3. «Я должен стать скалистой крутизной…»
Я должен стать скалистой крутизной И под ноги ей вырубить ступени,— Пускай идет со мной в метель и зной В отважном отроческом нетерпенье. Я должен, должен звать ее и влечь В сверкающие бездны мирозданья И это чудо от колен до плеч Обожествить задолго до свиданья. Я должен, должен, должен изваять Ее черты из музыки и муки. Я всё, что должен, сделаю на ять, Без промаха, без помощи науки. Но это обожанье, а не долг Трубит мне в уши песенку всё ту же. Так, может быть, седой голодный волк Выл-завывал, пока не сдох от стужи. Так, может быть, бог созидал миры И сам ослеп от хлынувшего света. Он тешился причудами игры, Но позабыл, что песня его спета. 1970 4. «Конец двадцатого столетья…»
Конец двадцатого столетья. Вокзалы. Аэропорты. Любовь… Так как же не затлеть ей От жалости и доброты. Не полыхнуть костром багряным В краю чужом, в дому родном, Одно отчаянье даря нам, Захлебываясь в нем одном… Как в унижении глубоком Не заглядеться на пожар! …Но если бы я не был богом, То и тебя не обожал… 1970 5. «В этой чертовой каменоломне…»
В этой чертовой каменоломне, Где не камни дробят, а сердца, Отчего так легко и светло мне И я корчу еще гордеца? И лижу раскаленные камни За чужим, за нарядным столом, И позванивает позвонками Камнелом, костолом, сердцелом. Отчего же — возникшая рядом, Та, которая зла и мила, Покосилась испуганным взглядом, И простила меня, и ушла? А стихи эти вяжет в мочалку Пересохшая за ночь гортань, Да и время играет в молчанку Или шепчет: «Отстань! Перестань!» 20 июня 1970 6. «Проклятая живучесть — это ад…»
Проклятая живучесть — это ад, Такой же точно, как посмертный. Вот, вот она! Глаза мои следят За ней одной в толпе несметной. Она живет, как птица на лету, Живет, сама себя не зная, В стеклянном и сквозном аэропорту Прощается, сама сквозная. Ну и пускай! Мне нечего терять, Ее обрадовать мне нечем, — Вот разве что со лба крутую прядь Дыханьем сдунуть сумасшедшим. А всё, что остается от нее, Как искра вспыхнет, улетучась. Последнее прибежище мое — Моя проклятая живучесть. 1970 7. «Рассказать о тебе наступила пора…»
Рассказать о тебе наступила пора — То ли внучке варяга, то ли половчанке. Чья любимица ты, чья меньшая сестра, Новгородским ушкуйникам кинула чалки Иль рассвета ждала у лесного костра И заморским гостям подносила ты чарки? Миновали века. Затерялся твой след На уездных проселках, на невском граните. Только даль. Только ширь. Только тысячи лет Протянули к тебе еле видные нити. Только юности милой скончания нет. Только солнце всегда над тобою в зените. Ты взрослела, смела и смешлива была. На филфак в Ленинграде явилась однажды, С маху кинулась в воду и вот — поплыла, Так легка на подъем, так исполненна жажды. И внезапно прапамять сгорела дотла. Так, наверно, случается в юности каждой. Наше время сверкало и пело вокруг. Шли года. Сколько осеней, столько же весен, Столько встреч и разлук, столько новых подруг, Столько раз был Васильевский остров несносен, Столько жадных мужских, неробеющих рук, — А в окне предрассветная брезжила просинь. И однажды вчиталась ты в книжку одну, В чьи-то ранние, слабые стихотворенья: Вся история там ворвалась в новизну, Целый мир приготовился к дню сотворенья, Там империя шла, содрогаясь, ко дну Да циркачка летела еще по арене. Что скрывать — это было началом моим. И оно для тебя было вроде начала. Голос времени смутен, но неумолим. Голос времени ясен. Но время молчало, Что ты будешь единственным светом моим. Так вступленье в явленье твое прозвучало. 3 июля 1970 8. «А женщина? Ей этого не надо…»
А женщина? Ей этого не надо, Ни доброты, ни злобы никакой. Она ответ бросает, как гранату Невинной, ловкой, ветреной рукой. Она сама — явление природы, Как молния или разрыв-трава. Как все красавицы и все уроды, Она всегда по-своему права. Благоразумна или безрассудна, Ушла иль рядом — всё-таки права. Мужская правота ей не подсудна. Пускай же ей она приснится смутно, Сильна одним — тем, что мертвым-мертва. Сентябрь 1970 9. «Какой секущий ветер…»
Какой секущий ветер Вдоль Западной Двины! А что ее ты встретил, Тут нет ничьей вины. Как лифты всех гостиниц Несутся вверх и вниз. Как, злобно ощетинясь, Табачный дым повис. Как тонет в злобном дыме Аэропорт чужой. Ты рядом с молодыми Состаришься душой. Состаришься надолго, Пока не сгинешь сам, Без прока и без толка Скитаясь там и сям. Не старься! Ты ведь плавал Когда-то а-ля брасс. Не старься, бедный дьявол, Хотя бы в этот раз! <1973> 10. «Столкновенье двух возрастов…»
Столкновенье двух возрастов. Только вспомнишь о нем нечаянно — Обрывается речь и — стоп! — Договаривает молчание. Есть закон у старых людей: Не сдаваться, что бы там ни было. Ну, так царствуй и всем владей, Что двоим нам на долю выпало! <1974> 11. «Не знаю, безумье иль разум…»
Не знаю, безумье иль разум, Иль среднее нечто меж ними, Но без разрешенья и сразу Шепчу твое милое имя. Шепчу иль кричу — неизвестно. Живу или гибну — не знаю. Спустилась ты с кручи отвесной, А добрая ты или злая, А послана богом иль чертом — Понять очень трудная штука! И вот ухажером потертым К тебе я врываюсь без стука. Но всё, что несбыточно было, Но всё, чему сбыться нельзя… … Послушай, а ты не забыла, Что вместе мы выйдем в князья? <1974> Из старых тетрадей
246. ВСТУПЛЕНИЕ
На гибель я вышел. Мой разум, как азбука, прост. И вечность мне снится Жар-птицей, чей пламенный хвост Не стоит гроша и продажен, как всякий товар. Но часто мне снится, что вечность — большой самовар. Художники — гости. А бог — самый умный в семье — Всё чертит и строит в двусветном своем ателье. Построит, покурит, откроет окно, запоет, И спит под солдатской шинелью, и рано встает. Лето 1918 247. ПОРА!
Пора птенцам глазами выпить ужас Вниз головой из материнских гнезд. Пора глупцам, напыжась и натужась, Рядиться в платья непосильных звезд. Ночь путанна, туманна, ядовита. В ней расцветают, чтобы нам помочь, Красавицы, таинственные с виду, И безнадежно вянут в ту же ночь. Лето 1918, 1967 248. ТЕАТРАЛЬНЫЙ РАЗЪЕЗД
Полночь. Защелкнулись дверцы кареты. Все распрощались. Тронулся сон. Мчатся безумцы, актеры, поэты. Хлыст кучерской, как смычок, занесен. Ночь выпекает придворные торты, Ночь высекает огниво сердцам, Ночь саламандрой летит из реторты И мандрагорой цветет мертвецам. Мимо! Сквозь призраки скошенных окон, Сквозь чехарду с этажа на этаж, — Ночь мою брачную, бурный мой Броккен, Бешеный заштриховал карандаш. Мимо! Туда, где гроза корчевала По облакам бурелом топором, Где городская весна горевала С дикой оравой черных ворон, — Там мое прошлое руки простерло С конченой юностью накоротке. Шарф замотал пересохшее горло, Глаз фонарем опрокинут в реке. Школьником, шалым от шума лесного, В прошлых веках путешествовал сон, Был колесом он и был колесован, Корку делил с дрессированным псом. Эх, расскрипелись колеса на камне! Мокрое, низкое небо — хоть плачь… Будет ли новая юность легка мне? Трогай! Не остановишь кляч… 1918, <1972> 249. НЕ ЛЮБЛЮ
Не люблю тех, которые ждут благостыни, И особенно тех, что дождаться смогли. Я люблю бедуинов на страже пустыни, Моряков, что сжигали свои корабли. И актеров, забывших про главный свой выход, И поэтов, не знающих, как рифмовать. Но себя не люблю окончательно. Вы хоть Не судите за искренность, — что там скрывать! Я люблю после ночи хмельной и метельной Повторить молчаливый, без имени, тост. И еще я люблю бесполезный, бесцельный Августовский подарок — падение звезд. 1918, 1967 250. ЭТО НЕ КОНЕЦ
Ты кончил. Тебе хорошо, Что утро, что некуда выше. Тот призрак, что звал ты душой, Из комнаты медленно вышел. Ты кончился. Завтра опять Рядиться в лицо человека. А там… хоть столетье проспать, Пылиться, как библиотека На мертвых семи языках. Стать черепом в медной оправе Иль кубком в горячих руках, В гостях у чужих биографий… Ты, может быть, плачешь навзрыд, Но сам спохватился сейчас же, Из пепла природы разрыт И поднят — весь в глине и саже, Весь в язвах — обломок души, Кусок истлевающей ткани. Гуляй, сумасшествуй, спеши: Весь мир в твоем бедном стакане. Тот призрак, что звал ты душой, Та мелочь домашнего быта, Та сказка о жизни чужой Прибита к стене и забыта. <1967> 251. РЕБЕНОК МОЙ ОСЕНЬ
Ребенок мой осень, ты плачешь? То пляшет мой ткацкий станок. Я тку твое серое платье, И город свернулся у ног. Ребенок седой и горбатый, Твоя мне мерещится мощь — По крышам и стеклам Арбата С налета ударивший дождь. Мой ранний, мой слабый ребенок, Твой плач вырастает впотьмах. Но сколько их, непогребенных Детей моих, в сонных домах! Теперь мне осталось одно лишь Седое, как дождь, ремесло. Но ты ведь не враг. Ты позволишь, Чтоб это мученье росло, Чтоб наше прощанье окрепло, Кренясь на великом ветру, Пока я соленого пепла И пены со рта не сотру. 1924 252. ГОРОДСКАЯ НЕУДАЧА
На тротуарах скользко. Тени Бесшумно расшибают лбы. Стеблями вянущих растений Висят фонарные столбы. Мотор скрипучий, снег скрипучий И скрипка нищего слепца — В одном ключе. И вдруг как вспучит Виденье мертвого лица: Лоб изойдет безбровой гладью, И нос провалится в дыру. Поэт, на эту прелесть глядя, Подумает: «И я умру…» Он скажет скрипке: «Кончись тихо!» Он скажет нищему: «Прости!» Он скажет женщине: «Шутиха, Отчальте с моего пути!» И станет эта площадь местом, Чтобы комедию играть. И станет эта мука текстом, Внесенным начерно в тетрадь. И всё пройдет. И тень поэта В руках истлевших донесет Тетрадь исчерканную эту Вплоть до несбыточных высот. А там, перешибая споры, Его оставив без гроша, Придется для другого впору Его бездомная душа… Но как он был в рассказе точен, Как верил сам себе, чудак! …………………………… И всё не так или не очень, А может быть, совсем не так… <1974> 253. ЛИШЬ БЫ ЖИТЬ!
Не буди ее, пасмурный сон мой, Не тревожь ее, лучший мой друг, Но разбейся на сонмы и сонмы Бесконечно далеких разлук. Ты за нею потянешься следом Безголовою хитрой змеей, Будешь неотразим и неведом, Обернешься огнем и землей. И замечешься в дыме и саже После стольких бессонниц труда — Дальше, дальше, — и вот если даже Не проснется она и тогда, Если в той непомерной минуте Не отыщется силы такой, Чтобы давнюю память вернуть ей, Растопить ее сладкий покой, — Вот тогда и зови на расправу, К пированью лихого стола, Навсегда тебе данное право Рвать одежды и жечь их дотла! Никакую, ничью и не нашу, Всё равно украдешь ты ее, Ты заваришь веселую кашу И отпразднуешь горе свое! Лишь бы жить, если жив ты и молод, — До последнего пульса тоски, Лишь бы время, как каменный молот, Вам двоим грохотало в виски! <1974> 254. ВРЕМЕНА
Времена! Над разбуженными головами, Истлевая в ушах, раскаленных от бега, Вы — как птица, которую бьют на лету, И от брега до брега Шумный мир наливается вами, Заливает свою пустоту. Вот пришли времена непомерных пиров, Нагруженные всяким добром, Отягченные рухлядью мертвых миров, Божьих храмов и княжьих хором. И как будто бы ритму идущих времен Добровольно покорствует грудь, И пожарищем музыки мир окаймлен, И не смеет никто отдохнуть. И знамена — как бурные зори, А весна — это просто весна. Но романтиков вечное горе — Как смертельный прыжок плясуна И как голубь над кровлей ковчега. И от брега до брега, От окна до окна В черных кубках сверканье вина. И любимая ваша бледна и нежна. Настежь окна, и в окнах видна И другая подруга — луна. И еще далеко до ночлега. Между 1916 и 1919 255. КАК ЖИЛ?
— Как жил? — Я не́ жил. — Что узнал? — Забыл. Я только помню, как тебя любил. Так взвейся вихрем это восклицанье! Разлейся в марте, ржавая вода, Рассмейся, жизнь, над словом «никогда». Всё остальное остается втайне. Циркачка в черно-золотом трико, Лети сквозь мир так дико, так легко, Так высоко, с таким весельем дерзким, Так издевательски не по-людски, Что самообладанием тоски Тебе делиться в самом деле не с кем! Зима — весна 1918, 1967 256. ВРЕМЕННЫЙ ИТОГ
Хорошо! Сговоримся. Посмотрим, Что осталось на свете. Пойми: Ни надменным, ни добрым, ни бодрым Не хочу я ходить меж людьми. Чем гордиться? Чего мне ломаться? И о чем еще стоит гадать? Дело кончено. Времени масса. Жизнь идет. Вообще — благодать! Я хотел, чтобы всё человечье, Чем я жил эти несколько лет, Было твердо оплаченной вещью, Было жизнью… А этого нет. Я мечтал, чтоб с ничтожным и хилым Раз в году пировала гроза, Словно сам Громовержец с Эсхилом, — Но и этого тоже нельзя. Спать без просыпу? Музыку слушать? Бушевать, чтобы вынести час? Нет!.. Как можно смирнее и суше, Красноречью — у камня учась. <1974> КОНЕЦ ВЕКА
257. РУССКИЙ ИСТОРИК
Русский историк, не знавший страха, Выстоял вахту, вышел на приступ. Он воскрешал из тлена и праха Всех пугачевцев и декабристов. Ржавые пятна с реляций вытер, Темное дело в архивах поднял, Чтобы восстал бунтующий Питер, Вросший в гранит и всосанный в отмель. Он приказал: «Раскрывайся настежь, Юность былая, ярость былая! Что ты темнишь и глаза мне застишь, Обло, озорно, стозевно, лаяй?» Он рассказал о самосгоранье Русских юношей в пламени зарев: Свадьбу справляли с гибелью ранней Гордый Печорин, дерзкий Базаров. А между тем подспудное дело Шло, как бывало, немо и грозно, Не истлевало и не хладело, Не застывало казенной бронзой. Так, не ища дешевых ответов В лепете многотиражных книжек, Русский историк, горя отведав, Правое поднял, лживое выжег. Эта работа шла понемногу В библиотеках и в чистом поле, С жизнью об руку, с временем в ногу, В песнях застольных и в стонах боли. Эта работа сегодня длится, Нет ей конца и в двадцатом веке. Подняты к звездам юные лица. В дальнюю даль зарублены вехи. 1974, 1975 258. НЕ НАУКА
История — это воскрешение.
Жюль Мишле Ты как любовь, история! Ты мука И радость для пытливого ума. Ты что угодно — только не наука, Не пыльные, прочтенные тома; Не мертвая Помпея, не Пальмира, Не спекшаяся в жидкой лаве мышь. На всех путях и перепутьях мира Ты грозами весенними гремишь. Встань во весь рост, гляди в живые лица, В загадочные действия людей, Осмелься их весельем веселиться, Их горькими заботами владей. Рифмуй куплет, малюй плакаты ярче, Расти, опара, на живых дрожжах, Тощай и бедствуй на пайковом харче, Всем сострадай, рыданья не сдержав. Всё пригодится, всё тебе на благо, Всё ты вплетешь в сверкающую ткань. Запенься же морской соленой брагой, Шей и пори, мни глину и чекань! Как под тобою почва благодатна! Как над тобою Млечный блещет Путь! Чем хочешь будь — Вергилием у Данта, Голубкой у Пикассо, — только будь! Я твой слуга, но критике подвергнусь, Как интеллектуал-интеллигент, За то, что защищаю достоверность Недостоверных мифов и легенд. 1975 259. КОНЕЦ ВЕКА
Осталось четверть века — и простится Земное поколение с двадцатым. Погаснет век, сверкавший нам Жар-птицей. Но, черт возьми, куда же до конца там! Хоть и не пьян — а море по колено. Хоть и не трезв — а вырастил потомство. И, письма рассылая по вселенной, Он понемногу раздвигает дом свой. Не подражает медоносным пчелам И впрок шестиугольных сот не строит. Дороге — бездорожье предпочел он И по кривой летит как астероид. Куда? — Хотя бы к черту на кулички, В открытый космос, в черный бархат стужи, Там люди жаждут братской переклички И чуда ждут, стянув ремни потуже. Как будто бы средневековый прадед Перегрузил наш век воображеньем. И зябнущего старца лихорадит: Кого на ком еще мы переженим? Наивный, добрый, легковерный кафр, Малюет он абстрактные полотна И небоскребами лихих метафор Все пригороды заселяет плотно. А между делом в мирозданье стройном Он разглядел опасные пробелы, — Затрясся ошарашенный астроном, Остолбенел философ оробелый. Всем репортерам измочалив нервы Морзянкой потрясающих известий, Двадцатый век, встречая двадцать первый, Не тормозит и на последнем въезде. Так не ищите же столпотворенья, Раз выдумка сбывается любая! Ведь и поэт в конце стихотворенья Гнет как попало, время огибая! 1974 260. КАМЕННЫЙ ВЕК
Как будто бы в каменном веке, в иных временах пролегли Немые, глухие, лихие пространства воды и земли. Там голые смуглые твари, над красным кремнем не дыша, Сгрудились как овцы, и стала костром их ночная душа. И кто-то уже догадался, что все-таки он человек, Но тут же исчезла догадка, и тянется каменный век. И красные оползни глины над северной серой рекой Навеки недвижные дремлют, и длится, и длится покой. И кости, и кубки, и кольца давно превратились во прах. Лишь солнце малиновым камнем пылает на голых горах. 1975 261. ДО РОЖДЕНИЯ
О чем ты бредишь, что ты бродишь, Тень меж теней, звено в цепи? Спи, человеческий зародыш, Дождись рожденья, крепко спи! Спи и потягивайся сладко… Ты ищешь маму? — Вот она! Да будет мягкою посадка Для неземного летуна! Сначала горько ты заплачешь, Смешными ножками суча. Ты ничего еще не значишь, Личинка чья-то иль ничья. Жди, человеческая завязь! Наступит жуткий твой черед, Когда, от легкости избавясь, Ты сразу вырвешься вперед И вспыхнешь в сварке автогенной, Чтобы мгновенье проблистать, Стать мукой, музыкой, легендой — А может быть, ничем не стать… Август 1966 262. «Весна от Воробьевых гор…»
Посвящается Денису Тоому
Весна от Воробьевых гор До Земляного вала Вела с чужими разговор И дальше кочевала. И дети шли с хлыстами верб По солнечным бульварам, С шарманкой шел веселый серб И с попугаем старым. И ветер был. И снег размяк, И цокало бряцанье Извозчиков. И бился флаг, Как чье-то восклицанье. И если ты посмотришь вниз — То всё в глазах поплыло… …Лет семьдесят назад, Денис, Со мною это было. 1918, 1975 263. «Дыхнув антарктическим холодом…»
Дыхнув антарктическим холодом, К тебе ненароком зайдя, Прапращур твой каменным молотом Загнал тебя в старость по шляпку гвоздя. Не выбраться к свету, не вытрясти Оттуда страстей и души. Но здесь и не надобно хитрости: Садись-ка за стол и пиши, и пиши! Пером или спичкой обугленной, Чернилами иль помелом — О юности, даром загубленной, Пиши как попало, пиши напролом! Пиши, коли сыщешь, фломастером Иль алою кровью своей О том, как ты числился мастером, О том, как искал не своих сыновей. Пиши, отвергая торжественность, Ты знаешь, про что и о чем, Конечно, про Вечную Женственность, Ты смолоду в омут ее вовлечен. 1976 264. ДРУГОЙ
Ну что ж, пора, как говорится, Начать сначала тот же путь Слегка взбодриться — лампа дрица! — И повториться в ком-нибудь. Ремонт не срочен и не скучен. Бывал же я переобучен Раз двадцать на своем веку. Бывал не раз перекалечен — И нынче, лекарем подлечен, Хоть слушателей развлеку! В чужих владеньях партизаня, Чужим подругам послужив, Чужие вынесу терзанья, Согреюсь у костров чужих. Не о себе речь завожу я, Но верю в молодость чужую, Свой давний опыт истребя. Себя играть — дается просто. Но ведь заманчивей раз во сто Играть другого — не себя! Другой — вон тот, двадцатилетний, В линялых джинсах, волосат, Меж сверстниками не последний, Кто не оглянется назад; Московский хиппи или битл, Какой ни выбери он титул, Как часто моды ни меняй, Какой заразе ни подвержен, Как ни рассержен, как ни сдержан — А смахивает на меня! 1974, 1975 265. ВЛАДИМИРУ РЕЦЕПТЕРУ
Мой друг Володя! Вот тебе ответ! Все мастера суть подмастерья тоже. Несется в буре утлый наш корвет, Несется лихо — аж мороз по коже. Поэзия с Театром навсегда Обвенчаны — не в церкви, в чистом поле. Так будет вплоть до Страшного суда В свирепом сплаве счастия и боли. Так завораживай чем хочешь. Только будь Самим собой — в личине и в личинке. Сядь за баранку и пускайся в путь, Пока мотор не требует починки. Я знаю, как вынослив твой мотор, Живущий только внутренним сгораньем, — Он сам прорвется в утренний простор, Преображенный сновиденьем ранним. Ничейный ученик, лихой артист. Любимец зала, искренний искатель, Пойми: «Du bist am Ende was du bist»[65]. Стели на стол всю в винных пятнах скатерть, Пируй, пока ты молод, а не стар! «Быть иль не быть» — такой дилеммы нету, В спортивной форме выходи на старт — Орлом иль решкой, но бросай монету! Так в чем же дело? Может статься, мы Ровесники по гамбургскому счету Иль узники одной большой тюрьмы, В которой сквозь решетку брезжит что-то… Да, это говорю я не шутя, Хоть весело, но абсолютно честно. А может статься, ты мое дитя Любимое от женщины безвестной. Я это говорю, свидетель бог, Без недомолвок, искренне и здраво. Я не мыслитель. Стих мой не глубок. Мы оба люди бешеного ндрава. И каждый этим бешенством согрет, Загримирован и раскрашен густо. Мы оба — люди. Вот в чем наш секрет. Вот в чем безумье всякого искусства! 15 февраля 1974 266. НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО
Разве ты на себя не похож, Не талантлив, не смел, не пригож, Не удачливей сверстников всех? Как же это случилось? Откуда Взгляд потухший, растерянный смех? Отвечай — отчего тебе худо? Но недвижен ты как истукан И ворочаешь винный стакан. Да и песню не прочь затянуть, Да и слез не скрываешь горячих, — Лишь бы время зазря протянуть, Позабыться, как мелкий растратчик. Никаких не бывает чудес! Где бы ни было, там или здесь, В светлом доме иль в темном лесу, Ты уснешь, ни к чему не готовясь. А для встречи я сам припасу Некрасивую вещь — твою совесть. Узнаешь? А была молода И в ответах горда и тверда, Отвечала за всё и за всех, Не смолчала в труднейшие годы… Взгляд потухший, растерянный смех… Ни отсрочки, ни спуска, ни льготы. До свиданья, прощай и прости! Я сжимаю в остывшей горсти Свое скомканное письмо, Не отправленное адресату, Не прочтенное… Время само Хоть на этом срывает досаду. 1962 267. ДОН-КИХОТ
Не падай, надменное горе! Вставай, молодая тоска! Да здравствует вне категорий Высокая роль чудака! Он будет — заранее ясно — Смешон и ничтожен на вид, Кольцом неудач опоясан, Дымком неустройства повит. А кто-то кричит: «Декламируй. Меча не бросай, Дон-Кихот! В горячей коммерции мира Ты мелочь, а всё же доход. Дерись, разъярясь и осмелясь, И с красным вином в бурдюках, И с крыльями ветряных мельниц, — Ты этим прославлен в веках. Недаром, сожженный как уголь, В потешном сраженный бою, Меж марионеток и кукол Ты выбрал богиню свою! Она тебе сердце пронзает, Во всем отказав наотрез». …………………………… Об этом и пишет прозаик, Когда он в ударе и трезв. 1969 268. НОЧЬЮ
Мы вышли поздно ночью в сенцы Из душной маленькой избы, И сказочных флуоресценций Шатнулись на небе столбы. Так сосуществовали ночью Домашний и небесный кров, И мы увидели воочью Соизмеримость двух миров, — Родство и сходство их от века, Ликующие в них самих, Когда в сознанье человека Всё проясняется на миг, Когда вселенная влюбленно И жадно смотрит нам в глаза, И наготою раскаленной Притягивает нас гроза. 1975 269. КАНАТОХОДЦЫ
Вся работа канатоходца Только головоломный танец. Победителю тут венца нет, А с искусством ничтожно сходство. Наше дело очень простое: Удержать вверху равновесье, Верить в звездное поднебесье. Как деревья, погибнуть стоя. В каждом цирке есть купол этот, Не обрушенный в прах опилок. Путь наш ясен, а нрав наш пылок, И отчаянно весел метод. Перестаньте, зрители-гости, Спорить с бедными мастерами! Посторонние в нашей драме, Обсуждать исход ее бросьте! Что бы ни было, нет вам дела До грозящей другим расплаты, Оттого что вы не крылаты И не ваша рать поредела. 1964, <1975> 270. ДВОЙНИКИ
С полумесяцем турецким наверху Ночь старинна, как перина на пуху. Черный снег летает рядом тише сов. Циферблаты электрических часов Расцвели на лысых клумбах площадей. Время дремлет и не гонит лошадей. По Арбату столько раз гулял глупец. Он не знает, кто он — книга или чтец. Он не знает, это он или не он: Чудаков таких же точно миллион. Двойники его плодятся как хотят. Их не меньше, чем утопленных котят. 1975 271. ТАК СЛУЧИЛОСЬ
Ты сбежишь от его заклинающих глаз, Ты отыщешь, куда тебе скрыться. Но постой! Если ты на других обожглась, Разве он хулиган, а не рыцарь? Ведь на Страшном суде не зачтется виной Ему жаркая, жалкая дерзость. Так случилось! Хватило минуты одной — Сразу пропасть меж вами разверзлась. Так случилось! Хватило на то у двоих Благонравья и благоразумья. Стороной пролетел обжигающий вихрь. Не сработал потухший Везувий. Вот оно как у вас напоследок идет, Будто рушится с кручи отвесной. Но какой же он сам призовой идиот, Что тебе исповедался честно! 1975 272. ВЫ ВСТРЕТИТЕСЬ
Вы встретитесь. Я знаю сумасбродство Стихийных сил и ветреность морей, Несходство между нами и сиротство Неисправимой верности моей. И вот в отчаянье и нетерпенье Ты мчишься вниз и мечешься летя, Вся в брызгах света, в радугах и в пене, Беспечное, беспутное дитя. Перед тобой синеет зыбь морская, Там злющие чудовища на дне. А над тобою, весело сверкая, Смеется злое солнце обо мне. Но ты мелеешь и с внезапной грустью, Продрогшая от гальки и песка, Бессильная, ползешь к морскому устью, Мне одному понятна и близка. 1964 273. СОНЕТ («Легко скользнула „Красная стрела“…»)
Легко скользнула «Красная стрела» С перрона ленинградского вокзала. И снова нас обоих ночь связала И развернула смутных два крыла. Но никаких чудес не припасла, И ничего вперед не предсказала. Мне сердце нежность горькая пронзала — Так сладко, так по-детски ты спала, Как будто бы вошла в хрустальный грот, Я видел твой полуоткрытый рот… Ну так дыши всё ближе и блаженней, Спи, милая, но только рядом будь! Пусть крепок сон. Пусть короток наш путь. Пусть бодрствует мое воображенье. <1975> 274. СТАРИННЫЙ РОМАНС
(Подражание)
Ты мне клялся́ душой сначала, Назвал ты душенькой меня, — Но сердце у меня молчало, Бесчувственное для огня. Ты от меня ушел в дурмане, Ужасно бледен, со стыдом, И с горстью медяков в кармане Пришел в ту ночь в игорный дом. Там деньги на сукне зеленом, А в канделябрах жар свечей. Там в каждом сердце воспаленном Гнездится алчный казначей. Ты входишь… В голове затменье… Но, глядя гибели в глаза, На карты ставишь всё именье — И сразу выиграл с туза! Что за удача! Что за диво! Удвоил ставку банкомет, Но он фортуны нестроптивой Из рук твоих не переймет. Уже вам не хватает мела Сводить подсчеты на сукне. …………………………… Ты пред рассветом стукнул смело На огонек в моем окне. Проснулась я и онемела. Казалось, всё это во сне. А ты стоял белее мела И бросил выигрыш свой мне. И сердце у меня стучало! Я ассигнаций не рвала, Клялась тебе душой сначала, А после душенькой звала. <1977> 275. ЗИМА
Зима без маски и без грима Белым-бела, слаба, не слажена, Но и таящаяся зрима, Но и молчащая услышана. Она сама полна предчувствий, Уместных разве только в юности, Сама нуждается в искусстве, В его тревожной, дикой странности Всё дело в нем! Всё окруженье Кистей, и струн, и ритма требует. Всё бередит воображенье, Торопит, бродит, бредит, пробует… А мы, теснящиеся тут же, Оцениваем дело заново, — Канун зимы, преддверье стужи, Разгар художества сезонного. 18 ноября 1968 276. В ДОМЕ
Дикий ветер окна рвет. В доме человек бессонный, Непогодой потрясенный, О любви безбожно врет. Дикий ветер. Темнота. Человек в ущелье комнат Ничего уже не помнит. Он не тот. Она не та. Темнота, ожесточась, Ломится к нему нещадно. Но и бранью непечатной Он не брезгует сейчас. Хор ликующий стихий Непомерной мощью дышит. Человек его не слышит, Пишет скверные стихи. 1975 277. ТОЛЬКО РИТМ
Остается один только ритм Во всю ширь мирозданья — Черновик чьей-то юности, Чьей-то душе предназначенный… То, что было в двадцатых годах Не достойно изданья,— Уцелело нечаянно, Сделано наспех и начерно. Чьей-то песни давнишней припев, Едкой соли крупица Под чердачными балками В хламе, в пыли разворошена. Там сверчок свиристит, Но куда же ему торопиться? О, щемящая нежность, Гремящая в горле горошина… Нет исхода у гибнущей юности, Нет облегченья. Что зачеркнуто черною тушью — Из памяти выпало. Не поможет рентген — Тщетно щупает мозг облученье: Очертанье лица Из безликого черепа выбыло. Лжесвидетели ждут, Но от них не добьешься отчета. Баста! Точка и та Продиктована горечью. А по правде сказать, Не мое это дело, а чье-то. Крепко дверь заперта К Антокольскому Павлу Григорьичу. 1976 278. ПОКОРНЕЙШАЯ ПРОСЬБА
Поэзия гипотез, Наш голод утоли: Дай заглянуть в колодезь, В черновики твои! Друг к дружке жмутся рифмы В темнице вялых строк, И проклинают нимфы Бумажный свой острог, О будущем заботясь, Куда же ты ведешь, Поэзия гипотез, Седую молодежь? Век числится двадцатым, Но в восемьдесят лет Не разглядел конца там Знакомый твой поэт. Поэзия гипотез, Твой безъязыкий гул, Неправленый твой оттиск Он в печку зашвырнул. 1976 279. ПРИКЛЮЧЕНИЯ ФАНТАСТА
Бледнеет память постепенно, Мутнеет жемчуг что ни час, Истаивает, никнет пена, По серой отмели влачась. Решают люди сытно кушать, Дела вершить, впотьмах грешить, Ужасной музыки не слушать И прошлого не ворошить. А под землею тихо роет Крот безысходные ходы. А над землею астероид, Обломок редкостной руды, Еще невидимый отсюда,— Так мал и слаб… А между тем Всю ночь звенит в шкафах посуда, Крошится камень толстых стен. О, нет! Не крот, не астероид — Честнейший в мире человек Изобретает, чертит, строит Посланье в двадцать пятый век. Вот он закуривает трубку И в яркий полдень на свечу Бросает сделанную хрупко Модель игрушки в высоту. Он знает — цели не достичь ей, Но весело играть с огнем! Есть что-то детское и птичье, Нет человеческого в нем. Но есть и праведная тяга Гранить, чеканить, мять, паять. Он не пижон и не бродяга И вещь сработает «на ять». И будет день — и брызнет снизу Вся в пламени его душа, И, как лунатик по карнизу, Шагнет он вверх, едва дыша. Оттуда не дождаться писем. Но на какой же он звезде? От тяготенья независим, Видать — нигде… Или везде! Но, может быть, дождется правнук, Что он воротится назад И на земле отыщет равных, Всю землю превративших в сад. Пришлец из космоса наладит Иных свершений чудеса. И люди спросят: «Где ты, прадед, Умища столько набрался?» Ответ отрывист и неясен — Всё, дескать, проба, пустяки… Пришлец туманом опоясан. Ему потомки не близки. Но есть в нем дерзость, как бывало, И самообладанье в том, Что у последнего провала Он встанет с крепко сжатым ртом. Узнавший ад иных галактик, Не образумится фантаст! Художник риска, а не практик, Одни загадки нам задаст. Так и не вырвавшись отсюда, Войдет он в строй земных систем. …Не зазвенит в шкафах посуда, Не искрошится камень стен… 1975 280. ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВЕСТЬ
Владимиру Орлову
Состарился в эпохе переломной Надменный денди, демон домовой. А барский дом его шестиколонный Всё так же красовался над Невой. Та женщина — Очей Очарованье — К нему являлась ночью не стучась. Он обзывал ее распутной рванью, Из-за нее стрелялся — в добрый час! Но воскресал в другую дверь — химерой И неопасной тенью… Да и ночь Неуловимо превращалась в серый Гранит и не могла ему помочь. Ссыхались, съеживались, костенели Извозчики, солдаты, гайдуки. А рядом с ним, не запахнув шинели, Шагал костлявый дух его тоски, Метался в прошлом он и в нашем веке, Документальным данным вопреки, И в смертный час ему закрыла веки Та женщина из пушкинской строки — Не Анна Керн, не в Чудное Мгновенье, Но в череде безудержных измен, В чудовищном его самозабвенье Загадочная по сей день Эн Эн. Но кем же был он, гибели избегнув, Чего он ждал в бесцельности своей, Костлявый дух безлюбых и безгневных, Зачавший столько лишних сыновей? Кем был он? Сновиденьем белой ночи? Романтиком иль книжным заритком? Для чьих необычайных полномочий С бессмертьем был он запросто знаком? Онегин ли, Печорин, или Рудин Еще скитался, по свету гоним? …Но как литературоведам труден, Как бесполезен строгий суд над ним! 1976 281. КОЛОДЕЦ
В глубоких колодцах вода холодна. Но чем холоднее, тем чище она. И. Бунин Возникает, колеблется, с воплем проносится мимо. Если просишь: останься! — то всё потерял впопыхах. То, что было когда-то обещано, — ветром гонимо. И любимая женщина не уместилась в стихах, Утверждают, что время — глубокий колодец свободы, Что в глубоких колодцах вода холодна и черна. Пусть проносятся годы и плещут подземные воды, Я бадью опускаю до самого черного дна. 1976 282. ПОГОНЯ
Ты помнишь? — скрещались под сабельный стук Червонные звери геральдики древней. Мы вышли из башни. Огонь, догорев в ней, Зализывал спешно оконный уступ, Метался под ветром… И мы понеслись по некошеным рвам, Нас вихорь от грешной земли оторвал. И вот уже в тучах погоня лихая. И корчится чертополох, полыхая, Всё спуталось. Башня. Очаг непотухший… Оленьи рога и косматые туши Кабанов… и кубки… и в кубках вино… О милая, как это было давно! И вправду ли было? Подробности быта Одни остаются, а сущность забыта. Нам незачем сниться друг другу и спать, Когда рассветает опять… Теперь мы узнаем, чем кончится сон! Был рвами когда-то пожар обнесен. Что тлело в стропилах, шатало, знобило, Что снилось тебе — это всё-таки было! И снова я молод, безвестен, один И корчусь обугленным чертополохом. Стать комьями глины — и это неплохо! Стать пеплом… А все-таки мы победим. Поэзия делает дело свое И в тщетной погоне за прошлым рожает Всё то, что грядущее воображает: Так господу богу она подражает, И только за это мы верим в нее! 1976 283. РАЗБЕРЕМСЯ
Разберемся же в черновиках и цитатах: Что оставить, что сжечь, а чего не прочесть? В чем единственный и драгоценный остаток? Ветер. Юность. Печаль… Это все-таки есть! Всё, что пахнет скандалом и ветром и льется Через край, не заботясь о низкой цене, Что поется без нот и без спросу дается, Это все-таки прочно останется мне. Это все-таки есть! По московским бульварам, Где прикинулась листьями ржавая жесть, Я пойду за своим небывалым товаром, Я найду мою тень. Она все-таки есть. 1926, 1975
