником»[108]. Другой видный представитель меньшевизма Н. Н. Суханов свидетельствовал о патологии шпиономании, охватившей Россию после новых поражений на фронте: «Кроме большевиков все сколько-нибудь заметные интернационалисты прямо или косвенно обвинялись в услужении немцам или в сношениях с германскими властями. Я лично стал излюбленной мишенью „Речи“ и назывался ею не иначе как с эпитетом „любезный немецкому сердцу“ или „столь высоко ценимый немцами“. Чуть ли не ежедневно я стал получать письма из столицы, провинции и армии. В одних были увещания или издевательства, в других – вопросы: „Говори, сколько взял?“»[109]. Характерно, что после Октябрьской революции Г. А. Алексинский работал некоторое время в советских органах. Из этого следует, что всерьез его разоблачения не принимались.

Итак, В. И. Ленин, говорят современные обвинители, был переправлен через территорию Германии в Россию в специальном пломбированном вагоне. И что же с того? Возвращался далеко не он один. По решению и содействию Временного правительства инициировалось возвращение всех политэмигрантов, противников царского режима. От его лица действовал Комитет по возвращению русских эмигрантов на родину. Обсуждался вопрос о паритетном возвращении в Германию интернированных немцев. Среди возвращенцев помимо большевиков были эсеры, меньшевики и представители национальных партий. Таким же образом, как и В. И. Ленин, вернулись в Россию, в частности, видные меньшевистские лидеры Ю. О. Мартов и П. Б. Аксельрод.

В шпионаже в пользу Германии назначенными Временным правительством прокурорами обвинялись также Л. Д. Троцкий и эсеровский лидер В. М. Чернов. Единственный аргумент – опять-таки проезд через германскую территорию. В действительности же Л. Д. Троцкий возвращался из США, а В. М. Чернов из Франции через Англию. В итоге партия эсеров предъявила Временному правительству ультиматум. Проведенное следствие было объявлено недоразумением, а оскандалившиеся прокуроры отстранены от дела.

О финансировании большевиков германским генштабом написано много. Но ни одного признанного подлинным документа не представлено. Нет ни одного документа и о политических обязательствах большевиков перед Германией.

Могли ли большевики брать деньги от немцев? Теоретически могли. Точно так же, как их противники могли брать деньги из касс других государств. А уж белое движение напрямую финансировалось из-за рубежа. В. И. Ленин действительно настаивал на подписании Брестского мира, по которому значительные территории на западе России передавались немцам. Но он одновременно раздувал пожар революции в Германии. В результате территории Западной Белоруссии и Украины были возвращены, германские войска выведены со всех оккупированных земель. Уже в ноябре 1918 г. Брестский договор решением ВЦИК был аннулирован.

40. Миф о национально-патриотическом характере белого движения

Создание отрицательного образа большевиков в постсоветский период сочеталось с формированием мифа, восхваляющего белое движение. Складывался стереотип о белом рыцарском христианском воинстве, боровшемся за восстановление монархии и национальное возрождение освобожденной от большевистского гнета России. Определенная тень упрека при этом колчаковско-деникинском возвеличивании бросалась на народ: он поддержал в конфликте Гражданской войны именно красных.

Действительно, часть офицеров Белой армии исповедовала и в какой-то мере открыто выражала настроения в пользу восстановления монархии. Но этого нельзя сказать о лидерах, которые по своему мировоззрению были скорее либералами, западниками и республиканцами. Неслучайно они теснейшим образом были связаны с правительствами стран Антанты, от которых получали финансовую, материальную и военную помощь. Однако западные правительства вовсе не хотели возрождения монархии в России.

Один из вождей белого движения Л. Г. Корнилов не только поддержал Февральскую революцию, но и лично принял участие в аресте императрицы и детей царя в Царском Селе. После этого военная карьера Корнилова развивалась с головокружительной скоростью: командующий Петроградским военным округом с марта по май, командующий 8-й армией и войсками Юго-Западного фронта с мая по июль и Главнокомандующий всей русской армией с 19 июля по 27 августа. После провала августовского мятежа был арестован и заключен в тюрьму. При содействии генерала Духонина бежал в Новочеркасск, где стал одним из основателей Добровольческой армии. На допросе после ареста заявил, что намеревался создать Совет народной обороны с участием генерала Алексеева, адмирала Колчака и др. В списке будущих министров помимо его близких соратников числился и Плеханов – основоположник российской социал-демократии, первый марксист России. Все это лишний раз доказывает, что Корнилов не был монархистом.

После гибели Корнилова Добровольческую армию возглавил А. И. Деникин, взлет военной карьеры которого после Февраля был не менее стремительным, чем у Корнилова. В апреле-мае 1917 г. Деникин был начальником Штаба главного командования, затем командовал войсками Западного и Юго-Западного фронтов. Активный участник корниловского мятежа, он был уверен в его успехе.

Добровольческая армия под командованием А. И. Деникина репрессивными мерами восстанавливала на захваченных территориях власть помещиков и буржуазии. Главным виновником своего поражения Деникин считал народ, который изменил вере и отечеству. А уже находясь в эмиграции, он обвинил русский народ в недостатке патриотизма. Вместе с тем незадолго до своей смерти Деникин обратился к президенту США Трумэну с меморандумом по «русскому вопросу». В нем он настойчиво предлагал создать антибольшевистскую коалицию для свержения большевизма и не только допускал, но и считал необходимой оккупацию России союзниками. Деникин никогда не связывал возрождение страны с восстановлением монархии.